Денщик и генеральша. Глава шестая

Денщик и генеральша.
              Глава    шестая
 Между тем, приближался Новый год, и мы Семёном  решили встретить его в кафе, которое уже стало для меня вторым домом.  В  санатории я только завтракал, так как там подавали  горячие булочки и вкусный,  настоящий кофе, а обедал и ужинал в кафе под названием  «Me;a m;jvieta», что на латвийском языке  означает «Лесная обитель».
 Но, позавтракав в санатории, я сразу отправлялся  Ригу. Сначала я просто бродил  по улицам и площадям, любуясь их старинной красотой. Проходя мимо Домского собора, купил билет на концерт органной музыки, который должен был состояться только через неделю, и выстоял длинную очередь в знаменитое кафе на Ратушной площади, где можно было выпить семь сортов бразильского кофе с пяти сортами  рижского бальзама. Ясно, что четырнадцать чашек кофе выпить мне было не по силам, я заказал лишь две, и, как мне показалось, не те, что надо. И еще мне не  понравилось, что в этом кафе было слишком тесно,  шумно и, разумеется, дорого.
  Я возвращался в Булдури после полудня и прямо со станции шёл в «Лесную обитель», обедал там  и по узкой тропинке, указанной мне всё тем же заботливым официантом, отправлялся к морю, а, вернее, к Рижскому заливу.
  Я долго ходил по его берегу, обдумывая дальнейшие главы моего сценария, теперь уже  о детстве и юности Тихона, и возвращался в кафе как раз к ужину. Заказывал, как обычно, сто пятьдесят граммов водки, мясной салат и… тапочки, без которых уже не мог обходиться.
 А после ужина я продолжал писать, но  уже только до девяти часов, чтобы не выслушивать нотации грубой рязанской бабы.
  Я продолжал писать и в палате, а Семен сидел рядом, и через каждые полчаса,  просил:
  - Ну прочитай, что там было дальше.
  Я охотно выполнял его просьбу, ибо мнение любого читателя или слушателя было весьма полезно для меня, тем более, что Семен был в восторге от моей писанины:
  - А здорово у тебя, однако, получается! Прямо, как у Шолохова…         
  Меня опять смущало это «как», но уже не так, как прежде.
  Особенно Семёну понравился первый эпизод из жизни Тихона, который, кстати сказать, оказался былью.
   Её рассказал мне когда-то мой дед, а он, как уже говорил, никогда не врал.

   Большая и дружная семья Гусаковых  жила в просторном доме  в селе Берёзовка  Воронежской губернии.
   А неподалеку от их дома, на выгоне, стояла небольшая хатка, где жил бобылем их родственник, полный Георгиевский кавалер, отличившийся, как я понимаю, во время русско-турецкой войны 1853-1856 гг.  Все в семье Гусаковых, и вгрослые , и дети называли его «дядько Мосий».
   Маленький Тишка был как бы связующим звеном  между основным кланом Гусаковых и одиноким родственником. В его обязанности входило почти ежедневно проведывать Георгиевского кавалера в его убогой хатенке, узнавать, не нуждается ли он в чем, и доставлять ему продукты и постиранное белье. Делал это Тихон с удовольствием, потому что дядько  Мосий был незаурядной личностью и жил не так, как прочие обитатели Березовки. Ну, взять хотя бы его хату, которую я назвал убогой. Она состояла всего из одной комнатенки. Но кавалер был о ней иного мнения. Он не зря носил на груди аж четыре Георгиевских креста и побывал в Европе. На Руси недаром говорят, что голь на выдумку богата и быстра.
   Вот как дед рассказывал мне о чудачествах дядька Мосия по части собственной хаты (рассказ дается в моей редакции из-за невозможности передать «хохлячью мову»  моего деда):
   «У нас на селе было принято, что на стук гостей хозяин сам открывал им дверь. Но на мой стук дядька всегда отзывался четким и вежливым «Войдите!». Я входил, снимал шапку и робко приветствовал его: «Здоровеньки булы, дядько Мосий!» Дядька отвечал по-русски, ласково и внятно: «Здравствуй, племяш!» Но стоило мне сделать шаг с порога, как он тут же строго спрашивал: «А ты почему без спросу в горницу вошел?»
   «Так вы ж казалы: «Входить», - растерянно отвечал я.
   «Я позволил войти тебе в сени, а ты, войдя, должен был просить разрешения пройти в горницу», - объяснял дядька.
   «Так у вас же одна комната, - удивлялся я, - а сеней и вовсе нету».
   «А ты посмотри на потолок, - говорил дядька Мосий и поднимал кверху палец. – Видишь, там две балки перекрещиваются. Вот и выходит, что у меня не одна комната, а целых четыре. Это – горница, это – столовая с кухней, это – спальня, а там, где я сижу,  - это мой кабинет». Теперь мне все было понятно. В «горнице», ничего, кроме цветастых половиков, не было. В «столовой» помещалась печь и  обеденный стол. В «спальне» стоял деревянный топчан, покрытый серым солдатским одеялом, а справа  у окна, - неведомо откуда взявшийся маленький секретер, за которым и восседал  дядька. Одет он был всегда по-крестьянски, но на посконной рубахе были пришиты  черно-желтые орденские ленты. А над кроватью на плечиках висел парадный мундир, на котором красовались все четыре Георгиевских креста.
