Визитеры. Десятая глава

«В тишине выбора слышится эхо вечности,
и каждый знак становится словом Бога»

– При чём тут… – очнулся Шевчук, но голос его звучал уже без прежней уверенности.
– При том, – тихо, но весомо продолжил адвокат, – что, когда ангелы пришли разрушить город, они пришли не к старейшинам, не к правителям. Они пришли в дом к Цидкелю. К тому, кто внутри системы, но не совсем свой. Они сказали: «Выводи своих. Всё, что твоё». А что было «его»? Жена, дочери. Душа, которую он пытался сохранить. А соседи? Те самые, с которыми он пировал, торговал, чтил законы Содома? Для них он в эту ночь стал предателем. Сумасшедшим, который слушает каких-то странных пришельцев.
Звездоплётов снова подошёл вплотную. Его дыхание пахло чем-то древним, книжным. – И вот Цидкель стоит на пороге. С одной стороны – привычный ад, закон которого он знает наизусть. С другой – безумие веры в слово этих странников и страх перед огнём с небес. Его жена оглянулась. Она не выдержала разрыва. Она стала соляным столбом – памятником тем, кто не может выбрать, кто хочет сохранить всё: и жизнь в Содоме, и спасение от него. Невозможно.
Он замолчал, дав словам повиснуть в пыльном воздухе. Шум лифта стих. – Вы, Андрей Шевчук, – вдруг сказал он нарочито просто, – вы сейчас как Лот. Вы не злодей. Вы служите своему Содому – системе, закону. Вы, может, даже хороший семьянин. Но в вашу дверь постучались. – Он кивнул в сторону квартиры Елены. – И за этой дверью – не преступник. Там – один из тех, кого в старой повести назвали бы «праведником». Не идеальным, нет. Испуганным, согрешившим, может быть. Но тем, чья молитва, как тот самый уголёк, ещё тлеет. И вам дан выбор. Вывести её. Или… стать частью стены, которая скоро превратится в соль.
Шевчук молчал. Его лицо было искажено внутренней борьбой. Глаза метались от лица Звездоплётова к экрану телефона.
– Это… это… Вы сравниваете СБУ с…
 – Я не сравниваю, – отрезал Звездоплётов. – Я рассказываю историю. А истории, коллега, обладают странным свойством – они становятся зеркалами. Вам решать, на кого вы в этом зеркале похожи. На ангелов, несущих предупреждение? На Лота, пытающегося спасти хоть что-то? Или на жену Лота, которая уже так срослась с городом, что предпочла стать его памятником, лишь бы не делать выбор?
Он отступил, и его фигура в мятом костюме вдруг показалась не смешной, а монументальной. – Города горят, Андрей. Небесным огнём или огнём человеческой ненависти – не суть. Они горят, когда в них не остаётся места для тихого голоса, шепчущего из щелей. Дайте ей сегодня эту ночь. Не как следователь. Как человек, который ещё помнит, что такое страх и несправедливость.
Безумные глаза Звездоплётова вдруг стали странно проницательными, глубокими, как колодцы. Он вытащил из кармана не яблоко, а маленький, завернутый в бархатную тряпицу предмет.
Медленно, с почти религиозной торжественностью, он начал разворачивать бархатный лоскут. Пальцы его двигались бережно. Шевчук, завороженный этой нелепой театральностью, не мог отвести взгляд.
На ладони адвоката лежал… старинный, потёртый оловянный солдатик. Не просто солдатик, а кавалерист в остроконечной каске. Краска на нём облупилась, одна рука с саблей была чуть погнута.
Шевчук остолбенел. По его лицу пробежала волна чего-то такого, что не имело никакого отношения к его службе. Детское, забытое, глубоко запрятанное.
 – Это… Откуда?.. – выдавил он шёпотом.
Это был его солдатик. Тот самый, который потерялся во дворе старой хрущёвки в Чернигове лет тридцать назад. Он искал его неделю, плакал ночами в подушку. Как…
– Он закатился под гараж, в щель, где лежали старые покрышки, – тихо, но чётко произнёс Звездоплётов, глядя не на Шевчука, а на солдатика. – Ты искал, но не там. Ты смотрел на землю, а он был в тени, под ржавым железом. Мир, Андрей (Шевчук вздрогнул, услышав своё имя), полон таких потерянных вещей. И потерянных душ. Вера – умение слышать шёпот из-под ржавого железа. Видеть узор там, где другие видят хаос.
