Шаляпин

Невзрачная серая с чёрными подпалинами дворняжка ощенилась в конце зимы сразу шестью кутятами. Крупными, головастыми, лобастыми, с окрасом от бежевого до чёрного. Совершенно не похожими на пегую с длинной свалявшейся в колтуны шерстью мать-невеличку.
Видимо, все они выдались в папашку. Где уж она нашла такого красавца и как подошла ему своим форматом – представлялось загадкой. Лапки у них вышли соразмерными сбитым тельцам, крепкие, когтистые, не по-дворняжечьи мощные.
Место для своего выводка она обустроила под проходящей верхом массивной трубой теплоцентрали позади облезлых железных гаражей. Всего в десяти-пятнадцати шагах от двери парадного с асфальтированной дорожкой до проезжей трассы. Поэтому бегать за жрачкой ей не приходилось – выходившие из сквозного подъезда жильцы ежедневно прикармливали её разными вкусностями.
Щенята быстро подрастали и вскоре уже добродушно со смешно виляющими хвостиками тыкались в ноги прохожих. Да вот беда – сюда же к подъезду беспрестанно парковались и отъезжали автомобили. Сначала исчез первый из шести, вряд ли кто-то забрал его к себе домой. Если не задавили прямо тут же неподалёку от дома, то сам несмышлёныш выбрался на проезжую часть, где его и сбили проносившиеся мимо на скорости машины. Через какое-то время пропал второй, мать по-прежнему кормила молоком и вылизывала оставшихся крупневших не по дням, а по часам братьев и сестёр.
Но однажды и её самой не оказалось в сделавшемся привычным для здешних жителей лежбище. Вряд ли она вот так внезапно могла бросить детёнышей и отправиться за новыми приключениями. Да и кормили её тут неплохо. Наверное, её постигла участь пропавших сосунков. Хорошо ещё, остальные уже могли обойтись без материнского молока, а жильцы теперь кормили их из рук. Малыши быстро догнали ростом свою исчезнувшую мать, только теперь их оставалось всего трое. Ещё один успел последовать за матерью-дворняжкой и двумя братьями. Если и его сбил автомобиль – дворники быстро убрали с глаз трупик кутёнка. А следов крови нигде не осталось.
Пока собачки оставались невеликими, некоторые из прохожих грубо пинали ногами ласкающихся к ним шенков. Но когда сиротки вымахали, превзошли размерами родительницу, подобные злодеи начали опасаться возможного ответа четвероногих зубастиков.
А потом их осталось только двое. Ещё один братишка исчез без следа, как и предыдущие. И хотя их не раз пытались переманить во двор или хотя бы завести за железную дверь с кодовым замком под лестницу в подъезде, пара уцелевших упорно отказывалась покидать осиротевшее и ставшее для них маленьким семейное гнездо.
Но одним тёплым солнечным утром вымахавшего с доброго волка щенка с гладкой светло-коричневой шерстью жильцы увидели уже во дворе, отличного окрасом братишки рядом с ним уже не оказалось. Он долго ещё не осмеливался уходить от подъезда, с другой стороны которого прошли дни его щенячьего младенчества. Не сознавая своего приобретённого размера и силы, этот собачий переросток укрывался в кустах возле парадного. Он старательно прятался от глаз всякого незнакомого прохожего и держался подальше от  автомобилей, приезжавших и отъезжавших невдалеке с асфальтированной площадки.
Случилось так, что всякий его кормящий норовил назвать по-своему. Люди в сходившихся под острым углом пятиэтажках мало общались между собой. Отчасти это объяснялось тем, что одну сторону этого угла образовывал длинный многоквартирный дом гостиничного типа с коридорной системой, где постоянно менялся состав жильцов. Разумеется, отдельные знакомые общались между собой, но многие даже не знали друг друга в лицо. Кто-то без заморочек окрестил пёсика «Дружком», кто-то «Малышом». Но всё же «Рыжий! Рыжий!» – наиболее часто слышалось от почти ежедневно игравшей с ним детворы.
Если первые две клички могли показаться слишком обычными, банальными до тошноты, совершенно не шедшими этому собачьему акселерату, то последняя  вовсе выглядела совершенно неуместно. Ну, какой же он «рыжий», если равномерный окрас короткой, гладкой с отблеском шерсти представлялся скорее светло-бежевым, чуть ли не телесным?!
