ДвоюРодные. Глава четвертая. Живые куклы

Глава четвертая. Живые куклы

Лето 1999 года было для тринадцатилетней Кати не отдыхом, а ссылкой. Ей, уже читавшей Цветаеву и мечтавшей о поездке в летний лагерь с подругами, выпала сомнительная честь – присматривать за двумя малышами в бабушкиной деревне. За своим братишкой Петькой, восьмилетним вихрем, и за их «почти сестрой» Соней, семилетней тихоней, которая до сих пор вздрагивала от громких звуков. Вся её ярость кипела на взрослых: «Почему я?»

Прошлый год оставил в доме не только шрамы от детских ссор, но и затянувшуюся трещину между взрослыми. Однако к этому лету что-то изменилось. Тётя Вера ушла с той работы, где её травили завистливые коллеги. Теперь она была просто домохозяйкой, и её руки, пахнущие не канцелярской пылью, а дрожжевым тестом и укропом, стали увереннее. Тяжёлое молчание между ней и мужем сменилось сначала спокойными, деловыми разговорами за столом, а потом и коротким, тёплым смехом, когда они вместе смотрели телевизор. Брак по расчёту, скреплённый первыми пройденными испытаниями, медленно и неожиданно для них самих превращался в нечто прочное и нежное.

Соня, как барометр, чувствовала это изменение. Воздух в доме перестал дрожать от напряжения. И она, инстинктивно ища причину этой стабильности, нашла её в себе: год назад она пошла в первый класс и сразу стала отличницей. В её детской логике выстроилась простая, спасительная цепочка: она ведёт себя хорошо и учится на пятёрки — мама Вера спокойна и дома — папа улыбается — в семье мир. И теперь она лишь следовала этой же тактике: будь правильной, послушной, удобной — и всё будет хорошо.

Петя, её вечный оппонент, тоже закончил первый класс, но без всякого трепета. Между ними было всего полгода разницы — он, летний, был чуть старше и любил тыкать ей этим в нос. Учился он как придётся, болтаясь между двойкой и четвёркой, школа для него была просто ещё одним местом для приключений, а не храмом знаний.

Первые дни Катя просто изображала присутствие. Она читала на крыльце, а они кружились где-то рядом, но по отдельным орбитам. Петя пытался похвастаться: залезть на крышу сарая, свистнуть в два пальца. Соня сторонилась его. Дружить им было неинтересно и непонятно. Он всё ещё считал её плаксой, она видела в нём неисправимого хулигана.

Отчаяние от скуки натолкнуло Катю на идею. Однажды после обеда она собрала их перед собой на крыльце.

— Слушайте сюда, — сказала она. — Вы будете моими живыми куклами. А я — вашей хозяйкой. Вы должны делать всё, что я скажу. Играть в те сцены, которые я придумаю. Договорились?

Петя, падкий на всё новое, насторожился, но кивнул: «Ага, давай». Соня робко согласилась. Для неё это было продолжением её новой роли. В школе — идеальная ученица, здесь — послушная кукла. Это казалось справедливой ценой за общее спокойствие.

И началось. Катя разыгрывала с ними немыслимые сцены. Они были «богатым наследником и бедной девушкой», которых разлучает злая мачеха. Соня, услышав «прогоняешь из дома», на секунду замерла. В животе прокатился старый страх. Но это была игра. Петя, изображая мачеху, корчил смешную рожу и махал веником. И Соня заставила себя рассмеяться. Это был странный опыт: её самый страшный кошмар стал смешным, потому что в нём участвовал этот рыжий паяц.

Они были «отважным пилотом и стюардессой на необитаемом острове». Петя, кряхтя, таскал «раненую» Соню на спине через весь двор, а она, хоть и было неловко, закусывала губу, чтобы не рассмеяться от щекотки.

Взрослые, заглядывая во двор, лишь смеялись. Отцы, возвращаясь с рыбалки, останавливались у калитки.

— Смотри-ка, наша пара каретная репетирует, — хмыкал Митя. — Вроде в прошлом году друг другу глотки готовы были перегрызть.
— Школа, что ли, дисциплинирует, — откликнулся Дима, и в его голосе не было прежней усталой горечи. — Моя-то вот весь год пятёрки таскала. А твой?
— Мой? — Митя усмехнулся. — Главное, что на второй год не оставили.

Им эти игры казались милой глупостью и ещё одним доказательством, что жизнь входит в норму. Никто не видел ни спасительного перфекционизма Сони, ни того, что Петя теперь смотрел на эту «отличницу» как на странное, но интересное существо.

Но постепенно игры стали меняться. Катя, войдя во вкус, стала ставить сцены «про любовь». Здесь уже становилось неловко.