Он поднял глаза на следователя. Взгляд его уже не был сумасшедшим. Он был невыносимо тяжёлым, древним. – Вы строите дело на показаниях «очевидцев», на цепочках звонков. Хрупкие улики, подлости и интриги – ненадёжные вещи. Их можно подделать, исказить, стереть. Прервать, сменив власть. А этот солдатик… Он настоящий. Твоя тоска по нему – настоящая. Боль твоей бабушки, когда она молилась за тебя, крошечного, в той самой церкви у рынка – настоящая. Ты вырос, Андрей. Ты надел форму, взял в руки протокол и решил, что мир устроен по твоим параграфам. Что Бога нет, потому что Его нет в твоих инструкциях.
Звездоплётов протянул солдатика. Шевчук, не отдавая себе отчёта, машинально взял его. Холодный металл, знакомые шероховатости… В висках застучало.
– Вы… вы гипнотизёр? Вы его подбросили… Это провокация!
– Если бы Бог захотел тебя спровоцировать, – мягко сказал Звездоплётов, – разве Он стал бы использовать детскую игрушку? Он бы наслал на тебя молнию. Или ангела. Ангелы, между прочим, куда страшнее. У них глаза как у ворона. Видят всё.
Он шагнул ближе. Шевчук отступил, прижимая к груди солдатика.
– Ты ведёшь её на допрос, – голос Звездоплётова стал ледяным. – Ты думаешь, ты играешь в большую игру государственной важности. А сам не можешь объяснить, как вещь из твоего детства оказалась в моём кармане. Ты строишь дело против женщины, которая молилась в соседней комнате. Её молитва сейчас жжёт воздух сильнее, чем все твои печати. Ты служишь системе, которая отрицает Бога. Но система – временна. А солдатик – вот он. Боль потери – вот она. И её молитва – вот она.
Звездоплётов отступил, и его лицо снова осветилось той безумной улыбкой. – Я не прошу тебя верить. Я прошу тебя вспомнить. Вспомнить, что помимо инструкций существует совесть. А совесть, коллега, – это и есть тот самый тихий голос Бога, который иногда говорит через потерянных оловянных кавалеристов. Отпусти её сегодня. Просто… дай себе один вечер подумать. О солдатике. О бабушкиных молитвах. О том, что истина редко лежит на поверхности. Чаще – она прячется в щелях, под ржавым железом.
Он хлопнул Шевчука по плечу, и следователь вздрогнул, как от удара током. – А теперь иди и скажи ей то, что подскажет тебе твой новый старый советчик, – кивнул он на солдатика в зажатом кулаке Шевчука.
Повернувшись на каблуках, Звездоплётов направился к лестнице, оставив следователя одного в полутьме подъезда с игрушкой в дрожащей руке
— Елена Викторовна, — произнёс он монотонно, как запрограммированный автомат, войдя в квартиру — Вы… пока свободны. Вам… позже пришлют повестку. В случае… необходимости. — Он тяжело, обречённо вздохнул. — Да… — начал было рассеянно, но осекся, махнул рукой, резко развернулся, не прощаясь, скрылся в подъезде. Его шаги быстро растворились в тишине.
Елена не успела перевести дух, как в квартиру, присвистывая замысловатый мотив, впорхнул Звездоплётов. Он уже доел яблоко и вытер руки о брюки.
– Фух! – выдохнул он, его безумные глаза теперь смотрели на неё с лукавой искоркой. – Ну и напрыгался.
Он подошёл ближе, и его взгляд стал серьёзнее, хотя лёгкая сумасшедшинка в уголках глаз никуда не делась.
– Я от Ольги. Елена, – сказал он тихо, но чётко. –Ваши вещи – ноутбук, телефон – отдадут. Через пару дней...сами. Не связывайтесь с ними до повестки.
Из того же неиссякаемого кармана он извлёк визитку. На этот раз простую, белую, с единственным номером телефона, напечатанным готическим шрифтом. Он протянул её Елене.
