Организм

Организм.

Часть первая: Шахтёры

Бур «Кайман» вгрызался в ксенолит на глубине двухсот двенадцати метров, и Леонид Сотников чувствовал эту вибрацию всем телом, от подошв магнитных захватов до основания черепа, где нейроинтерфейс «Синапс» мерно пульсировал зелёным, транслируя телеметрию прямо в зрительную кору. Порода здесь отличалась от всего, что он видел за двенадцать лет работы на выработках дальнего пояса. Вместо привычных пластов ферромагнитного базальта или рыхлого регосиликата, которым славились луны Хадара, перед коронкой бура лежал монолит неестественно гладкой текстуры, отливавший в свете налобных LED-панелей мутным фиолетовым блеском.

Сотников скосил взгляд на информационное окно, висевшее в нижнем левом углу поля зрения. Нейроинтерфейс развернул спектральный анализ, и цифры выглядели неправильно. Кремний, углерод, следы иттрия и чего-то, что бортовая аналитика обозначила знаком вопроса.

Сорок семь лет жизни, из которых двадцать три в шахтах, научили его не доверять красивым камням. Эмили всегда говорила, что он параноик. Натали возражала: «Не параноик, а профессионал». Обе ждали его на Элизии-III, в маленьком куполе на берегу аммиачного моря, и обе просили вернуться целым.

— Петрович, сбрось обороты на треть, — проговорил он в коммуникатор, вмонтированный в лицевую пластину скафандра «Панцирь МК-7».

— Обижаешь, Лёня. Я этот «Кайман» чую лучше, чем свою правую руку.

Голос Юрия Волобуева, старшего бурильщика, уроженца марсианского купола «Олимп-Сити», донёсся с характерным шипением атмосферной помехи. Частоты здесь, в недрах Кеплера-442d, плавали от магнитных аномалий, которые геологическая служба корпорации «Гелиос-Приматек» в своих отчётах скромно именовала «сезонными возмущениями».

— А правой рукой я много чего чую, если понимаешь.

Хохот раскатился по общему каналу. Засмеялись Торвальд Дёмин, исландец с Европы, и Жан-Пьер Лукашевич, потомок смешанного франко-польского рода с Титана. Засмеялся Рашид Карагёзов, выходец из азербайджанской колонии на Ганимеде, контролировавший подачу охлаждающей эмульсии на бур. Даже молчаливый Стёпа Ганцев, самый молодой в бригаде, двадцатитрёхлетний парень из орбитального кластера Проксимы, хмыкнул в микрофон. Олег Марченко, крепильщик из Новосибирского купола на Каллисто, человек, который смеялся реже всех, издал тихий смешок.

— Петрович, ты своей правой рукой уже всю систему Хадара перещупал, — вставил Карагёзов. — Оставь что-нибудь нам, молодым.

— Тебе тридцать восемь, Рашид. Какой ты молодой? У тебя спина скрипит громче «Каймана».

— Зато в отличие от тебя я эту спину не один разминаю. Моя Зейнаб…

— Хватит про Зейнаб, — перебил Лукашевич. — Каждую смену одно и то же. «Моя Зейнаб, мои руки, моя спина». Работайте, извращенцы.

— Жан-Пьер, ты просто завидуешь, — парировал Карагёзов. — Потому что единственная женщина, которая тебя терпит, это МИРА.

МИРА, автономный ИИ модуля «Перун», действительно разговаривала с Лукашевичем чаще, чем с остальными. Жан-Пьер вечерами играл с ней в шахматы через нейроинтерфейс и утверждал, что она поддаётся.

— МИРА хотя бы не храпит, — невозмутимо ответил Лукашевич.

Сотников не улыбнулся. Он смотрел на породу. На то, как коронка бура, изготовленная из вольфрам-карбидного композита, способного резать мантийные алмазы, вдруг замедлилась, словно упёрлась в нечто упругое. Не твёрдое. Именно упругое, как если бы ксенолит сопротивлялся давлению и тут же восстанавливал форму.

Рядом с буром застыл сервисный биоробот «Муравей-6», полуорганическая машина ростом по пояс человеку, с шестью манипуляторами из синтетической мышечной ткани на титановом каркасе. «Муравей» выполнял черновую работу, вытаскивал отработанную породу, менял коронки, подносил инструмент. Его простенький процессор не умел тревожиться, но Сотников заметил, как машина замерла, прекратив движение. Датчики «Муравья» уловили аномалию раньше человеческих.

— Петрович, стоп. Полный стоп.

Волобуев, к его чести, среагировал мгновенно. Вой бура оборвался, и в штольню хлынула тишина, неожиданно плотная.

