Белый теплоход

     Я старался вырасти как можно скорее. Но получалось не очень. Мои родители казались мне взрослыми «до неба». На самом деле они были детьми ещё больше, чем я. Красивыми, талантливыми, темпераментными, но самовлюблёнными детьми. Сейчас учёные уже догадались, что мозг человека развивается и формируется до тридцати пяти лет. Может и так. Но я всегда был уверен, что у маленьких детей он работает ничуть не хуже, чем у больших. Всё отличие между ними только в объеме входящих данных. Зато у малышей гораздо лучше развиты чутьё и интуиция.
     Все дети знают, что взрослые учат нас тому, что говорить неправду нельзя, а сами, при этом, врут слишком уж часто. Я всегда замечал, что они говорят одно, а делают другое. И от этого мне ещё больше хотелось вырасти поскорее.
    Мой отец отслужил на Тихоокеанском флоте пять лет. Вернувшись из армии в 1958-м, он устроился на работу на строящийся чебоксарский тракторный завод и записался в аэроклуб. Красавец-спортсмен, он пилотировал «кукурузник» и прыгал с парашютом. Во всём, что касается спорта, ему сопутствовал успех, и вскоре он стал инструктором по парашютному спорту.
     Завод ещё строился и, хотя пол и стены уже были готовы, а крыши ещё не было, в цеху не только стояли станки, но вовсю уже шёл выпуск продукции. Летом это было не особенно важно, но осенью полили дожди, а потом пошёл снег, и работать стало очень холодно. Так получилось, что станок моей мамы был прямо напротив орудия производства отца – через цеховой проезд-дорожку. Так и хочется сказать: вот ведь судьба. Но это было бы слишком примитивно.
     На мой вопрос: «Как вы познакомились с мамой?», отец поведал мне следующее:
     - Однажды осенью мы прыгали с парашютом. Когда я приземлился, то увидел, что одного из участников моей группы тащит по полю ветром, а у него не хватает силёнок, чтобы погасить парашют. Пришлось догонять и с разбегу прыгнуть на него всей массой своего тела. А это оказалась девчонка. Да ещё такая красивая! Даром, что весила всего тридцать восемь килограммов. Лежу я на ней, а она румяная после прыжка и такая стройная в комбинезоне. Ба! – думаю. Да это же Риммка, что работает прямо напротив меня.
     - А что же ты раньше не видел, что рядом с тобой симпатичная девушка? – уточнил я.
     - Какой там! Она всегда за станком была в ватных штанах и в двух фуфайках, подпоясанных шарфом. Колобок на ножках. А лицо бледное с синевой вокруг губ от холода.
    Мама моя тогда замуж не собиралась совершенно. После аэроклуба она хотела поступить в лётное училище, чтобы стать профессиональным пилотом. Тогда все об этом мечтали. Она всегда была очень сильной личностью. Одна из немногих среди множества женщин моего отца, она могла бы справиться с его напором. Но со своей любовью поделать ничего не смогла.
     Она всеми силами избегала беременности, ведь тогда путь в лётное училище ей будет закрыт, как она полагала, навсегда. Но, после нескольких абортов, врач сообщил ей, что ещё одно такое медицинское вмешательство, и у неё больше никогда не будет детей. Вот тогда и пришлось родиться мне. А, поскольку отец мой также не хотел иметь детей, то первая моя осознанная мечта после рождения была – поскорее вырасти, чтобы не быть для них обузой.
     Взаимоотношения моих родителей были классическим образцом рафинированной любви-ненависти. Если бы я не был много лет её свидетелем, я бы подумал, что она существует лишь в фантазиях писателей и сценаристов. А на деле оказалось всё гораздо проще. Когда жгучая страсть столкнула две предельно сильные личности, и каждый из партнёров хочет обладать своей половинкой полностью и безраздельно, а для этого нужна лишь самая малость - её нужно приручить и подчинить. Но оба они не способны подчиняться и быть прирученными. Неподатливость любого из них мгновенно зажигает искру ревности, и всё начинает полыхать всепожирающим пламенем.
     Потребность во внимании любимого была у них так велика, что у неё не было шансов оказаться удовлетворённой даже на короткое время. Её недостаток мгновенно конвертировался в ревность. Простой ход мысли: если я недополучаю свою долю восхищения, значит её получает кто-то другой. Казалось, они и дня не могут прожить друг без друга. Но и вместе им тоже было невыносимо. Быть вместе их могла заставить только разлука. Она была подобна грозовой туче, в которой копятся массы противоположно заряженных частиц. Они встречались как вещество и антивещество, со страстью, подобной вспышке молнии. Разряд, и снова их души разрывала на кусочки ревность. Им нужно было бесконечно мучить друг друга, чтобы мстить, мстить и мстить. За что? За то, что тебе постоянно мстят ни за что и незаслуженно мучают.