– Если будут проблемы – звоните. Только не с основного телефона. Вы же умная, вы помните, где ваш «запасной аэродром». – Он подмигнул Елене.
Она взяла карточку, пальцы её похолодели.
Звездоплётов отступил на шаг, затем вдруг чересчур показательно, с театральным размахом раскланялся – одна рука прижата к животу, другая отведена назад. – До скорого, Елена Викторовна. Держитесь. – И исчез за дверью.
Елена бросилась к тайнику под паркетом. Чёрная лакированная «Нокия» – на месте. Она судорожно набрала номер подруги. 
Руки дрожали так, что она дважды промахнулась мимо кнопок.
— Алло? Оля? — голос сорвался на шёпот.
— Лена?! Ты как? — в трубке взорвалась тревога. — Где ты? Жива? Я с ума схожу!
— В квартире. Всё… вроде хорошо. Все ушли… Спасибо, твой адвокат… он как раз вовремя подъехал. Пауза. За ней — искреннее недоумение:
— Какой адвокат? Я только пытаюсь договориться с Виктором Сергеевичем, он в отъезде…
Ледяная волна прошла от темени до пят. Елена медленно опустилась на пол, прижав телефон к уху. В ушах зазвенело.
— Так… слушай… я… нет сил. Выпью успокоительное. Спать. Давай завтра. В двенадцать. На нашем месте.
— Конечно, конечно! — заболтала Ольга, пытаясь залатать тишину. — Отдыхай. Я приду.
Щелчок. Тишина. 
На следующий день веранда кафе на улице Городецкого утопала в полуденном солнце. Сквозь ажурные решётки перил пробивались блики, играя на столешнице из стекла.
Елена механически водила вилкой по остаткам салата, не выпуская её из пальцев.
— Я вообще не понимаю, откуда он взялся, — развела руками Елена, не выпуская вилку из пальцев, будто цепляясь за последнюю связь с реальностью.
Ольга, отодвинув чашку капучино, обхватила себя за плечи, будто внезапно похолодало.
— Безумие. Просто безумие. Как он представился?
– Звездоплётов
– Звездоплётов… Не припоминаю никакого Звездоплётова… Откуда он взялся? Ладно, пробью в реестре адвокатов.
– Не нравится мне эта ситуация. Тучи сгущаются.  Обыск. Ещё этот звонок от английского дипломата.
– Ты с ним не встречалась?
— Нет, он сказал, что у него дела на этой неделе, позже перезвонит. Но голос… Оль, он был как из другого мира. Вежливый, холодный, металлический. Мне кажется, я схожу с ума…
— Может, тебе уехать? — тихо, почти шёпотом спросила Ольга, наклоняясь через стол. — Хотя бы на время. За границу. Может, в Италию? Там же тепло… море… солнце…
Елена подняла глаза. В её взгляде, усталом и запавшем, вдруг вспыхнул тот самый огонь, который Ольга знала много лет — упрямый, несгибаемый.
— Нет. Я не из тех, кто бежит, — сказала она мягко, и в уголках её губ дрогнула улыбка, больше похожая на гримасу усталости. — Бог на нашей стороне, Оль. Прорвёмся.
Она откинулась на спинку плетёного кресла, глядя поверх крыш старинного Киева. Город жил своей жизнью — буксовали в снегу автомобили, смеялись прохожие, пахло кофе и свежей выпечкой.
Елена допила остывший чай, поставила чашку с лёгким стуком.
— Пойдём? Мне ещё надо зайти в Лавру. Поговорить со священником и поставить свечи.
— Надеюсь, за здравие? — засмеялась Ольга, поднимаясь.
— За здравие. И за упокой, — тихо добавила Елена, глядя куда-то поверх головы подруги, туда, где в синем небе плыли редкие облака.
Они вышли на мостовую, растворившись в потоке прохожих. А на столе остались две чашки, вилка, аккуратно лежащая на салфетке, и недопитый стакан воды. И двое других за столиком в глубине кафе – высокий, статный мужчина средних лет с аристократическими чертами лица и молодой парень с растрёпанной шевелюрой – свидетели состоявшегося разговора – сидели, довольно переглядываясь, и не спеша допивали свой кофе.