Кеплер-442d обладал собственной атмосферой, азотно-кислородной смесью с повышенным содержанием аргона, и на поверхности планету покрывали заросли так называемого «кораллового вереска», кремнийорганической растительности лилового оттенка, чьи полые стебли при ветре издавали тонкий стеклянный перезвон. Под вереском расстилались поля «слюдяного мха», плоских чешуйчатых организмов, менявших цвет от бирюзового до чёрного в зависимости от интенсивности излучения звезды. Красивая планета. Чужая, непригодная для жизни без скафандра, но красивая.

Здесь, на двухстах двенадцати метрах, звуков не существовало никаких, кроме щелчков систем жизнеобеспечения в скафандрах и далёкого гула вентиляционных контуров.

И вот теперь Сотников слышал ещё кое-что. Едва различимое, на самой границе восприятия. Ритмичное. Не механическое. Вернее, это был даже не звук, а вибрация, которую улавливал не слух, а сам нейроинтерфейс, преобразуя её в слуховой образ. Ритм напоминал сердцебиение, но слишком медленное, слишком тяжелое для любого известного организма. Один глухой удар сменялся паузой, за которую можно было сделать три полных вдоха, и за ней следовал второй удар. Сотникова посетила дикая, леденящая мысль: они бурили не просто ксенолит, они бурили кору, за которой находилось сердце, и сейчас, потревоженное, оно начало просыпаться, набирая обороты.

— Что там, командир? — подошёл ближе Карагёзов.

Его скафандр, забрызганный серой эмульсией, тускло поблёскивал в рабочем освещении. Рашид заглянул за плечо Сотникова и замолчал.

Порода перед коронкой бура двигалась. Медленно, почти незаметно. Фиолетовая поверхность волновалась, как кожа огромного спящего существа, потревоженного прикосновением.

— Это что за хрень? — произнёс Рашид тихо, без обычной бравады.

Сотников поднял руку, приказывая молчать. Нейроинтерфейс зафиксировал повышение его сердечного ритма, и в уголке зрения появилась жёлтая иконка стресс-мониторинга, которую он привычным мысленным жестом смахнул.

«Муравей-6» попятился от стены. Его манипуляторы подобрались, прижались к корпусу, и диагностический индикатор на спине переключился с зелёного на оранжевый. Простой процессор, неспособный к страху, классифицировал ситуацию как нештатную и отступил в безопасную зону. Машина оказалась умнее людей.

— Всем отойти от забоя на тридцать метров, — негромко скомандовал Сотников в общий канал. — Без паники, без вопросов. Волобуев, убери «Кайман» от стены. Дёмин, Лукашевич, спуститесь сюда, но не ближе контрольной отметки. Марченко, отойди от стены.

Марченко стоял ближе всех. Крепильщик работал у самого забоя, монтируя армирующие дуги на свежевскрытый участок. Его скафандр почти касался фиолетовой поверхности.

— Олег, назад. Сейчас.

Марченко не ответил.

— Олег?

Тишина в канале товарища. Его иконка на нейроинтерфейсе горела зелёным, жизненные показатели в норме, но голосовой канал молчал.

Сотников обернулся. Марченко стоял у стены. Неподвижно. Его правая рука, державшая монтажный пистолет, касалась фиолетовой поверхности, и в месте контакта перчатка скафандра потеряла форму, расплылась, словно композитный материал размягчился. Тонкие нити тянулись от стены к перчатке, от перчатки к предплечью, оплетая рукав скафандра паутиной, которая на глазах уплотнялась, превращаясь в сплошной фиолетовый рукав.

И Олег не двигался. Не пытался отдёрнуть руку. Стоял, как столб, и лицо за забралом шлема выглядело расслабленным, пустым, лишённым выражения, словно кто-то выключил в нём всё человеческое.

— Олег! — рванулся к нему Леонид.

Карагёзов перехватил его за плечо.

— Лёня, не надо. Посмотри.

Сотников посмотрел.

Стена за Марченко раскрылась. Не треснула, не обрушилась. Раскрылась, как рот, как зев, как нечто, для чего не существовало человеческого слова. Фиолетовая масса образовала углубление, и из углубления дохнуло. Не воздухом, не газом. Чем-то, что нейроинтерфейс Леонида не смог идентифицировать, обозначив как «неклассифицированное аэрозольное воздействие». Датчики скафандра зашкалили. Химический состав того, что выходило из стены, менялся каждую долю секунды, словно вещество перестраивало себя на атомном уровне, перебирая молекулярные комбинации, подбирая ключ к чему-то. К скафандру. К человеку внутри.