Надо сказать, что тремя этими сомнительными наменованиями творчество его кормящих не ограничилось. И хотя новый дворовый любимец послушно отзывался на каждое из них, признаков расщепления собачьей личности при этом в нём не отмечалось. Знатоки вообще утверждают, что у животных не бывает шизофрении, а расстройства психики у собачек садиста Павлова, вызванные искусственной сшибкой рефлексов, ничтоже сумняшеся определяют всего лишь «неврозами». Но, тем не менее, ничто подобное доброжелательному ласковому псу, по видимости, не грозило.
Гораздо оригинальнее и необычнее прочих пришлось имя, найденное для этого общедворового пса пожилым хроническим алкоголиком с первого этажа ближнего дома. Он подолгу задушевно разговаривал с рослым щенком по пути домой после ежедневных обычно успешных скитаний в поисках выпивки. Рыжий-Дружок-Малыш внимательно слушал его, не издавая ни звука, поддерживая разговор одним согласным помахиванием хвоста. Однако, басистый не по возрасту голос свой он уже успел проявить, чем и подсказал новое более подходящее название для себя. Любой мог слышать не раз, как этот одинокий заморенный алкоголем бич – бывший интеллигентный человек проникновенно обращался на равных к такому же, как он сам, сироте, отличавшемуся от него более привычным для себя стоянием на четырёх лапах:
– Шаляпин! Эх, брат, Шаляпин!
Стоило только намазать этого пса фосфором к ночи или люминесцентной светящейся в темноте краской – точно не одного запоздалого прохожего при встрече с ним мог хватить родимчик, особенно обнаружь эта Собака Баскервилей местного разлива свой гулкий бас.
Как часто случается в жизни, собачий подросток свёл дружбу с двумя здешними шавками, чуть ли не в два-три раза меньше его размером, с визгливыми пронзительными голосами, но при том наглыми и пронырливыми. Кобелёк чёрного цыганского окраса и такая же пегая невеличка со свалявшейся шерстью. Почти всякий раз, когда сострадательные жильцы выносили симпатичному им ласковому Шаляпину разные вкусности, эта борзотень оказывалась тут как тут. Нагло хватали лучшие куски из-под носа нерешительного, чего-то опасавшегося увальня, а то и оттесняли его прочь, с неожиданной злобой лязгая зубами. Он же по-прежнему не сознавал своего роста и собственных возможностей, безоговорочно принимал эту мелюзгу за авторитетных старших и явно робел перед ними.
Тем не менее, благодаря этим сомнительным приятелям, он осмелился уходить от родного подъезда. Добегал с ними даже до самых мусорников, к гаражам за автостоянкой и детской площадкой с горками, песочницей и качелями. Но заходить ещё дальше туда, где нередко шастали незнакомые страшного вида большие псы, могущие не только с угрозой облаять, но и покусать любого посягнувшего на их территорию, ещё не решался.
У одного из дальних подъездов второй пятиэтажки среди кустов за аккуратным штакетником тамошние сердобольные старушки обустроили кошачий приют. Установили подобия фанерных скворечников или собачьих конур, рассчитанные на кошек. Постоянно в этом общежитии мелкало с дюжину, если не больше, котов и кошек всех мастей, которых ежедневно подкармливали жильцы. Местные собаки давно научились мирному сосуществованию с усатыми обитателями неказистого поселения и взаимно с ними не обращали друг на друга никакого внимания. Случайные пришлые псины получали там такой дружный отпор, что больше не совались на территорию кошачьей коммуны.
Шаляпин же сразу заинтересовался более мелкими, чем он сам, не говоря о его приятелях-шавках, четвероногими хвостатыми созданиями. С самыми добрыми намерениями он не раз пытался вызвать на игру не опасных с виду жителей фанерных теремков. Это продолжалось до тех пор, пока однажды он не схлопотал когтистой лапой по морде. После чего разом утратил всякий интерес к кошкам и старался держаться подальше от того места. Шаляпин надолго прекратил межвидовые контакты и довольствовался обществом себе подобных. 