     Если отцу казалось, что мать изменила ему с его собственным другом, он, полагая, что поступает как настоящий мужчина, уезжал на край света – куда-нибудь на крайний север или в тайгу – на комсомольскую стройку, где ему сразу давали отдельное жильё в бараке. Через полгода, несправедливо обвинённый в неверности (А может и справедливо? Ведь мучить друг друга поводами к ревности было их любимым занятием) ехал мириться туда, на тот самый край света. Семья воссоединялась, меня забирали к себе от бабушек или тётушек, где я до поры получал временное пристанище.
     Так не могло продолжаться вечно. Однажды мать нашла себе солидного и властного мужчину – большого начальника, развелась с отцом, и вместе со мной переехала к нему в другой город.  Для отца это была большая трагедия. Непоправимый удар по мужскому самолюбию. А кроме того, он считал, что имеет на меня не меньше прав, чем его напарница в деле моего рождения.
     Однажды, когда я учился в четвёртом классе и жил с матерью и отчимом в городе Балаково, а отец жил тогда в Архангельске, он приехал и встретил меня после уроков возле школы. Он стал рассказывать, что он живёт один, и что ему грустно и одиноко. Ведь у матери есть муж, а у него никого, кроме меня. И как бы весело нам было, если бы мы жили с ним вдвоём.  Сразу два запрещённых приёма - мне, тонкокожему, не сложно было надавить на жалость. Да ещё поманив свободой и приключениями. Словом, не заходя домой, мы уехали с ним в аэропорт и улетели в Архангельск.
    Надо признаться, что жизнь наша была, действительно, не скучная. Она была другая, совсем не похожая на мою предыдущую. Отец работал на автокране и часто по нескольку дней бывал в командировках. А я был предоставлен самому себе и наслаждался самостоятельностью. Летом белые ночи начинались ещё до окончания учебного года. Сразу после уроков я шёл играть в футбол на школьном стадионе. Играли мы до позднего вечера, а потом и всю ночь, пока не нужно было снова идти в школу. Никто не ругал меня, не звал ужинать, спать, а потом завтракать. И, конечно, никаких домашних заданий я не делал. Ведь у меня на это просто не было времени. Учился я не просто плохо, а хуже не бывает.
     Однажды отец вернулся из командировки в середине недели и на следующий день у него был выходной. Утром он предложил мне:
     - Слушай, вышел новый фильм. Говорят, очень хороший. «Джентльмены удачи» называется. Пойдём, сходим?
     - Не могу, мне же в школу надо… - ответил я.
     - Да брось ты… Я записку напишу, что ты заболел.
     Уговорить меня оказалось не трудно. На моё двенадцатилетие отец устроил застолье и налил мне фужер шампанского. Сказал, что я уже взрослый и могу выпить. Я выпил и сутки блевал. На тот же день рождения он подарил мне охотничье ружьё. Надо отдать ему должное, - на охоту почти всегда он ходил вместе со мной. Часто нас брали с собой его друзья – бывалые охотники. В лесу они говорили нам:
      - Вы неопытные. Ходите шумно. Всех тетеревов нам распугаете. Поэтому – идите вот в эту сторону. А мы пойдём в другую. Часа через два бессмысленного хождения в тишине леса без малейших признаков дичи, нам становилось скучно.
     - Может постреляем? – предлагал отец – Можешь попасть вон в тот листик на вершине дерева?
     И мы начинали соревнование. Через несколько минут раздавался топот сапог. Откуда-то издалека к нам сломя голову бежали бывалые охотники:
     - Что там у вас?
     - Как что? – не моргнув глазом, отвечал отец – Тетерева. Сразу пара.
     - Вот чёрт! Везёт же новичкам. А у нас ничего. А вы что, промахнулись?
     - Ну, да. Они вон туда полетели.
     - Эх вы, недотёпы… - раздосадованные бывалые убегали в указанную нами сторону.
     Патроны мы с отцом снаряжали сами. Для этого у нас дома были все необходимые приспособления и несколько чемоданов с гильзами, пыжами, капсюлями, порохом и дробью. В отсутствие отца я увлёкся конструированием реактивных двигателей на «пороховой» тяге. Сначала запускал ракеты, потом самолёты и даже заставлял быстро двигаться игрушечные автомобили. Позже, когда я взорвал несколько мусорных баков, был пойман и поставлен на учёт в детской комнате милиции.