— Теперь ты должен взять её за руку, — командовала Катя, — и сказать: «Я никогда тебя не отпущу».

Петя, весь красный, потянулся. Его движение было не резким, как когда-то, а каким-то замедленным, пробным. Он помнил, как она вся сжималась от внезапных прикосновений. Его пальцы коснулись её запястья нежно, почти неуверенно.

— Янеотпущуникогда, — пробормотал он скороговоркой.
— Не так! С чувством! — требовала режиссёр.

А Соня стояла, опустив глаза, и чувствовала, как у неё горят уши. Его рука была тёплой и шершавой. И это было совсем не похоже на то, когда он дёргал её за косу.

Однажды, играя в «заблудившихся в лесу», они по сценарию должны были «согреваться в обнимку у костра». Им пришлось сесть плечом к плечу. Петя, чтобы не ударить в грязь лицом перед старшей сестрой, нарочито грубо обнял Соню за плечи. Она замерла. От него пахло солнцем, травой и пыльной дорогой. И этот запах почему-то не был противным. Они сидели так минуту, оба смотря прямо перед собой, оба ярко-красные. А Катя, довольная, говорила: «Вот, видите, как хорошо вы теперь друг друга понимаете!»

Про себя же она думала: «Боже, да они же как два пингвинёнка — неуклюжие и перепуганные. Смешно».

Но это «смешно» уже не было злым. Это было заинтересованное. Она, сама того не желая, стала первым зрителем их тихой, зарождающейся связи.

И вот к концу июля произошло чудо. Кате надоело режиссировать, и она снова ушла в свои книги. Но Петя и Соня не разбежались по разным углам. Однажды они остались на крыльце в тяжёлой, неловкой тишине. Игры кончились, сценариста не было.

— Ну что, — вдруг сказал Петя, не глядя на неё. — Пойдём, я тебе гнездо иволги покажу. Только тихо.

Соня посмотрела на него удивлённо. Этот Петя был непохож на прежнего. Он был… ровнее. Может, школа и правда меняет? Она кивнула.

Они пошли вглубь сада. У старой яблони он показал ей аккуратное гнездо в ветвях, а она спросила:
– А птенцы есть?
Он пожал плечами:
– Не видно.

Они постояли, послушали, как щебечут птицы, и пошли назад. И за это время они не поссорились ни разу.

Им стало интересно вдвоём. Не как куклам, а как соавторам. Петя показывал Соне, как пускать «блинчики» камнями по воде. Она, в свою очередь, научила его играть в «морской бой» на бумаге в клетку. Они вместе гоняли мяч, и Соня уже не плакала, если он попадал ей в ногу, а огрызалась: «Смотри куда кидаешь, двоечник!» На что он с торжеством отвечал: «Зато свистеть умею, а ты, отличница, нет!»

В предпоследний день пребывания Орловых в деревне картина во дворе была необычной. Петя и Соня сидели на лавочке и что-то сосредоточенно чертили палкой на земле.

Вера с удивлением спросила у племянницы:
— Кать, и как они? Не дрались?

Катя, уже собравшая вещи, только пожала плечами, но в её голосе прозвучала лёгкая, почти профессиональная гордость:

— Да нормально. Я их в театр играть заставила. Всякую любовную ерунду. Ну, они и раскочегарились. Под конец даже сами, без меня, играть стали. Вроде подружились.

Вера с облегчением вздохнула, глядя на дочь, которая спорила с Петей на равных. Та Соня, что приехала два года назад, боялась собственной тени. А эта уже командовала рыжим сорванцом, чтобы он не сбивал яблоки с самой верхней ветки.

Перед отъездом бабушка Маня сказала, вытирая руки об фартук:

— Ну что, на следующий год, может, Катьку в лагерь отправите? А этих двоих у меня оставите... они, гляжу, уже и сами справятся.

Лена и Митя переглянулись. Идея казалась здравой. Дети действительно перестали быть обузой друг для друга. Они нашли свой, пока ещё неуклюжий, но прочный способ сосуществования.

Катя бросила на них последний взгляд. Она не знала про школьные пятёрки Сони и про то, что та считала их своим оберегом. Не знала, что спокойствие тёти Веры — это результат не детского послушания, а тяжёлого взрослого выбора и медленно расцветающей привязанности. Она видела только результат: два бывших врага, нашедших в играх её «театра» способ говорить друг с другом.

А Петя и Соня уже без режиссёра договаривались о завтрашнем дне. У них не было старшей сестры, которая заставляла бы браться за руки. Но у них уже было что-то важнее — общий язык, выкованный из смеха, неловкости и тех самых игр в «жениха и невесту».