Холера. Ознакомительный фрагмент повести

«Закрыт Кавказ, горит «Аэрофлот»,
И в Астрахани лихо жгут арбузы…»
Владимир Высоцкий – «Песня про холеру».

«Астраханские врачи
в …опе денежку нашли!»
Народная частушка начала семидесятых годов.


ТЕПЛОХОД «ПАРИЖСКАЯ КОММУНА»

Это даже не рассказ, а всего лишь бусины уцелевших воспоминаний, нанизанных на тонкую нитку времени, поблекших и потёртых, но сохранённых вопреки многим обстоятельствам. Хотелось, чтобы он оказался чистым глотком после хлорированной, подобно водопроводной воде, дезинформации и многолетнего старательного замалчивания тех событий.
Рейсовый теплоход о двух пассажирских палубах основательно нагрузили сверху деревянными ящиками с помидорами и яблоками. Он заметно просел под весомым грузом, как тяжелоатлет, попытавшийся поднять штангу, явно выбранную не по его категории.  Причём настолько, что казалось, ещё немного и черпанёт воды обоими бортами поверх ватерлинии. Приди только боковая волна побольше – и беды не миновать, помидоры и яблоки достанутся речным рыбам. Да только откуда же ей взяться на здешней волжской глади в летнее совершенно безветренное утро без единого облачка в голубом разливе неба?
Те же случайные редкие и мелкие от будоражащих поверхность широкой реки моторок, водных трамвайчиков, «ракет», «метеоров» он легко и небрежно разрезал своим белым упрямым носом.
Теплоходик выглядел достаточно древним и, возможно, когда-то производил внушительное впечатление на фоне деревянных парусников, баркасов и барж, давно уплывших в прошлое. И хотя пыжился сохранять гордый независимый вид рядом с трёхпалубными собратьями, пришвартованными у туристической и семнадцатой пристаней, сразу становилось заметно, что его лучшие времена давно и безвозвратно ушли.
 Много позже знакомый работник речного порта рассказал историю этого судна. Оно оказалось техническим достижением и далеко не единственным отечественного кораблестроения в годы первой мировой войны. Да и название поначалу гордо носило монархическое вполне в духе тех лет перед самым изломом миропорядка – «Царь Иоанн Грозный». После революции и гражданской войны, сменив  несколько наименований в угоду победившему пролетариату, его украсили окончательно выбранным – «Парижская коммуна».
За десятилетия советской власти ничего подобного в стране так и не построили. Сходившие в последние годы с гэдээровских, чехословацких и венгерских стапелей  белоснежные красавцы высокомерно взирали всеми стёклами рубок и кают, имевшихся на двух или трёх палубах на убого выглядевшего рядом с ними недомерка неопределённого возраста и значимости. Слишком явно ветеран внешне принадлежал минувшему времени.
Настолько древне и отличительно смотрелся он на фоне молодых собратьев, что, казалось, приделай ему сейчас пару лопастных колёс по бокам – полностью сойдёт за одного из своих легендарных предков, с прошлого века до совсем недавней поры бороздивших воды великой русской реки под угольно-дымными шлейфами из прокопчённых труб. Только никто ещё не знал, что и эти трёхпалубные гордецы всего через несколько лет потеряют своё теперешнее величие рядом с должными вскоре появиться четырёхпалубными громадинами. А для старенькой «Парижской коммуны» и вовсе сравнение с такими красавцами станет неизмеримо не в её пользу.
Тем не менее, много лет назад добротно сработанный двигатель позволял судну без особого напряга двигаться против течения. А путь ему предстоял неблизкий – аж до самой столицы.
Под трубно-бравурные звуки «Прощания славянки» тяжелогружёное, хотя и пассажирское судно плавно, не без некоторой поначалу натуги рассталось с берегом. Всё чаще в такие моменты повсеместно звучала более подходящая и задушевная «Как провожают теплоходы» в исполнении сладкоголосого Эдуарда Хиля. Но здесь и сейчас новая песня ещё не заменила известного марша для проводов и прощаний, написанного несколькими годами раньше, чем спустили на воду самого «Царя Иоанна Грозного».
За кормой уплывала широкая асфальтированная полоса набережной с почётным караулом бетонных столбов с фонарями и зелёной стены парка семнадцатой пристани.