     А когда отец подарил мне велосипед, я сразу же познакомился с Пашкой. Потому что у него был такой же огромный настоящий взрослый велосипед. Пройти мимо друг друга не заметив, мы просто не могли. С этого дня мы не расставались ни днём ни ночью. Потому что он единственный из все мальчишек нашего микрорайона, как и я был почти полностью предоставлен самому себе.
     Пашкин отец сидел в тюрьме. Мать работала мойщицей посуды в столовой, но дома почти не бывала. Пашка учился в спецшколе для трудновоспитуемых детей, но на занятия почти не ходил. Дожидался меня со школы, и мы уезжали вместе на поиски приключений. Весь город мы знали как свои пять пальцев. Ездили даже ночью на кладбище. А однажды он позвал меня на стройку. Начиналось всё как вполне романтическое мероприятие. Нужно было преодолеть забор, бдительность сторожа и собак и пробраться в строящийся корпус. Потом мы стали «прихватывать» с собой добычу – в основном брошенные инструменты. Они являлись немалой ценностью. У мальчишек на них можно было выменять и книжки, и игрушки. Но Пашка вошёл во вкус, и когда он открыл запертую дверь экскаватора, чтобы вытащить целую сумку инструментов, я отказался ходить с ним в ночные рейды.
     Тогда Пашка подружился с моим одноклассником Женькой, мальчишкой из вполне благополучной семьи. А когда Пашка украл у меня из дома мои наручные часы – подарок отчима, я и вовсе перестал с ним общаться. Часы он позже вернул после разговора с моим отцом, но обида у меня осталась.
     Женька целую четверть уже не появлялся в классе, и я решил пойти поискать его у Пашки, который жил в моём подъезде на первом этаже. На стук мне открыли не сразу. Долго шёпотом выясняли, один я или нет. В квартире всё было необычно. К рамам окон гвоздями были прибиты одеяла. В комнатах было темно как пещере и всё было в плотном табачном дыму. Помещения давно не проветривались.
     - Располагайся. – сказал Пашка и важно уселся на диване. Над его головой по стене ползало множество жирных клопов. У меня на лице нарисовалась гримаса отвращения. Ведь они по вентканалу могут и ко мне на пятый этаж переползти. Пашка увидел мой взгляд, взял молоток, и несколькими звонкими ударами тренированной руки оставил на обоях крупные кровавые пятна. Женька сидел в кресле с самым довольным видом. Рядом лежали сданные игральные карты.
     - Я пойду, пожалуй. – сказал я – Я рад, что с вами всё в порядке.
     - Подожди. Я покажу тебе кое-что. – задержал меня Пашка и повёл на кухню. Там он стал открывать ящики и дверки шкафов. Внутри всё было забито консервами и большим количеством сигарет.
     - Где вы взяли всё это? – поинтересовался я.
     - Ларёк подломили. А завтра пойдём магазин брать. Идёшь с нами?
     - Не пойду. – твёрдо ответил я, собираясь уходить.
     - Ты никому не проболтаешься?
     - Нет. – так же твёрдо уверил его я.
     Теперь я ездил на своём велосипеде по всему городу один. Но чаще всего я бывал на набережной в самом центре, где напротив горсовета стоит памятник Павлину Виноградову. Я смотрел на суда у причалов и в эти минуты не сомневался, что буду поступать в мореходное училище и свяжу свою судьбу с морем. Но истинное удовольствие я получал, прогуливаясь мимо белоснежного пассажирского лайнера «Вацлав Воровский». У меня захватывало дух, когда я смотрел на этого четырёхпалубного красавца, всегда сияющего свежей краской и пропитанного духом дальних морских походов. На дальнем от берега конце трапа всегда стоял вахтенный матрос, значит путь на борт мне заказан. А мне и смелости не хватало даже мечтать об этом.
     Однажды, прогуливаясь по набережной, я встретил худенькую девочку примерно моего возраста. Несмотря на то, что многие меня считали шпаной, я был очень стеснительным и собирался пройти себе спокойно мимо неё со своим любимым великом. Но она была совсем другой. Непосредственно и просто вдруг спросила:
     - Ты где живёшь?
     - На Привокзальной. А ты где?
     - Я в Мурманске.
     - А что ты здесь делаешь? – удивился я.