Однако, его новые беспородные приятели относились к тем глупым представителям собачьего мира, про которых в шутку говорят, что «в них переселились души умерших гаишников». Повинуясь неведомо откуда взявшемуся у них неодолимому рефлексу, время от времени они облаивали всё, что двигалось мимо на колёсах от редких случайных велосипедистов до непрестанно сновавших по двору автомобилей. Стойкой и неизменной ненавистью при этом удостаивались огромные громыхающие мусороуборщики, на которые мелкая парочка кидалась с особым неистовством. Иногда им этого оказывалось недостаточно, и обе разгорячённые шавки выбегали в азарте через арку на стыке угловых домов на соседнюю улицу с оживлённым движением, чтобы продолжить уже там свой раскардаш. И тогда их истошные визги и яростный лай доносились оттуда, прерываемые звуковыми сигналами машин и вскриками тормозов.
Шаляпин никогда не  следовал за ними на ту сторону, но, несмотря на свою осторожность и боязливость, не раз поддавался на их провокации внутри двора. Словно нарочно, когда он находился поблизости, обе шавки беспричинно бросались на чужаков, на жильцов, выгуливающих породистых домашних собак, или на всё те же постоянно снующие мимо автомобили. Дурашка не выдерживал и присоединялся к ним своим гулким внушительным басом. Однако стоило только ему подать голос, его мелкие приятели коварно отступали, тотчас передавая ему первую роль. И хотя он не сразу успокаивался в каждом отдельном случае, но никогда бездумно не бросался на облаиваемых им, подобно двум мелким пакостникам – носителям душ гаишников.
И всё же, однажды он проявил себя самостоятельно в одиночку. Правда, на этот раз имелась достаточно веская причина не только с собачьей точки зрения.
Облезлая грузовая газель с помятыми боковыми дверцами с кучей строительного хлама в открытом кузове влетела на неположенной скорости во двор под грохот бессвязного рэпа. Невразумительные выкрики и грохот барабанов рвали динамики колонок в кабине, заставляя дребезжать стёкла в окружающих домах. Двадцатилетний недоумок за рулём заложил крутой вираж через асфальтную парковку, едва не растеряв через низкие борта перевозимое добро, и лихо затормозил в начале гаражей. Громкость обрушенной на окружающее какофонии он и не думал убирать.
Случившийся неподалёку Шаляпин не смог остаться равнодушным. В несколько огромных прыжков он моментально оказался у газели со стороны водителя и сиганул на уровень открытого окна кабины с громким негодующим рыком. Его басовитый голос на какой-то миг перекрыл даже рвущие барабанные перепонки звуки записи. Лихач, собиравшийся выбраться наружу,  испуганно отпрянул и поспешил отгородиться от оскаленной морды неведомого монстра поднятым стеклом. Но Шаляпин не думал отступать, его гулкий возмущённый лай уже полностью заглушал басы динамиков в кабине. Молодой недоумок всё же сообразил остановить взбесившие собаку бессмысленные выкрики рэпера под сумасшествие барабанов, но это уже не могло успокоить разошедшегося в праведном гневе пса. Он продолжал бросаться во весь свой рост на спрятавшегося за спасительным стеклом нарушителя покоя. Это продолжалось достаточно долго, в конце концов, газель дала задний ход, развернулась и торопливо покинула двор уже без подобия музыкального сопровождения под победный гулкий лай того же Шаляпина.
Его ушлые в других обстоятельствах более мелкие приятели за это время не показали и носа, хотя буханье колонок в открытой кабине газели не могло не достигнуть их ушей. Но никто из них не поддержал в нужную минуту геройские действия одиночки. Зато вскоре сразу несколько благодарных бабулек, наблюдавших из окон за происходящим, вынесли ему съестную награду. И вот тут уже шавки оказались на месте и с обычным для них нахальством воспользовались плодами чужого триумфа.
Подошедший автор необычной клички попытался отогнать бессовестных паразитов. Справедливости ради он хотел, чтобы хоть что-то перепало честно заслужившему угощение псу. Но глупый Шаляпин тут же присоединился к убегавшим в испуге прочь бессовестным нахлебникам.
– Эх, Шаляпин! А и дурында же ты, лобан! –  с горечью не раз выговаривал этот доброхот, почёсывая незадачливую псину за ухом, когда мелкие наглецы снова успевали ухватить из-под носа увальня предназначенные для него куски.
Надо сказать, этот участливый радетель оказался вовсе не единственным, кто вёл с Шаляпиным долгие задушевные беседы. Пёс терпеливо пялился не по-собачьи умными понимающими глазами на всякого говорившего с ним. Да и где бы ещё можно было найти столь идеального со всем согласного слушателя, никогда не перебивавшего самого невразумительного монолога!
