Стройка, солнце и русская водка

После нескольких месяцев на апельсиновой плантации, где я в буквальном смысле варился в собственном соку, ко мне пришло озарение: пора расти.

Карьерно.

Вверх.

Желательно — туда, где нет столько апельсинов и столько солнца.

И вот, недолго думая (и ещё быстрее устав от плантации), я сделал решительный шаг в новую профессию — стал разнорабочим на стройке.

Амбициозно, согласен.


Тут следует отметить несколько пунктов:

1. Стройка проходила на территории крупного госпиталя, что давало мне некое право в письмах друзьям и родственникам писать что я "работаю в больнице, но не по специальности".

2. Коллектив был сугубо арабский, поэтому я довольно быстро продвигался в изучении их версии разговорного иврита, включая ненормативную лексику и тонкий специфический восточный юмор.

3. Учитывая то, что мне приходилось работать, в основном, с отбойным молотком  "Конго", я получал двойную выгоду - и денежки зарабатывал, и "мышцу качал".

Правда, поначалу были сложности: руки вибрировали даже во сне.

Попытки удержать мыло в душе или вилку за ужином превращались в сцену из немого кино.

Но со временем организм сдался и привык.

Если в начале моей "молоток-карьеры" я жил по режиму "минуту долбим, три — ищем дыхание", то под конец мог уже элегантно прижать молот к плечу и работать, одновременно покуривая сигаретку, удерживая её  в свободной руке.

Со мной на стройке работал араб по имени Абед, огромный двухметровый детина, заросший черной бородой по самую макушку, счастливый обладатель мохнатой моноброви размером с крыло самолёта.

Абед почему-то особенно тепло ко мне относился и любил пообщаться.

Настолько, что периодически забывался и начинал говорить на родном арабском — то ли от крайней степени доверия, то ли от лёгкой формы дебильности, не суть.

Я кивал с умным видом и надеялся, что он не предлагает продать мою почку.

Любимым аттракционном у него было соревнование "кто сильнее, араб или еврей", естественно, с обязательным моим участием.

По молодости лет и сопутствующей глупости, я охотно вёлся на этот развод (учитывая нашу диспропорцию в весе и росте как между Давидом и Голиафом).

Почти всегда я проигрывал.

В гонках с тележками, забегах с мешками цемента, эстафетах "перетащи арматуру с подвала на третий этаж без лифта и без надежды".

 Моё национальное достоинство тихо поскрипывало под тяжестью поражений, но я ждал.

Ждал, что когда-нибудь и на мою улицу придёт праздник.
И он пришёл.

В один особо душный день, когда даже бетон потел, мы устроились на обед под чахлым деревом.
 
Температура в тени была градусов 35, у всех — овощное состояние.

Абед, наевшись, размяк и ушёл в философию:
"Скажи, это правда, что русские пьют водку вместо воды?" — спросил он меня.

Я понял: это мой момент.

Звёздный час.

Роль, ради которой я страдал всё это время.

— Не просто правда, — ответил я с серьёзным видом, — мы ей и рот полощем. Утром. И вечером. Кто-то — три раза в день, по назначению врача.

Абед легко заглотил наживку.

—  А давай раз и навсегда выясним.

— Лучше не стоит, — честно предупредил я его.

Но, как говориться, Остапа уже несло...

Тотчас в соседний ларёк был послан мелкий арабчёнок, который быстро вернулся с бутылкой водки "Балалайка" (естественное название, неправда ли?) и, как из под земли,  вырос стеклянный граненый стакан (клянусь!).

Твердой и щедрой рукой Абед наполнил его до краёв.
— Пей!  —  строго промолвил он.

Скажу честно: испугать бывшего советского студента-медика стаканом водки невозможно.

Мы пили такое, что лабораторные крысы падали в обморок от одного запаха.
В перестроечные времена в ход шло всё — даже одеколон...

Притворно изобразив крайний испуг, я опрокинул водку в себя.

Тут главное — залпом и не дыша, во славу русского еврейства!

А потом реалистично изобразить крайнюю степень просветления и удовольствия.

Судя по  почтительной реакции арабских рабочих всё это удалось мне на "ура!".

Абед с сомнением посмотрел на пустой стакан.

— Теперь твоя очередь, — хладнокровно произнёс я.

Хитрец пытался недолить себе, но я это пресек и под улюлюканье толпы стакан был снова наполнен до краёв.

Абед начал пить.

Медленно.

Очень медленно.

Его глаза с каждым глотком становились всё больше и больше, будто собирались эвакуироваться из черепной коробки.

Где-то внутри его внушительного тела зарождался тонкий жалобный писк.

Остатки я вливал в него уже насильно, одной рукой удерживая его стакан, а другой отдавливая нижнюю челюсть книзу.

Когда экзекуция завершилась, Абед долго мычал, кашлял, плевался и хлопал глазами, как выброшенный на берег сазан.

Снисходительно похлопав его по плечу, безусловный победитель, я отправился ... реанимировать себя.
 
Подержав голову под краном с холодной водой и поработав с пол часа под палящим солнцем, выводя из себя алкоголь с пролетарским потом, я окончательно пришёл в себя.

А ещё через пол часа прибежал умирающий от смеха арабчёнок и, задыхаясь, сообщил:

— Иди... иди посмотри, что ты сделал с Абедом!

Тело Абеда лежало на той же поляне с неестественно согнутыми конечностями, в луже его же нечистот и вокруг суетились медики.

Абед выжил.

Пролежал два дня под капельницей.

А потом... как-то резко остепенился.

Он больше не хотел соревноваться со мной. Стал задумчив и тих. В его глазах поселилась какая-то мудрость.
И легкий ужас.

А ещё, приятным бонусом, у него выработался странный рефлекс.

Когда я, проходя мимо, мстительным шепотом произносил: "Абед, водка!", его начинало неумолимо выворачивать наизнанку...

Мораль?
Никогда не пытайся доказать силу... в конкурсе, где у соперника иммунитет из советского отрочества.

Vadim Kapelyan 2025