     - Мой папа – капитан вот этого теплохода. Он взял меня с собой в рейс.
     - «Вацлава Воровского»? Ты сочиняешь, врушка.
     - Да нет же. Хочешь, мы пойдём и погуляем по нему?
     - Нет. - пробурчал я – Я не верю тебе.
     Я сел на свой велик и уехал. Говорила ли она правду, - я уже никогда не узнаю. Только у этого парохода очень необычная судьба. Тогда ему было чуть больше десяти лет со дня, когда он сошёл со стапелей гэдээровской верфи. Для подобных лайнеров – тридцать лет – это почти юные годы. А его в этом возрасте отправят на свалку. Если бы я поверил ей и её слова оказались бы правдой, моя судьба тоже сложилась бы совсем по-другому. Весь свой жизненный путь это судно прошло с одним единственным капитаном – знаменитым, можно сказать легендарным «морским волком». Знакомство с ним не могло не отразиться на моём жизненном пути. Некоторое время я жалел о своём поступке, ведь я тогда ещё не был фаталистом.
     Чарующие формы корпуса «Вацлава Воровского» и сейчас стоят у меня перед глазами. Я был влюблён в него. А я кто для него? Почему он не отпускает меня? Словно он подослал ко мне ту девчонку потому что хотел, чтобы я тогда пришёл к нему. Ровно через двадцать лет – я буду заниматься бизнесом в Питере и искать продающуюся гостиницу, чтобы купить – один приятель предложит мне:
     - Ты не хочешь купить пароход?
     - Зачем?
     - Сделаешь из него плавучий отель. Есть отличный вариант. В Кронштадте стоит «Вацлав Воровский». Он в очень приличном состоянии, а продаётся на металлолом всего за миллион рублей.
     Я слушал молча, потому что потерял дар речи от удивления. В экономике тогда дела были очень плохи. Мурманское морское пароходство распродавало плавсредства за копейки. Кто-то купил его, чтобы сделать из него плавучую гостиницу. Но что-то пошло не так. Решили продать немцам на металлолом. Всё было готово к сделке, и цена согласована. Но, подсчитав затраты на перегон, покупатели отказались. Я не мог поверить, что это он. Поехал в Кронштадт на просмотр. Убедился. Но не купил. Слишком острые переживания он у меня вызывал. И только недавно я узнал, что и сейчас он лежит на боку в одной из бухточек Выборгского залива. Так моя несостоявшаяся судьба возвышается ещё ржавым бортом над чистой поверхностью балтийской воды.
     А пока я сижу в классе на уроке английского языка. Вообще-то у меня все предметы нелюбимые. Но этот - больше других. А всё потому, что училка самая препротивная. И меня она просто не переваривает. Лицо у неё красное как варёный рак. Как будто много мелких сосудиков полопалось. От злости, наверное. Я тоже терпеть её не могу и про себя называю "рачихой".
     Исключительно на почве личной неприязни к ней, я иногда позволяю себе не вполне позволительные вещи. Сегодня я принёс из дома горсточку капсюлей «центробой», кусочек пластилина и кнопку. Капсюль – это такая крошечная медная чашечка, на донышке которой находится немного гремучей ртути, напоминающей по цвету серебряную фольгу. Когда боёк ружья пробивает тонкую медную оболочку снаружи, происходит маленький взрыв, от которого воспламеняется пороховой заряд. Я быстро установил, что такого же эффекта можно добиться, если ударить чем-то острым изнутри. Я клал внутрь пластилин и втыкал в него кнопку. После чего клал своё взрывное устройство на пол.
     Улучив момент, когда училка не смотрит, я топал по кнопке ногой. Происходил выстрел. В гулкой тишине класса, он был сравним со звуком стартового пистолета. Все вздрагивали, а я сидел с самым расслабленным и невинным видом. Училка кипела от негодования и думала, как бы застукать злодея. Но я вершил своё чёрное дело обстоятельно и не торопясь. Почти без шансов для неё. Провал пришёл оттуда, откуда я его не ждал. Случилась осечка. Остриё кнопки пробило слой гремучей ртути вместе с донышком, но выстрела не произошло.
     Капсюли у меня ещё были. И пластилин был. А вот кнопка только одна. Пришлось её выковыривать. Не получалось – крепко сидит. Попробовал зубами. Взрыв прогремел у меня прямо во рту. Все улики налицо – обожжённый язык, чёрные зубы, изо рта идёт дымок. Меня тут же выгнали из класса. А я ни капельки и не расстроился.