Но этот небольшой неспешный трудяга имел одно немаловажное преимущество перед смотрящими на него свысока более продвинутыми потомками. Билеты на двухпалубный рейсовик продавались по несравнимо низкой цене, нежели на такие же более комфортабельные трёхпалубные, не говоря уже про ходившие чисто туристическими маршрутами.
Потому-то Максим и оказался именно на этом теплоходе, отправившись с матерью в гости к её подруге по институту, давно перебравшейся жить и работать в Москву. Четырёхместное помещение второго класса на нижней палубе пришлось делить с двумя незнакомыми тётками. Из их каюты прекрасно смотрелись проплывавшие мимо берега, заросшие ивняком и не скошенной травой, на которых время от времени попадались пасущиеся стада коров. Гораздо хуже приходилось тем, кто занимал самые дешёвые места в третьем классе, почти в трюме. Из маленьких круглых иллюминаторов над водой многого не увидишь.
Впрочем, до самого Волгограда смотреть особо оказалось не на что. Да и зелень Нижнего Поволжья имела довольно блеклый привычный глазу оттенок, и постепенно приобретала более насыщенный цвет только по мере продвижения на север. Ничего удивительного, сказывалось южное безжалостное солнце и сухой резко континентальный климат Прикаспийской впадины. Виденное сейчас на берегах с борта теплохода великолепие растительности представляло собой лишь оазисы, вытянутые по рукавам Волги с её разветвлениями. Эти животворящие артерии со всех сторон окружали невидимые отсюда пространства степей, переходящих в полупустыню и настоящую пустыню с песчаными барханами. Там произрастали в основном различные солелюбивые травы, со скрытой от глаз подземной корневой частью, превосходившей видимую на поверхности в десять-двадцать раз.
Впрочем, за исключением завтрака, обеда и ужина в теплоходном ресторане – комплексное питание со скидкой входило в стоимость билетов, Макс старался всё время проводить снаружи, благо погода к тому располагала. Но сколько ни высматривал по сторонам, ничего особо интересного, кроме нескольких сараюшек или стад разного рогатого скота заметить не удавалось. На казённом складном алюминиевом стуле, который он успел застолбить, не спеша перечитал два прихваченных в дорогу номера еженедельника «За рубежом». По одному за день, чередуя чтение с разглядыванием проплывавших мимо берегов. Теперь он был в курсе текущих происков империалистов и самых новых достижений мировой научной мысли. С переменным успехом сразился в шахматы с искавшим достойного партнёра пожилым пассажиром. Но потом предпочитал всё же кампанию ровесников, если им не хватало шестого для подкидного дурака. Словом, первое время по понятиям Максима на теплоходе царила скука смертная.
Зато после Волгограда пошло разнообразнее и веселее – каждый день новый город. С крупными за время многочасовой остановки можно было успеть познакомиться поближе, нередко даже экскурсии от пристани предлагались. Только Максим предпочитал не ходить с раскрывшей рот публикой за гидом, грузившим всякими ненужными сведениями. Впечатлений от увиденного и так хватало, даже не всё запомнилось.
Самой широкой, на его взгляд, Волга оказалась в Горьком, впечатлили мощные стены и башни Нижегородского кремля. Куйбышев предстал бестолковым скопищем хаотично снующих толп и транспорта на улицах.
Больше других понравился Ярославль, хотя по численности населения уже перегонял Астрахань, но воспринялся гораздо более компактным и аккуратным.  Кремль его с куполами соборов выглядел миниатюрнее и красивее, чем в других увиденных до того волжских городах. К удивлению Максима, за два-три часа на улицах Ярославля он увидел больше симпатичных девушек, чем за всё время в более густо населённых Горьком, Куйбышеве и Волгограде. Определённо, на его вкус здешние девчонки смотрелись внешне гораздо красивее своих ровесниц всего Поволжья, не считая родного города. Ну, с Астраханью это объяснялось смешением кровей разных народов, а вот что привело к такому результату в Ярославле – навсегда осталось для него загадкой.
Почти везде, где швартовалась «Парижская коммуна», встречали стоящие вдоль набережных железные лотки с навесами, с таких в Астрахани обычно продавали мороженное. Сейчас прибывавших транзитом пассажиров манили выставленные на них батареи бутылок с дешёвыми креплёными винами. «Плодово-ягодное», «Лучистое», «Анапа», «Рубин», портвейны с двухзначными номерами. Никуда не надо бегать и искать, так сказать, наглядная забота о народе.
