ЭТО, Ч. I, глава 14 - фрагмент

Налетел ветер и заиграл ветвями. Ивы зашуршали – так, словно капли застучали по листьям, - но дождя не было. Эмма смотрела на воду: на заросшей ряской поверхности было не различить кругов.

- Как быстро зацветает вода, - пробормотала она. – Совсем недавно тут было чисто.

Кенни изучал небо: если польёт, придётся переместиться, для ухода за оружием даже лёгкая морось – помеха, но ветер только стряхнул воду с деревьев. Небо по-прежнему улыбалось.

- Чего говоришь? – переспросил он.

- Я говорю – ряска, - отозвалась Эмма. – Всего за неделю выросла.

- А, - буркнул он.

«Спроси о Башне спроси о Башне спроси» - стучало в голове, но Эмма не могла спросить Кенни о Башне. Он казался ей неподходящим для этого. Из того разговора, что состоялся здесь три дня назад, она не рассказала ни слова. Конечно, про «гудение» он мог и сам знать – но Эмме хотелось, чтоб он не знал.

- Что, если бы существовало устройство для подключения к мозгу друга? – вдруг спросила она.

Кенни не расслышал её между двумя движениями правИла – ширк… ширк…

- Чего? – откликнулся он. Эмма не выдержала:

- Слушай, почему ты не делаешь этого в келье?

- Тесно. Да и воздуха маловато… А что, – повернулся он к ней, - хочешь, пойдём к тебе?

- У меня Велли за стенкой.

- Ах ты… Какие сложности. Что ты там говорила?

- Я говорю, если бы был способ подключиться к мозгу друга напрямую, без слов?..

- Тогда я бы подключился к тебе и узнал, что ты обо мне думаешь. Вот сейчас, например…

По виду он снова был готов её щекотать или искать «эрогенные зоны». Разве что руки заняты…

- Нет, - возразила Эмма, не глядя затаптывая ростки его нежности, - чтобы не ты, а _я_ могла узнать, что думаешь _ты_. Чтобы ты мог подключиться ко мне и показать мне _свои_ мысли.

- А в чём разница? Я не понял.

Эмма вздохнула, ища объяснения.

- Разница в инициативе, - сказала она. – В том, чтобы _навязать_ свои мысли. Все, даже те, которые не осознаёшь, а они, как говорят, «вертятся». Вот, например, Тилли… - Эмма опустила глаза. – Если бы можно было подключиться к ней таким образом, чтобы поток информации, проходящий во мне, всё то, что я вижу и слышу, - переходил бы в неё, минуя стадию слов. Напрямую. Был бы в этом смысл?

- Ни малейшего, - ответил Кенни, возвращаясь к мечу.

– Почему?

- Потому, что о том, что ты ей передашь, она всё равно будет судить по себе. Поняла?

Эмма смолчала. Она решила, что Кенни принял слова об «устройстве» на свой счёт и обиделся, когда услышал про Тилли, но Кенни в долгу не остался.

- Ты меня спрашивала, что я о ней думаю, - сказал он. – Так вот - слыхала легенду об избранных?

Эмма помотала головой.

- Это старое лимерийское предание. Вкратце оно звучит так: войны, которые мы ведём – лишь проявления одной великой и вечной войны, причина которой - разделение людей на правильных и «неправильных», добрых и злых. «Правильные» насаждают своё «добро» насилием ради блага «заблуждающихся», за что те платят им тем же. Эту войну не закончить, пока люди делят друг друга на «чёрных» и «белых». Но есть избранные. Если они встретятся, разделения больше не будет. – Кенни выдержал паузу, ожидая реакции. Её не было. Он продолжил:

- Их двое – от «злой» и «доброй» сторон: у избранного «белого» - свой избранный «чёрный», точная противоположность его самого. Они должны вызвать друг друга на бой и убить. Тогда с мира снимется искажение, лежащее в основе понятий «добра» и «зла», люди увидят друг в друге себя – и война станет невозможной.

- Что за бред, - хмыкнула Эмма.

- И многие хотели бы изменить мир, - продолжал Кенни, водя правилом по лезвию, – но смысл поединка именно в том, чтобы противоположные силы слились воедино, познав своё равенство. Ради этого оба участника боя должны погибнуть. Всего двое избранных могут остановить вечное кровопролитие – но оно и по сей день длится, потому что люди слишком жалеют себя. Парадокс, - вздохнул Кенни.

