Обморожение

  Декабрьские заморозки прошлись по городским развалинам. На кирпичах усталых зданий обрисовались ледяные трещины. Где-то за прудами Линкинского парка кричали во весь голос озябшие чайки. Вся эта, как выражался мой давний друг, «обмороженная картина» не холодила мне душу. Я брёл по ровным однообразно застроенным улочкам и наслаждался приевшимся к ноздрям запахом бензина. Шипя, из давно треснувшего наушника доносился шум неработающей аппаратуры. Из года в год я почему-то не перестаю наслаждаться этим звуком. Может, оттого что современная «попса» режет барабанные перепонки в большей степени. А может, просто я не разбираюсь в музыке… Но важно ли это? Сегодня цивилизации сменяют друг друга быстрее, чем я успеваю дойти до окраины города. Зачем интересоваться тогда искусством, если с каждым новым днём оно рискует стать частью списка запрещённых материалов? Зачем тогда… Из тёмного уголка между мусорок хрипло завыл какой-то бобик. Я бы тоже хотел так завыть… Жаль только, что люди посмотрят удивлённо. Мы, человеки, - вообще народец странный: вроде бы понимаем, но открыто осуждаем, а придя домой в тишину шуршащего телевизора – мечтаем вот так же быть осуждёнными.
  Между тем я повернул за угол заброшенной школы и наконец увидел блестящий инеем парк. На секунду мои ноги примёрзли к асфальту. Глаза наконец открылись полностью, и сухой ветер выдавил из них пару слёз. Хотя, может, и не было ветра… Сколько ни заворачивал сюда, всегда останавливался на минуту, две, три… и вглядывался. В промёрзших грязных прудах, тянущихся друг к другу. В ободранной хилой сосне. В дырявой скамейке, завалившейся на один бок в воду. Всюду было что-то живое и по-настоящему «человеческое», чего так не хватает мастерски обработанной фотографии или «сделанной» девушке со стены в соцсетях. Вроде бы безупречно, но разве рвётся человек к чему-то идеальному? Совершенство, возможно, сначала и вызывает интерес, но после – надоедает. В совершенстве нет жизни. Спираль Фибоначчи привлекает меньше внимания, чем лишь примерно похожая на неё улитка или галактика. К слову, об улитках: я продолжал плестись вдоль покоцанных стен, оставляя полосу следов на снегу. Парк был так близко и так далеко. Мне не хотелось бежать и нарушать его «человечность» своим людским присутствием. Я периодически закрывал и открывал глаза. И после каждой секунды темноты пейзаж всё приближался, и приближался, и приближался…
Сталь. Снег. Асфальт. Столб уличного фонаря разбил мой лоб и размышления. Как ребёнок бьёт сосульку, свисающую с номерного знака припаркованного авто. Неубранный солёный снег обнял мою голову и залез под куртку. В глазах всё расслоилось и поплыло, а затем – вмёрзло в сетчатку. Несколько картинок сразу застыло единым туманом. Тут и столб, и темнота век, и парк…
  Позади раздался лёгкий смешок и хрустящие шаги.
– Ты цел? – обеспокоенно спросил, приближаясь, нежный девичий голос.
Я не отвечал. Намеренно закрыл глаза и расслабил лицо, будто потерял сознание. Говорят, девушки склонны к нежностям, когда видят кого-то убогого и искалеченного… Нам, людям, вообще свойственно жалеть всякую хнычущую мерзость. Мы в такие моменты забываем о своей беспомощности, потому что, только видя слабость других, перестаёшь осознавать собственную.
  Прошло минут десять. Никакая девушка, естественно, не смеялась и не подходила. А я уже волочился дальше.
  Скамейка у пруда поглотила меня. Я провалился в дырку между дощечек и наконец расслабился. Уставился с какой-то холодной растерянностью на сосну. Иссохший ствол треснул на морозе. Дерево сломилось пополам и врезалось в землю. Меж прудов затрещал, ломая свежий лёд, коричневатый ручеёк. Опять что ли ветер подул? Слепленный в самой скамейке снеговик раскосо щурился камешками. Мы затараторили на пару что-то невнятное.