Но Шаляпин продолжал остро нуждаться в общении со своими мелкими сородичами, хотя по-прежнему не сознавал возможностей и сил своего незаурядного роста. Продолжал безоговорочно принимать старшинство этих ненадёжных приятелей и постоянно шёл у них на поводу. А они всё так же подло подбивали его к нападениям на движущиеся по двору машины, незнакомых собак и людей подозрительной наружности по их собачьим меркам. А потом, добившись того, чтобы он вышел на первый план со своим грозным басовитым рыком, предательски поджимали хвосты и с довольным видом удалялись прочь, будто смогли закончить очень важное для них дело. Могло показаться, что если бы они могли хихикать, как люди, то, несомненно, так и поступали бы в эти моменты.
Как бы то ни было, но они составляли теперь его единственную семью, ближе коварных шавок он никого не знал. Искать на стороне приключений на собственную шкуру, как того всё больше требовал пробуждающийся инстинкт, он пока не отваживался, потому что по сути оставался ещё всё тем же глупым и робким щенком. Он часами возился с этой мелюзгой, словно собачий Гулливер среди своих четвероногих лилипутов. Подолгу катал их лапами или мордой по земле, они обменивались восторженными дружескими укусами, хотя своими мощными челюстями он запросто мог перекусить каждого из двоих пополам в любой миг.
И всё же, ему особенно нравилось крутиться в обществе детворы. Играть с ними, покорно сносить их поглаживания и даже иной раз беззлобные тычки. Хотя прикармливали его обычно взрослые, а от маленьких перепадали лишь редкие небольшие кусочки угощения, но, как ни странно, именно они казались ему наиболее вкусными няшками. В таких детях этот крупный, но ещё не повзрослевший общительный пёс чувствовал родственные себе души. Именно потому и терпел от них многое, чего не позволил бы другим, более старшим. Ему нравилась и привлекала их непрестанная беготня, подвижные игры с шумом и гамом, без которых они редко обходились.
По утрам он мелко семенил всеми четырьмя лапами, частенько сопровождая с деловитым видом мамаш, ведущих через двор своих чад в детский сад или ясли. Внушительный, как и он сам, хвост его при этом радостно вилял из стороны в сторону, а на морде застывала предназначенная для малышей приветливая улыбка. Он не понимал, когда иные женщины из боязни за своих деток отгоняли его прочь при малейшей попытке приблизиться, несмотря на открытое выражение им самых добрых намерений.
По вечерам, ближе к ночи на детской площадке собирались совсем другие компании – подростки или взрослые. Чаще они занимали деревянную палубу на металлическом кораблике для дневных игр малышни. Там иногда под гитару, но чаще без неё тянули пиво или разбавленный спирт, продававшийся всем желающим в одном из домов в любое время суток. Шаляпин нередко оказывался неподалёку, терпеливо ожидая, когда ему перепадёт что-то из закуски.
Часто прямо на автостоянке безгаражные хозяева той или иной припаркованной машины устраивали пир у открытого багажника своего авто. А затем под громкую музыку авторадио в салоне там же начинались и танцы. Шаляпин не пропускал и этих спонтанных празднеств, его никто никогда не гнал. Редкая компания обходилась теперь без привычного всем пса, спокойно наблюдавшего за происходящим из самой гущи событий.
Но иной раз в самый разгар безобразия во двор влетала патрульная машина с включённой мигалкой. Захватывали не успевших унести ноги нарушителей порядка для составления протокола на месте с последующим штрафом. Шаляпин благоразумно, не подавая голоса, улепётывал с приближением проблесков синего маячка – на полицию он никогда не лаял.
Двор этот не зря много лет назывался в народе «Пьяным». Об этом же свидетельствовала застарелая надпись белой краской на торце фасада в одном из проходов с улицы: ПЬЯНЫЙ ДВОР – с красноречивой жирной стрелой-указателем рядом.
Разумеется, в ближайшем отделении полиции об этом прекрасно знали и не обходили вниманием столь злачно-криминальное место. Но искоренить источник скверны до конца до сих пор не удавалось.
Как-то во двор среди бела дня забежала собачья свадьба. С десяток незнакомых огромных псов целеустремлённо следовали за неказистой сучонкой. А та, чувствуя себя в центре их внимания, с показной медлительностью деловито выискивала на ходу то ли съестное, то ли вынюхивала новости, передаваемые запахами собачьих отметин. Трусливые приятели Шаляпина даже близко к ним не сунулись, да и голоса на них не подняли, покрутились в отдалении и вовсе исчезли с глаз.