– Пароход из Астрахани пришёл! – вдохновляющая весть летела на невидимых крылышках от одного прилавка к другому и дальше, пока не затихала в дальнем конце их длинной череды. Не хватало только криков «Ура!» и чепчиков, подбрасываемых в воздух, которые вполне уместно дополнили бы широкие улыбки продавщиц. Работницы торговли в расчёте на скорое перевыполнение плана продаж радушно встречали целеустремлённо сходящих на сушу водных путешественников.
А те, прежде всего, торопились сделать необходимые запасы на ближайшие день-два. Ничего удивительного в том совершенно не усматривалось. На всех пассажирских теплоходах, курсировавших по Волге, алкоголь продавался исключительно по ресторанным наценкам.
С момента разлуки «Парижской коммуны» с причалом семнадцатой пристани в Астрахани на её борту находился полусамодеятельный вокально-инструментальный ансамбль. Три гитариста и ударник направлялись на гастроли куда-то в верховья Волги. Каждый вечер они вытаскивали свою нехитрую аппаратуру, две колонки с усилителями и «кухню» из трёх барабанов с тарелками на кормовую площадку второй палубы, разматывали провода и начинали репетицию. Играли они не шибко мастерски, но довольно сносно, все незначительные огрехи гитар заглушались грохотом не джазового, а вполне рокового барабанщика к полной радости присутствующих.
Фактически они устраивали полновесные бесплатные концерты к удовольствию не только молодёжи, но и гораздо более почтенной публики. Главным оказался не уровень их исполнения, а пёстрый репертуар, лишённый обычного однообразия и угождавший самым разным вкусам. Вряд ли такие вещи им разрешили бы играть где-то на гастролях. Но здесь не оказалось ни худсовета, ни представителей областной филармонии, и ребята отрывались от души по полной программе.
Вполне ожидаемо они начали разогрев с известных антоновских песен, без которых не обходилась ни одна танцплощадка страны. Их дополнили «Пароход, белый-беленький» и «Ты у меня одна». Однако дальше к удивлению и восторгу Максима прозвучали безошибочно узнаваемые с первых аккордов две-три ранние битловские вещи. А следом уже совершенно неожиданно пошёл известный медлячок Энималз «Дом восходящего солнца» с русским самопальным текстом: «Ты опять в зубах травинку держишь, голову чуть набок наклоня…». Его сменил бешеный ритм американских Манкиз, от которого уже никто не смог спокойно устоять на месте.
Максим приходил на корму не ради танцев, да и особо привлекательных девушек он тут пока не увидел. Была ещё одна важная причина, по которой он не собирался подыскивать себе временную подружку, ему и одному было пока неплохо. Три месяца назад он познакомился с симпатичной ученицей девятого класса. Сначала они встречались по субботам и воскресеньям, оказалось настолько интересно проводить время вдвоём, что задействовали вечера по средам. Как она ему ни нравилась, но Максим всё больше замечал, что старшеклассница Наташа начинает занимать в его жизни слишком много места, превращается не то в привычку, не то в болезненное пристрастие. И это его всё больше беспокоило. Когда подвернулась возможность поехать в Москву, он сразу воспользовался, рассчитывая за это время спокойно разобраться в своём отношении к Наташе, проверить, насколько сможет обойтись без неё. Возможно, идея изначально оказалась совершенно идиотской, потому что уже здесь на теплоходе он начал по ней всё больше скучать.
Сейчас ему нравилось, как неизвестные ребята смело наяривали на своих инструментах то, что им самим хотелось, поскольку никто сейчас на них не давил и не указывал, что можно и следует исполнять. На теплоходе они почувствовали себя свободными от опеки администраторов и играли исключительно в своё удовольствие. Их заразительная энергетика позволяла забыть о полулюбительском уровне и снисходительнее к тому относиться. Тем более, никакая конкуренция им не грозила, они оказались здесь единственным ВИА.
После самодеятельных танцев, против которых не возражали ни капитан, ни команда, музыканты собирали свой реквизит и удалялись в свою каюту. А молодёжь поднималась на самую верхнюю палубу – несколько компанейских девчонок и с десяток ребят, включая Максима. Все они оказались примерно одного возраста с небольшим различием. Там уже привычно располагались на ящиках с яблоками и помидорами, появлялась захваченная в путь полая гитара Апрелевского завода, под её негромкое треньканье кто-то напевал знакомые с детства дворовые песни.