- И откуда ты столько знаешь, - вставила Эмма.

- Погоди, ещё не то расскажу… - Он повернулся к ней и сказал громко, словно объяснялся с глухой: - _Общаюсь много с разными людьми_, _слушаю_, _запоминаю_. От людей такое услышишь, что и не выдумать. Там дальше сказано, в этой легенде, что эти двое не знают, что избраны – но невольно ищут друг друга. Что если они встретятся, дороги назад не будет, и мир не уйдёт от судьбы. И что каждый избранный будет жить, пока не найдёт свою противоположность – до тех пор требование исполнить предназначение будет грызть его изнутри и гнать вперёд, на поиски - вечно.

- А тебя что-то гложет, - закончил он.

Эмма не могла понять, подкалывает он её или проявляет участие, но Кенни смотрел ей в глаза своими – ярко-голубыми с искорками, - и задора в них ни на грош не было.

- И ты так увиваешься вокруг неё, - сладенько проговорил он, - точно вы и есть эти избранные. А что: одна видит сквозь стены, перед другой люди на колени падают… Может, это вы и есть, а? Противоположности. Она – жизнь, а ты – смерть…

Эмма почувствовала, как лицу становится горячо. Кенни расхохотался.

- Нет, серьёзно, - вымолвил он, когда смог говорить. – Хотела бы быть избранной? Кем бы ты была, если бы могла выбирать?

- Минной.

- Это кто?

Эмма не удостоила ответа этот вопрос. Подождала, пока Кенни вспомнит программу начальной школы.

- А, эта… фанатичка, которая своим сдалась? Так ей же 15 лет было – дурочка, ей простительно. Так спалиться… - Эмма зыркнула на него, и он хихикнул: - Ой, прости, я не специально. Просто от её поступка никому ни тепло, ни холодно. А тебе, что ли, жизнь больше девать некуда, чтобы вот так её – ни за что – профукать?

- А зачем она ещё?! – вдруг вскинулась Эмма. – Тянуть время? Это здесь мы её профукиваем! Одно и то же изо дня в день: раз-два – встать, три-четыре – спать! Одни и те же действия каждый день, одни и те же праздники каждый год!.. Одни и те же лица… - она перевела дух и увидела, что Кенни глядит на неё с изумлением. Но остановиться уже не могла. – Нам дана способность различать миллион цветов – и мы тратим её на серые стены, нам открыт миллион дорог – а мы ходим по кругу!.. Мы ничего не узнаём нового, ничего не делаем, ничего не можем совершить! Нам говорят, что мы служим - это называется «служить» – кем? Цирковыми собачками? Белками в колесе? К чему эти навыки? Годы, потраченные на обучение?!.. И ты тоже – сидишь и точишь меч, который не пустишь в ход, ты просто любишь порядок в своих вещах!.. А я, - вперилась она в него, - хочу знать, чего я стою. И если это значит путь боли и зла – я выбираю его! Пусть обожжёт! Зато этим будет испытано моё Я, пущено в дело всё, что я в себе чувствую, на что я способна!..

- И на что же? – прищурился Кенни.

Эмма умолкла, словно хлопнулась с лёту в стекло. Казалось, её застали врасплох собственные слова. Она должна была встать и уйти – немедленно, иначе опять разрыдается, - но сидела: строгая, со сжатым в кулак лицом.

- Я приношу несчастье, - произнесла она глухо. – Несу зло людям. Я… заражаю их. Насылаю вред. Я вижу дурные возможности – и они осуществляются, потому что мне это приятно. Я не просто знала, что Аллу и этого новенького убьют – я СДЕЛАЛА так, чтобы это произошло! Я делала подобные вещи всю жизнь, всё время с тех пор, как начала себя помнить…

- Одно слово – девушка-смерть… - покачал головой Кенни, но Эмму уже понесло и заносило всё дальше:

- Когда мне было 12 лет, я тем же способом убила собственного отца. И я не хочу, чтобы её или тебя ЭТО коснулось. Потому что я… вас… - Она всхлипнула, не в силах произнести «это слово». – Вы мне дороги, и я не хочу… - Спазм сжал ей горло, но она глубоко вздохнула – и продолжала:  - Об этом я никому не рассказывала. Никому, никогда – ты первый. Была одна одноклассница, с ней я пыталась… Единственная подруга, - Эмма хохотнула сквозь слёзы, - но видела, что она не воспринимает. Так что ты – первый, кому я признаюсь: вот что меня гложет, и я не знаю, что с этим делать, поэтому скрываю и не делюсь ни с кем, и с тобой тоже не хотела… Это не может вызывать ничего, кроме отвращения…

