Мысли

   Сидя в автобусе, метро или электричке ты постоянно погружаешься в свои мысли. Раньше внешний мир не мог навредить тебе в этом неприступном убежище. Под этим колпаком из одностороннего стекла ты мог дать себе передышку и оценить обстановку снаружи холодно и непредвзято. Но мысли – штука очень сложная. Они в этой своей сложности бывают чертовски похожи на вещества. Попервой думаешь: «Это нужно мне лишь, чтобы выкарабкаться. Потом – сразу на чистую.» Но, как и в случае с последними, спрыгнуть с этого поезда получается далеко не у всех и не всегда. И уже через какие-то пару лет, каждый день, взахлёб и без малейшей возможности остановиться ты, как заправский, уж точно не вертолётный нар, гоняешь гиперактивные и искажённые образы и воспоминания, давно ушедшие от своего прямого назначения: хоть как-то помогать в жизни, по вене за ближайшим гаражом или трансформаторной будкой в надежде на то, что когда-нибудь сможешь получить то, зачем пришел в эту карусель – избавление.

   В это время всё ломается. Нездоровые ассоциации всем скопом дружно и весело лезут в голову, но ты уже не в силах им противиться. Порой пугающие выражения застывают на лицах людей из толпы. Неправильные. Непереносимо жуткие и пробирающие до мурашек. Тут даже хорошие оплеухи себе – любимому или что-то в этом роде не всегда помогают. Всё реально и нереально одновременно. Привкус стекловаты на губах и безумие в красных глазах. Перекошенные морщинистые физиономии стариков сменяются на не менее мерзкие рожицы детей, скулящих от того, что их необъятная родительница не включила им очередную дегроидную передачу, где у ведущего рот открывается так, словно он и не прикреплён ничем, издавая нечленораздельные громкие и режущие слух звуки. Мелькает и молодняк этого ужасающего и вместе с тем жалкого племени: расфуфыренные и держащие за холодные руки своих самок однодневок, которых и описывать-то грешно. Ещё отвратительнее бывает, если эти скрученные твари обращаются к тебе, буквально проводя по нервным окончаниям тупой, ржавой вилкой, коверкая слова, говоря на своём богомерзком языке звуков, порождаемых на свет голосовыми связками и смердящими пастями со множеством кривых зубов. В общем кроме, как цирком уродов этот театр абсурда не назовёшь. Но самое страшное – это после всего подойти к зеркалу и увидеть там подобного этим – описанным выше, измождённого, с чернющими кругами под пустыми глазами, со страшной высохшей непонятно от чего кожей, готовой вот-вот рассыпаться, оголяя кости, гуманоида, давно потерявшего человеческий облик из-за дрянных книжек какого-то ушастого не-то немца, не-то еврея. После такого жизнь саднит и не можешь ты почувствовать себя счастливым хоть на секундочку, ибо отдых – уже не отдых и бодрствование таковым тоже не назовёшь.

   Когда спокойствие уходит, существование превращается в череду кошмаров, идущих плотнёхонько один за одним без каких-либо зазоров и щелей. Хорошо, когда мир плохой, а ты герой – это называется романтикой. Но в том случае, если на этом экране битый пиксель – ты, становится как-то не по себе. Начинаются бесконечные обвинения в свой адрес по поводу и без, приводящие к ещё более плачевным последствиям хотя-бы в виде тотальной неуверенности в том факте, что сможешь выкарабкаться и прожить ещё хоть один день на этой грешной тверди.

   И как-бы в подтверждение этих обвинений, до дома ты хлюпаешь по уже растаявшей мокрой и грязной каше, которая только утром была белым снегом, при том, что дело происходит за неделю до праздника, называемого инопланетянами с твоей планеты Новым, мать его за ногу, годом. Поэтому по приходе в свою берлогу ты сядешь и будешь долго писать о том, как тебе нелегко живётся на белом свете и, быть может, что-то и удастся состряпать на бумаге из твоих обрывков зависимостей называемых высокопарным словом «душа». Кто знает?