Если вдруг возникали струнные звуки мгновенно узнаваемой мелодии битлов – то воспринималось музыкальной молитвой, преодолевшей границы и отгороженность от большого мира и объединившей всех, кто сейчас собрался тут, посредине широкой реки.
Двух трёх бутылок вина и пачки сигарет, пущенных по кругу, хватало на весь остаток вечера. Пили по глотку, не торопясь, просто для поддержания компании, а больше и не хотелось. Дармовая закуска в избытке находилась под рукой. Стоило отогнуть верхнюю или боковую дощечку от ящика, и вот на тебе – хочешь крепенький пикуль, наиболее пригодный для транспортировки, хочешь – астраханское яблочко, вовсе не сорт яндыки для скорейшего употребления и быстро сходивший недели за две. В общем, не богато, но какой-то всё же выбор, да ещё и бесплатный. Бери сам и угости соседку или соседа.
На открытой верхней палубе, не предназначенной для прогулок пассажиров, а теперь и занятой грузом, было прохладно. Лёгкий ветерок из-за движения теплохода сдувал редких мошек и комаров, которые тогда ещё не стали бичом здешних мест из-за настроенных плотин, хотя и приближались к тому с каждым годом. Мимо проплывали тёмные берега с редкими электрическими огнями, то тут, то там в ночи тепло и маняще светились редкие костры рыбаков.
 Выше Волгограда на берегах с каждым днём появлялись признаки более бодрой жизни вместо унылых пейзажей Низовой Волги. Никто никуда не торопился. Было здорово вот так вповалку полулежать в полумраке на ящиках, смотреть на светящиеся неяркие огоньки рубки, встречных бакенов и редких строений на берегах. Подпевать самодеятельному барду или просто слушать знакомые или незнакомые напевы. Иногда для разнообразия включали принесённый кем-то транзисторный «Океан», послушать на БиБиСи «Севооборот» Севы Новгородцева или час рок-музыки по «Голосу Америки». Здесь отсутствовали городские глушилки, и на коротких волнах ловилось без помех. А про музыкальное радио Монте_Карло на средних и говорить нечего – чуть ли не студийное качество. От города к городу состав собиравшейся компании незначительно менялся, кто-то сходил, кто-то садился на теплоход. Но парень с «Океаном» стойко оставался, как и Максим, до самой Москвы.
Вот по его-то приёмнику в один из вечеров на верхней палубе уже за Саратовом, ближе к Куйбышевскому водохранилищу они услышали ошеломительное известие на короткой волне русской службы БиБиСи. Новость убедительно прозвучала в сводке, резанув уши знакомым названием:
–  В астраханских трущобах вспышка эпидемии холеры!..
И никаких подробностей. Только пояснили, что выявлены случаи заболевания. Довольно обидно прозвучало для астраханца такое определение родного города, да ещё на весь мир. Но, если подумать… До сих пор полумиллионная Астрахань оставалась большей частью деревянной, городом с сохранившейся дореволюционной застройкой. Начавшие возводиться с 50-х годов кирпичные, а затем крупнопанельные дома далеко не поменяли общую убогую картину и пока смотрелись, скорее, как исключения на общем унылом фоне. Возможным обещанием лучшего будущего для проживающих безо всяких удобств.
Во время наступления фашистов на Сталинград её бомбили всего два или три раза, причём бомбёжки были неинтенсивными, скорее для острастки. Иначе две-три прицельно брошенные зажигательные бомбы могли выжечь половину города, который немцы намеревались взять сохранным для дальнейшего использования. Они рассчитывали, что после падения города Сталина южный сосед свалится к ним в руки, спелым яблочком с ветки. Другое дело Сталинград, ставший для них главной целью наступления летом 1942 года. После варварских бомбёжек и боёв за каждый квадратный метр в городе не уцелело ни одного строения, даже от единственного, превращённого потом в мемориал дома геройского сержанта Павлова остался лишь опалённый остов с выбитыми окнами.
Если посмотреть на карту, то захват Астрахани представлялся более логичным для перерезки пути снабжения центра России бакинской нефтью. Но удар по Сталинграду преследовал и другие цели, казавшиеся куда важнее фашистскому руководству. Город Сталина виделся символическим оплотом после Москвы всей советской обороны. Его взятие означало бы крупнейшую идеологическую победу в войне.