Кенни смотрел на неё с недоумением – таким явным, и в то же время с такой нежностью, что она стушевалась и замолчала. Весь её вид говорил: «Вот я, возьми меня такую, какая есть - возьми и сделай что хочешь, только не отвергай». Он её слушал – и она набрала в грудь воздуха и попыталась продолжить:

- Да ещё, может быть, мысли о том, что я вру… Придумываю, чтобы казаться особенной и оттолкнуть… и… в общем… Понимаешь?

Она вскинула на него взгляд в надежде. Она свалилась в это дурацкое объяснение, как куль с мукой – внезапно и безобразно, и была сражена тем, что рассыпанного не соберёшь.

(И что перед _ней_ она вот так же могла… беспомощной и голой…)

Её вдруг охватило мучительное ощущение наготы: как во сне - стоишь посреди улицы голая, и все смотрят, - и изо всех сил призываешь стыд, чтобы прикрыться и убежать, очень хочешь стыдиться - но стыда почему-то нет, и так и остаёшься стоять и ждать.

- Я не знаю, во что это может вылиться, если… Пойми: я хочу, – сказала она с нажимом, - с тобой… быть… но…

Неожиданно его лицо оказалось вплотную к её лицу, его тёплые и показавшиеся ей очень шершавыми губы мягко вдавились в кожу её щеки – и от этого по всему существу её прокатилось такое нежно-приятное чувство, что она на какое-то время словно исчезла. Осталось только оно - расходившееся, как круги по воде, от эпицентра этого лёгкого, как цветок, поцелуя. Она забылась – а он привлёк её к себе и был готов продолжать, – и тогда она, нагнув голову, тихонько высвободилась из его рук и отстранилась: прямая, глядящая перед собой, дыша так, словно ей требовался отдых.

- Не уходи, - попросил Кенни осипшим голосом. Эмма поёрзала на плаще, проверяя, не намок ли – и Кенни тут же добавил: - Пожалуйста.

Уходить Эмма не собиралась.

- Идти-то особо некуда, - сказала она.

- Прости, - вздохнул Кенни, - если обидел, но эта легенда… Ты же не знаешь, о чём она на самом деле. Посидишь ещё минут пять?

Эмма не отвечала. Она стащила с головы капюшон и стала приглаживать сопревшие под ним волосы. Лицо её порозовело от тепла.

- Я доскажу, - объяснил Кенни. - Можешь не верить, но, по-моему, это не бред.

Он поднял меч, который - вместе с правИлом - аккуратно положил рядом с собой, когда полез обниматься, и, прищурившись, посмотрел вдоль клинка, оценивая свою работу. Потом взял тряпочку и стал осторожно протирать лезвие. Эмма молча посматривала на эти манипуляции.

- До распределения сюда, - не спеша начал Кенни, - я больше года провёл в Гулуме. Там познакомился с одним человеком… - Он покопался в складках плаща и достал туго завязанный полотняный мешочек. – Да, – сказал он, разворачивая мешочек одной рукой, - то, что чёрные не берут пленных – враки, берут, держат в специальных лагерях и обменивают на своих – для того и держат… – Внутри мешочка оказалась склянка с оружейным маслом. – Так вот: этот мой приятель прилично пожил в таком лагере - достаточно, чтобы подружиться с начальством. Его обменяли - и после этого он оказался демобилизован. Но, не доехав до дома, отстал от своих где-то на полпути, остановился в первом же посёлке, сменил имя и отправился назад на войну, потому что ничего не умеет, кроме как носить меч, как и мы… Но это я отвлёкся. - Эмма смотрела, как он откупоривает склянку с маслом и смачивает им тряпочку. - Так вот, начальник однажды ему сказал: «Не грусти о свободе. Её нет. В жизни нет ничего, кроме стремления. Свобода – это смерть. Вот откинешься – и будет тебе свобода, да и то только до нового воплощения. Хочешь, чтобы тебе помогли?» Он не хотел. И про воплощения, ясное дело, не понял…

- Как они вообще понимали друг друга? – спросила Эмма. – Они что, вели такие сложные беседы на лимерийском?