Сам Шаляпин с тревогой наблюдал за шастаньем чужой своры по их территории, не делая ни малейшей попытки приблизиться. Чувство самосохранения не подвело на этот раз, страшные разнопородные кобели вполне могли разорвать его, приняв за непрошеного конкурента со стороны. Среди них мелькал приземистый бультерьер в лишаях с разорванным ухом, а один из «женихов» с пёстрым окрасом шерсти и длинными лапами вовсе походил то ли на гиену, то ли на шакала. И пока эта свора беспрепятственно обшаривала все закоулки пьяного двора, Шаляпин благоразумно не подавал своего зычного баса. Он внимательно следил за чужаками из безопасного далека, ничем не привлекая внимания к себе. Прохожие женщины и дети, оказавшиеся на пути наглой разношёрстной банды, в страхе останавливались и уступали дорогу кучно трусившему скоплению бродячих псов. И пока чужаки окончательно не исчезли из поля зрения случайных наблюдателей, ни шавки, ни их рослый приятель носа не показывали.
Однажды приехавший ненадолго на родительские могилы питерский художник из митьков остановился при виде по-хозяйски бегающего по двору рослого гладкошёрстного Шаляпина. Он заметил здешнему другу детства, сопровождавшего его из ближайшего магазина с увесистым пакетом в руках:
– Наши бомжи давно бы такого на шапки пустили…
Это прозвучало не то сомнительным комплиментом, не то сожалением по-своему расчётливого хозяйственника.
Как-то за гаражами особо нервный водитель, облаенный Шаляпиным за быструю езду, угостил его без свидетелей двумя пулями из травматика. Кроме боли и страха особого вреда они ему не причинили, но насквозь ранили собачью душу. Обмочившийся в ужасе Шаляпин отлежался  где-то в укромном местечке день-другой, но уже на третий вернулся к прежним шалостям со своими малорослыми подельниками.
Никто даже не узнал о том случае. Но и при недолгом исчезновении добродушного пса, превратившегося в любимца для многих, нашлось немало таких, кто ощутили, что их двору стало чего-то не доставать. Без его неуместно гулкого густого баса сделалось скучно и пусто. Кто-то подумал, что его по неосторожности, как прежде братьев и сестрёнок, задавила машина. Кто-то посчитал, что возмужавший пёс наконец-то отправился по зову инстинкта на поиски подходящей подружки. Нашлись предположившие, что некий благодетель взял его пожить к себе домой или увёз на дачу для охраны. Но все они обрадовались, снова услышав знакомый басовитый лай под заливистое визгливое тявканье тех же шавок, и обнаружив его на прежнем месте в обществе двух мелких приятелей. Надо ли говорить, что и угощения на его долю в тот день перепало гораздо больше обычного!
Всё-таки кому-то он мешал всё сильнее. То ли беспрестанно пялящимся в окна пенсионерам его басовитый раздражающий лай стал совсем невмоготу, то ли кто-то из владельцев машин обеспокоился, что растущий с каждым днём собачий акселерат прокусит когда-нибудь шины его авто. Это мог быть и кто-то из обеспокоенных за своих деток родителей, а ещё вероятнее – неправильный подросток с тщательно  скрываемыми садистскими наклонностями…
Как бы то ни было, но добровольный догхантер отыскался. Привычка без опасения принимать любое дармовое угощение со стороны оказалась роковой не для одного Шаляпина.
Он не мог представить подобной подлости, так и не понял, что с ним произошло. Единственные близкие ему четвероногие, мелкие шавки, остававшиеся сомнительными друзьями, перестали дёргаться раньше своего намного более крупного собрата. Они уже неподвижно лежали неподалёку от газеты с отравленным угощением без малейших признаков жизни. А он всё ещё катался, сотрясаясь всем своим большим телом, поскуливая необычным для него тонким и жалобным голосом, клочья белой пены срывались с вывалившегося из пасти бледного языка. Извечным человеческим вопросам «Что делать?» и «Кто виноват?» неоткуда было взяться в этот миг в его затемнённом сознании, подобное просто никак не могло там зародиться. Но страстное желание жить заставляло его из последних сил вскакивать на предательски разъезжающиеся лапы, снова пытаться бежать куда-то прочь и падать в бесконечных предсмертных судорогах