Имелись и другие мало кому известные соображения. Близлежащие к Сталинграду территории представляли в глазах склонных к мистицизму нацистских лидеров во главе с фюрером своеобразный центр эзотерических сил. Так им было прекрасно известно, что расположенная южнее гора Богдо, очень условно так называемая с высотой всего в полтораста метров, является священным местом для буддистов. И не только это. Словом, никакой альтернативы удару по Сталинграду немецким командованием, похоже, не рассматривались. Как бы то ни было, но Астрахань оставалась городом, сохранившим и спустя четверть века после Победы деревянную застройку дореволюционных времён.
Максим проживал с дедом, бабушкой и с их дочерью – его матерью, в двухэтажном здании бывшей полицейской управы в самом центре. На этой же улице в двух кварталах в сторону кремля располагался обком партии, а совсем рядом драматический театр. Булыжную мостовую, пересекавшую её под прямым углом и отделявшую дом Максима от театрального общежития, залили асфальтом к 400-летию города. Максим пошёл тогда в первый класс.
В построенной ещё в прошлом веке каменной двухэтажке теперь размещались полтора десятка семей. Наружными окнами она выходила на Морской сад с памятником морякам гражданской войны, отделённый от неё проезжей частью центральной улицы. При взгляде на здание Максима из этого сада или сквера лицевой фасад очень сильно напоминал архитектурным стилем известный дом Ленина в Горках с колоннами, то есть смотрелся с этой стороны очень даже представительно. Его иногда подкрашивали – по этой дороге со стороны железнодорожного вокзала случалось и высоким гостям из Москвы проезжать. Но вид задней, выходящей во двор облупленной части им бы уже ни за что не показали.
Только лет десять, как в квартиры дома провели водопровод, до этого единственная общая колонка находилась во дворе. Примерно тогда же протянули газовые трубы и поставили четырёхконфорочную плиту с листом асбеста на стене, который, как потом оказалось, представлял немалую опасность для жильцов. Паровое отопление оставалось мечтой. До сих пор печки у всех топились дровами, запасаемыми каждый год с осени в деревянных сараях. Максим любил их колоть особенно в мороз, когда они с громким стуком легко разлетались надвое под наточенным колуном. Здорово было смотреть, как они горят в печи, и помешивать их кочергой! Одну зиму попробовали топить антрацитовым углём, вроде бы дешевле, но от сильного жара чугунные колосники потрескались, и пришлось от этого топлива отказаться.
Деревянная уборная на шесть кабинок, продуваемая через щели всеми ветрами, а зимой ещё и присыпаемая сверху через них снегом, возвышалась во дворе над помойной ямой, в которую сливали нечистоты. Неподалёку раскорячился убогий курятник из подгнивших досок наподобие избушки бабы Яги только без курног, с приткнувшимся загончиком под натянутой сеткой. А над одним из сараев по соседству высилась фанерная будка голубятни с высоким шестом и поперечной жердиной над ней.
К длинному коридору первого этажа с охваченными вьюнами колоннами примыкали огороженные штакетником палисады с мальвами, подсолнухами, кукурузой и прочей бесполезной зелёной растительностью, в которой совершенно по-шпионски иногда проглядывала  конопля. Бодрый и наглый петух будил по утрам своим настырным кукареканьем, куры постоянно склочно кудахтали. А высоко над электрическими проводами, натянутыми со стороны улицы на деревянные столбы, как гитарные струны на колки, высоко в небе почти каждый день кружила голубиная стая.
Так и получилось, что в одной фразе забугорного голоса, как бы обидно она не прозвучала на слух для астраханца, далась ёмкая характеристика  городу, в котором родился и жил Максим.
Но не это показалось главным. Про холеру сообщили как бы мимоходом, словно она представлялась чем-то отдалённым, вовсе не опасным и незначительным. Разумеется, не ЧУМА, например, остававшаяся паническим напоминанием истории. Максим вовсе не подумал тогда, что эта полузабытая болезнь, передающаяся только с водой или пищей, может чем-то серьёзно угрожать им.
Позднее выяснилось, что «Парижской коммуне» повезло – теплоход оказался последним успевшим проскочить из Астрахани до карантина. Уже вышедший следом спустя всего несколько часов задержали в Волгограде, а всех его пассажиров отправили на обсервацию.


В МОСКВЕ

Последние часы тянулись томительно медленно, поневоле многие пассажиры начинали подозревать, что прохождение «Парижской коммуны» по каналу Москва-Волга специально затягивают. Возможно, в верхах решали и никак не могли решить, что делать с теплоходом из холерной Астрахани да ещё с грузом помидор и яблок?