   Дядько Мосий получал исправную пенсию, да и многочисленные родичи не оставляли его в своих заботах,  уважая его высокое кавалерское звание, поэтому он, как говорится, не пахал и не сеял. Но, испытывая, видимо, тягу к крестьянскому хозяйству, он держал козу, по имени Машка. Вот эта коза Машка и стала причиной происшествия, о котором до сих пор вспоминают  жители Березовки и, передавая  эту историю из поколения к поколению, внушают своим потомкам гордость и уважение к природному уму, сметке и чувству юмора, присущим всему роду Гусаковых.
   А дело было так. Как раз по выгону, где стояла изба кавалера, проходила дорога к усадьбе помещика генерала Лисаневича, по которой он часто возвращался к себе с охоты. И однажды его борзые, раздосадованные, вероятно, неудачной охотой, погнались за козой дядька Мосия, мирно пасшейся на выгоне, и слегка поранили ее. Обнаружив это, кавалер тут же надел свой парадный мундир с наградами, отправился в сельскую управу и  подал жалобу на помещика Лисаневича. Цитирую её полностью со слов деда:.
   «Сего числа собаки помещика Лисаневича порвали на выгоне, где стоит моя хата, мою единственную кормилицу козу Машку. Прошу принудить вышеозначенного господина Лисаневича возместить мне причиненный ущерб и не допускать подобного впредь. В противном случае я буду вынужден его собак стрелять.                Унтер-офицер,  полный Георгиевский кавалер                Моисей Гусаков».
      Никто не знал, как генерал отнесся к жалобе Георгиевского кавалера, которую глава сельской управы на трясущихся от страха ногах доставил в имение. Но однажды, проезжая к себе в усадьбу, помещик увидел Моисея Гусакова,  гревшегося на завалинке возле своей  хаты.
   -  Пойди, позови сюда старика, – приказал он кучеру
   Но старик был не прост. В ответ на приглашение кучера он встал, гордо расправил плечи и объяснил бедному малому, что генерал должен первым подойти к Георгиевскому кавалеру, а не наоборот. А если  кучер того не знает, то уж генерал  должен знать и исполнять, как человек военный.
   Когда  кучер передал эти слова Лисаневичу, тот только сжал губы, не желая показывать свой гнев при  слуге, и, сойдя с дрожек, направился к дому ветерана. А тот,  завидев генерала, идущего к нему, стремглав бросился в хату и надел мундир. Таким образом, он встретил помещика у порога своего дома при полном параде.
   Генерал, подойдя к кавалеру, первым, как полагается по уставу, отдал ему честь, но далее решил показать и свой характер, и свою власть.
   «Слышал, старик, что ты собираешься моих собак стрелять?» - спросил он слегка, гневаясь.
   «Так точно, ваше  превосходительство, собираюсь, - ничуть не робея, ответил кавалер. – Так как коза  Машка есть моя единственная кормилица и поилица».
   «Так, может, ты и в меня будешь стрелять?!» - распаляя себя, закричал генерал.
   «Никак нет, ваше превосходительство, - четко произнес ветеран, - вы же не позволите себе мою козу драть»
  Лисаневич опешил от такого ответа, в гневе сломал стек и поспешно ретировался к себе в имение. Но на второй день после этой легендарной беседы кучер привез дядьке Мосию деньги, на которые можно было купить не только козу, но и две коровы в придачу».
 О втором эпизоде из жизни молодого Тихона я тоже узнал от  деда. Передам его лишь вкратце.
  В 1905-ом году, когда по всей России пылали усадьбы помещиков, отец Тихона, Андрей Гусаков, остановил взбунтовавшихся мужиков буквально у  ворот усадьбы Лисаневичей и, таким образом спас их от неминуемой каторги. И Тишка навсегда запомнил его слова; «Заруби себе на носу, сынок, поджогами мы ничего не добьёмся.   Нам нужна земля, и бороться за нее мужику придется еще долго, потому что даром  её помещики не отдадут».
 И закончу  я это период  жизни моего деда, который, как вы уже знаете, является прообразом денщика Тихона из моего сценария,  рассказом о его первой  любви.
   В 1914-ом Тихона должны были забрать на службу в армии, но он не думал об этом и  гулял вольным парубком по Березовке, завлекая девчат игрой на гармошке. И вскоре случилась с ним большая любовь. Такая большая, что бабушка Ульяна даже в пожилом возрасте попрекала его: «Ты до цих пир  Машку забуты не можешь».
   Не знаю, что не сложилось у них для  дальнейшей совместной жизни, но думаю, что эта жизнь была бы счастливой. Несмотря на все свои недостатки, дед был очень внимателен к людям, которых любил, и берег их, как только мог.  Скорее всего, его родителей не устроило то, что Мария была из бедной семьи.  И тогда влюбленные решили бежать из села, куда глаза глядят. Дело было зимой, прямо как в Пушкинской «Метели», только отправились они искать свое счастье пешком, а не на гусарской тройке. Да и нравы на селе были не те, что в офицерской среде, и нашлись среди закадычных Тишкиных друзей доносчики. Поймали бедных влюбленных сразу за околицей села и развели по домам. О репрессиях, последовавших после побега, дед умалчивал. Но в ту же зиму его спешно женили на девушке из соседнего села.
 Вот и все о жизни моего героя до революции. А пока вы знакомитесь с нею, мы с Семеном идем в кафе «Лесная обитель», чтобы заказать там столик на новогодний вечер.
  А что случилось в этой самой обители, вам тоже будет интересно, потому кое-кому из моих новых знакомых захотелось переделать мой сценарий в детективный роман.
 (продолжение следует)