- Не знаю. В лагере для военнопленных все надзиратели кое-как говорят на калоа. А этот, может, был из баскиатов… Мой приятель не касался языковых тонкостей. Он лишь передал суть.

- А о фаллическом символе, часом, не он говорил? – усмехнулась Эмма.

- Не помню, - отозвался Кенни. – Думаешь, все мои приятели – это я?

Эмма пожала плечами.

- Поверь, - сказал Кенни, - я не смог бы такое придумать.

Он сложил тряпочку вчетверо и начал полировать ею клинок, стараясь наносить масло равномерно тонким слоем.

- Этот начальник лагеря, - продолжал он, - оказался культурным человеком и был не прочь просветить моего друга. Он рассказал ему о вечной силе, которую лимерийцы называют душой. Сила эта подобна пламени, а тело – конфорке, которая это пламя направляет и ограничивает. В теле самом по себе никакой жизни нет – как нет тепла в очаге, пока его не растопят. И как тепло или пламя нельзя убить – так и эту силу нельзя уничтожить.

- Огонь можно залить, - сказала Эмма.

- Верно, - согласился Кенни, - но в другом месте, в другое время он снова возникнет. Если потушишь огонь, умрёт не пламя, а то, что им горело – чувствуешь разницу?

Она почувствовала. Не «поняла», а именно ощутила – как толчок внутри головы, сходный с эффектом Зелёной настойки.

(привет, бешеная коровка…)

Она чуть не ляпнула это вслух. А Кенни продолжал – не торопясь, спокойно, не подыскивая слов и не сбиваясь на паузы - видно было, что он уже размышлял об этом и все сравнения им давно продуманы:

– Пламя это - одно на всех. Единое и неделимое. Оно пронизывает наши тела отдельными струйками – вроде как улитка рожки вытягивает. Эти рожки тянутся и «растут» - это жизнь, а когда становятся совсем тонкими - втягиваются обратно, и тела остаются пустыми. То же самое происходит, когда тело повреждено или разрушено. Мы это называем смертью. На деле же это лишь перераспределение жизни: улитка втянула «рожки» - но они не исчезли, и улитки от этого меньше не стало. Она снова их вытянет, и они войдут в другие тела – это называется воплощением, потому что так эти «рожки» - души – облекаются плотью и обретают способность действовать. Тела тот человек называл носителями, а «улитку» - Пользователем.

- Так про Глаз Пользователя тоже он…? – спросила Эмма.

- Нет, это уже здесь… - Кенни немного смутился. – Я просто сопоставил одно с другим.

- Мне говорили, что это ритуальное зелье, - призналась Эмма.

- Да, так и есть. Считается, что, выпивая его, ты выходишь на связь с Пользователем, то есть как бы со всей «улиткой» вместе со всеми «рожками» сразу. «Глаз Его начинает видеть в тебе», - так они говорят.

- Кто? Местные?

- Угу, - Кенни кивнул. – В обычном состоянии каждый язычок этого пламени, или «усик» улитки, то есть душа - мнит себя уникальным. Единственным. Но когда он подвергается действию этого зелья, он начинает чувствовать свою связь с остальными «язычками». Своё единство с ними. А значит – со всем, в чём есть жизнь, потому что ею пронизано всё – деревья, травы, животные – всё! И ты подспудно знаешь об этом. – Он посмотрел на неё в упор, и Эмма увидела, как загорелись его глаза.

- Когда ты хочешь навязать себя другому такой, какой сама себя видишь, в этом нет смысла, потому что всё, что ты ему покажешь, он всё равно увидит по-своему. Но под Настойкой это перестаёт тебя заботить. – Кенни держал меч на весу, словно забыв о нём. - Ты больше не следишь за своим драгоценным «я» и начинаешь чувствовать, что едина со всем. Это тебя к ней и тянет. То же самое, - сказал он, - происходит, когда ты влюбляешься.