Даже, когда вышли на простор Химкинского водохранилища, скорость продолжала оставаться черепашьей. К пристани северного речного вокзала столицы близко не подошли, покрутились в нескольких сотнях метров в виду его здания и бросили якоря. Никаких объявлений по теплоходному радио не последовало, вообще никому никто ничего не объяснил. Похоже, начальство на верхних уровнях продолжало ломать головы, как поступить с опасным судном. Поползли тревожные слухи, что теплоход со всеми пассажирами поставят на недельный карантин на этом самом месте.
Сначала Максим с интересом разглядывал необычное здание вокзала, явно возведённое в довоенные годы. Похоже, архитекторы задумывали его, как двухпалубный пассажирский теплоход с арочными проёмами на обеих палубах. И определённо такого сходства достигли. Над плоской крышей возвышалась четырёхгранная башня-мачта, на каждую из плоскостей которой выходил круглый циферблат часов. Её венчал внушительный многометровый шпиль с огромной рубиновой звездой на конце. Позже на суше осмотрев вокзал со стороны Ленинградского шоссе, Максим решил, что он сильно напоминает и павильоны ВДНХ, построенные в сталинские довоенные пятилетки. Но за  время неопределённого ожидания вид речного вокзала, к которому, судя по всему, их решили сегодня не допускать, успел опостылеть до невозможного.
Только через шесть часов к по-прежнему стоявшей на якоре «Парижской коммуне» приблизилась красно-чёрная мусоросборная баржа, и все до единого ящики с овощами и фруктами с помощью кранов отправились в её вместительный трюм. Часть швыряли матросы из команды, чтобы быстрее закончить с предписанной процедурой. И то, что некоторые в щепки разбивались уже об железо баржи перед тем, как провалиться в её ненасытное нутро, похоже, совсем никого не беспокоило.
Капитан объявил, что никого не выпустят на берег, пока пассажиры не сдадут имеющееся у них съестное, в том числе арбузы, дыни, овощи, фрукты-ягоды. На консервы и фабричные упаковки продуктов такое требование не распространялось.
К этому времени знакомый по ночным посиделкам на верхней палубе заверил Максима, что возбудители холеры сохраняются на кожуре немытых плодов от силы 5-6 дней, а на прямом солнце и того меньше. Это очень походило на правду. Изучать микробиологию Максиму предстояло только на следующем курсе. Выходило, варварская операция уничтожения продуктов сильно отдавала полным кретинизмом. Он обменялся с несколькими встреченными на палубе ребятами из их же компании московскими номерами телефонов и адресами, прекрасно зная, что никогда больше с ними не увидится. Но такое отвлекло от тягостного ожидания, да и время помогло скоротать.
У Максима с матерью оставался запас крепких помидорин  в двух авоськах, расчётливо взятых в дорогу ещё зелёными и только теперь начавших краснеть и приготавливаться к употреблению. Ими намеревались угостить семью московской подруги, теперь, скрепя сердце, пришлось отправить вслед за остальными астраханскими дарами. Но вот арбуз небольших размеров, который стойко берегли весь долгий путь, как истинно астраханский гостинец,  Максим ни за что не захотел отдавать на казнь вместе с прочим. Очень удачно круглый полосатик вписался в их чемодан, даже бока почти нисколько не выпячивались. С ним туда же спрятались несколько чалок сушёной воблы, завёрнутых в полиэтиленовые мешочки.
После того, как верхнюю палубу полностью очистили от груза, а пассажиры в принудительно-добровольном порядке избавились и от своих запасов, насытившаяся баржа довольно заурчала двигателем и отошла. Больше никакого движения вокруг не происходило ещё с час. Опять поползли зловещие слухи о карантине.
Когда «Парижская коммуна» наконец-то подняла якоря и неуверенно поползла в сторону Химкинского вокзала, все восприняли это с облегчением и вздохнули свободнее.
Однако, после швартовки к причалу, сойти на сушу дали не сразу и только после тщательной проверки документов с билетами, переписи адресов, по которым прибывших искать в Москве, и досмотром личных вещей. Тем, кто припрятал продукты в сумках, авоськах и пакетах, пришлось с ними немедленно расстаться, иначе не выпускали. Максиму повезло – по запертым чемоданам не рылись, и милиционеры с медиками в помятых за день не совсем уже белых халатах отстали после отметки в бумагах. Он и так во всю старался нести свою ношу, делая вид, будто набитый чемодан совсем не тяжёлый. И ему это отлично удалось.
Со следующего дня каждое утро почти точно в 9.00 к ним на квартиру являлась озабоченная медсестра средних лет при халате и шапочке, с порога спрашивала, как они себя чувствуют, как стул, нет ли тошноты или головной боли? Измеряла температуру ртутным градусником и делала запись в своём талмуде. На этом обязательный осмотр оканчивался, и проверяемые предоставлялись сами себе до следующего контроля. Ещё при высадке в Химках Максима с мамой предупредили, чтобы они находились ежедневно с утра по указанному ими адресу. В случае нарушения, их могли немедленно отправить на обсервацию. Это слово казалось незнакомым и не сулившим ничего хорошего. Проверочные визиты продолжались пять дней, после чего прекратились. А там уже время подошло собираться назад.
Максиму нравилось кататься в московском метро, в летнюю жару туда можно было спуститься в поисках прохлады, иногда уже не находимой и там. И то – жарой в столице считалось 28-32 градуса по Цельсию, чуть больше представлялось чем-то запредельным, катастрофой редко случавшейся. Тридцатиградусной жары вполне хватало, чтобы начинал плавиться асфальт на улицах, да и дышать становилось невозможно от неподвижно повисающих в расплавленном воздухе автомобильных выхлопов. Но Макс-то прекрасно знал, что такие градусы нечто вроде лёгкой разминки для его родного города, где летом не редко и за сорок заходит при запредельной сухости воздуха. Не зря же летом, чтобы не ужасать население, никогда не обнародовали показатели относительной влажности.
Московское метро всегда оставалось для Максима любимым транспортом столицы. Он привык, что в его мчащихся вагонах люди почти никогда не общаются между собой. Многие читали книги, газеты, журналы, хотя Макс из статьи в популярном журнале хорошо знал, насколько чтение на ходу вредно для глаз. Из-за тряски и покачивания фокусное расстояние до читаемой страницы постоянно менялось, что вызывало напряжение глазных мышц. Они растягивались и ослабевали из-за частых сокращений, а там и близорукость с очками недолго ждать.
Но в этот приезд уже в первые дни ему неоднократно пришлось стать невольным слушателем оживлённо обсуждаемых в подземном и надземном транспорте поразительных вестей из Астрахани. И хотя холеру уже обнаружили в Батуми,  Керчи, Одессе, почему-то больше всего говорили про город Максима. Может быть, это объяснялось тем, что астраханцы намного чаще уроженцев упомянутых краёв ездили в Москву? А немало их и вовсе перебралось сюда на постоянное жительство.
– Люди падают замертво прямо на улицах, их сразу на месте складывают штабелями!
– Над Астраханью стоят чёрные столбы дыма – повсюду трупы не успевают сжигать…
– Над городом каждый день летают военные вертолёты, солдат везде понагнали видимо-невидимо …
– Жуть просто, что творится: никого из домов не выпускают – полный карантин. На улицах ни души!
– Магазины-то там все позакрывали, продукты строго по карточкам…
Неизвестно, откуда брались или кем придумывались эти жуткие новости, отыскать анонимных сказочников, видимо, представлялось такой же невозможной задачей, как найти неизвестных, никогда никем не виденных авторов неисчерпаемых анекдотов. Народное творчество, блин… Некоторые психологи объясняют появление подобных страшилок тем, что обычно люди с их помощью намеренно накручивают себя всякими ужасами, чтобы потом, когда в действительности они не подтвердятся, испытать кайф от возникшего при этом избытка положительных эмоций.
Но все вокруг, похоже, серьёзно воспринимали авторитетно излагаемую чушь, да ещё и прислушивались с нетерпением в ожидании дальнейших подробностей. А почему бы и нет, раз по радио и телеку ничего не говорят? Даже если заведомо враньё голимое, то всё равно хоть что-то наверняка правдой окажется…
Хотя Максим знал после телефонного разговора с домом, что всё услышанное почти полный бред, но как-то муторно и неуютно на душе становилось после такого. Разве бывает дым без огня? Астраханская холерная тема в метро, да и не только там, стала одной из самых популярных. Только гордости за столь сомнительную известность родного города среди москвичей у Максима не возникало.
В остальном в Москве всё оставалось по-прежнему, ну, может, картонных стаканчиков для кофе и напитков повсюду прибавилось вместо стеклянных.