Эмма молча наблюдала, как он откладывает меч в сторону, принимается за ножны и заявляет: «а я предпочитаю обходиться без веществ». Его слова эхом отдавались в её голове, как будто её собственные мысли, отделившись от неё, зажили своей жизнью:

- Когда любишь - тебя тянет к другому, потому что ты видишь в нём то, что считаешь своим. Ты смотришь на него – и оно отражается в его глазах. Ты узнаёшь в нём себя. Чувствуешь единение с ним. Знаешь, что вы с ним - одно, и никакие «устройства» тут не нужны! Слова тоже – влюблённым не о чем говорить: о чём бы их речь ни зашла, это лишь повод быть вместе. Когда общение происходит от души к душе, слова не имеют значения – сама душа как бы переливается из одного тела в другое, и двое становятся одним целым. И это действительно так, потому что Пользователь – един, а значит, все мы – одно, и различия между нами – мнимы, наши индивидуальные слова и мысли – лишние, когда вечное пламя передаётся от одного к другому, как от спички – к свече, разгораясь и возрастая в обоих! Вот почему в предании об «избранных» освобождённая сила двоих спасает мир от вражды: их души, влившись в Единое, доносят до всех понимание равенства, осенившее их в момент гибели – так снимается искажение, помещающееся во множестве отдельных живущих душ. Оно у нас в головах, - говорил Кенни, постукивая себя пальцем по лбу, - и больше нигде, понимаешь? А жизнь – это связь между нами. Избранным может быть каждый. Любой из нас. Мы все равны, все – носители одной силы, которая лишь проявляет себя по-разному. И назначение её – в передаче. Когда не передаётся, она угасает. Перетекая же от одного к другому, она обогащается и возрастает - и обогащает всех, кто участвует в этом обмене, для которого не важны ни форма, ни убеждения, ни язык – слова! – ни пол – ничего, потому что пламя, живущее в нас, свободно от любых определений!.. Вот в таком общении - я думаю, смысл есть.

Он положил натёртые маслом ножны рядышком для просушки, вытянул ноги, опустил голову и погрузился в задумчивость.

А Эмма была как в трансе. У неё снова начинало шуметь в ушах – и ей это нравилось. Она боялась спугнуть этот блаженный дурман. В голове возникли слова Тилли: «Я живу, чтобы оно шло через меня. Оно вечно» - светящейся строчкой проплыли они перед глазами, - и тогда Эмма изрекла, медленно, словно ворочая чужим языком:

- Это не легенда, Кенни. Такое называется верой.

Это новое для неё слово, услышанное от Тилли, она произносила, смакуя. Оно ей понравилось - хотелось снова услышать, как оно прозвучит. Кенни поднял взгляд на неё – и она, чуть прищурившись, вопросила:

- Кенни. Ты – веришь?

Он ответил с внезапной горячностью:

- А ты - хочешь, чтобы я верил? Хочешь, чтобы впереди была безнадёжная борьба и смерть - или мир, в котором между людьми нет преград? Что тебе ближе – путь боли и зла? Или свободы и счастья? Во что ты хочешь верить, Эмма – в то, что нам друг друга никогда не понять? Или что тебе нечего бояться того, что подумают о тебе другие – потому что ты знаешь, что составляешь с ними одно и что чувствуют и думают они всегда только то же, что чувствуешь и думаешь ты? Ты сама – хочешь этому верить? Хочешь, чтобы так было?

(«Как скажешь, так всё и будет», сказал отец).

Эмма не знала, что отвечать. Какое-то время она и Кенни отражались в глазах друг друга, как в зеркале – и она видела, что он взволнован своей речью не меньше её. Она протянула руку и погладила его по плечу.

На рукав ей шлёпнулась тёплая капля. За ней ещё одна – на нос. Стало смешно.

- Сейчас польёт, - сказала она, - и вся твоя работа пойдёт насмарку.

Кенни живо – как по команде – схватил тряпку, пока сухая, протёр ею клинок и ножны, вложил одно в другое и встал, повесив на себя перевязь.

- Ты права, - сказал он, кашлянув. – Я люблю порядок в вещах.

Он собрал свои склянки, мешочки и инструменты и начал сворачивать плащ.

- И я верю в то, о чём говорил, - добавил он тихо.

Она это знала. Она убедилась, что сказанное им – правда, когда в уме её сами всплыли слова: «я живу, чтобы оно шло через меня».

«Вот как оно называется, - шептала она про себя. – Душа. Дух… Дыхание».

(Тилли показывает ей ладонь и говорит: «Это метка ребёнка духа»).

На миг Эмма словно отключилась от действительности – а когда очнулась, услышала:

- Ну ладно, я побежал.

Кенни стоял перед ней, держа подмышкой плащ, свёрнутый рулетиком. Эмма сжала губы, чтобы не прыснуть.

- Что? – спросил Кенни.

- Ничего, - ответила она с улыбкой. – Ты такой милый.

(2022)