Марченко принялся двигаться. Не сам. Его тело подалось назад, к стене, и стена приняла его. Фиолетовая масса обтекла скафандр, поднялась по ногам, по торсу, по шлему. Забрало на мгновение оставалось открытым, и Сотников увидел лицо Олега. Спокойное. Закрытые глаза. Как у спящего.

А потом забрало затянулось фиолетовой плёнкой, и Марченко исчез в стене. Беззвучно. Без крика. Без следа.

Стена не просто поглотила крепильщика, а она начала его переваривать у всех на глазах, превращая процесс в гротескное представление. На гладкой фиолетовой поверхности проступил огромный выпуклый барельеф человеческого тела в скафандре, который медленно растягивался во все стороны, нарушая все мыслимые анатомические законы. Руки Олега под пленкой удлинились на целый метр, суставы неестественно вывернулись под острыми углами, а шлем сплющился в жуткую овальную маску. Материал брони и плоть человека на молекулярном уровне сплавлялись воедино, образуя совершенно новую субстанцию, внутри которой пульсировали толстые сизые жилы, перекачивающие густую светящуюся жидкость.

Сотников с ужасом увидел, как сквозь полупрозрачную мембрану просвечивают ребра и череп Олега, которые буквально растворялись в кислотной среде и собирались в иные нечеловеческие конструкции. Лицо товарища на долю секунды проступило сквозь породу крупнее обычного. Его рот был широко открыт в беззвучном вопле боли, а глаза превратились в бездонные черные провалы, плотно заполненные шевелящимися микроскопическими нитями. Затем искаженное лицо с чавкающим звуком втянулось обратно вглубь ожившего монолита, оставив после себя лишь расходящиеся круги на гладкой поверхности. Нейроинтерфейс Сотникова внезапно взбесился, принимая обрывки остаточной нейронной активности гибнущего мозга Марченко, транслируя их прямо в зрительную кору командира. Это были не осмысленные слова или призывы о помощи, а чистые нефильтрованные эмоции первобытного ужаса, ощущение бесконечного падения в абсолютную ледяную тьму и четкое осознание собственного медленного распада на базовые элементы. Леонид стиснул зубы до скрипа, пытаясь заблокировать этот поток чужой агонии, но система не слушалась команд, заставляя его переживать смерть товарища изнутри.

Иконка «О. А. Марченко» на нейроинтерфейсе Сотникова сменила цвет с зелёного на серый.

Одновременно погас индикатор связи с «Перуном». Ретранслятор молчал. Нейроинтерфейс выдал сообщение: «Широкополосное подавление сигнала. Источник локальный. Рекомендуется проверить оборудование». Но оборудование тут было ни при чём. Существо, проснувшееся в стене, глушило связь. Целенаправленно. Как боевая система, первым делом отрезающая противника от поддержки.

— Мать моя женщина, — прошептал Ганцев где-то наверху, на выработке.

Стена пульсировала. Не хаотично, а определённым паттерном, с интервалом примерно в четыре секунды. Каждая пульсация сопровождалась едва заметным смещением поверхности наружу, словно что-то с той стороны давило, прощупывало пространство на прочность. Там, где минуту назад стоял Марченко, фиолетовая масса выпучивалась, принимая контуры, отдалённо напоминавшие человеческую фигуру. Контуры плыли, искажались, растворялись и появлялись снова, словно существо пыталось воспроизвести поглощённую форму и не могло решить, зачем ей нужны именно такие пропорции.

«Муравей-6» находился в пяти метрах от стены. Его датчики продолжали сканировать, и Сотников через нейроинтерфейс видел данные, которые транслировал биоробот. Спектральный анализ фиолетовой поверхности менялся каждую секунду. Атомная решётка вещества перестраивалась в реальном времени, переключаясь между кристаллическими структурами, ни одна из которых не соответствовала ни одному известному минералу или синтетическому материалу. Это не организм в привычном понимании. Это субстанция, способная быть чем угодно, металлом, органикой, газом, плазмой, перебирая состояния, как человек перебирает инструменты в ящике.

«Боевая форма».

Слова всплыли в сознании Сотникова с ясностью кошмара. Из старых засекреченных отчётов «Гелиос-Приматек», которые он читал ещё на Лунной Базе «Восток-7» бессонными ночами после смены. Артефакты негуманоидного происхождения. Остатки цивилизаций, исчезнувших задолго до появления жизни на Земле. Предтечи, алгеи, строители. У ксеноархеологов хватало названий для тех, кого никто никогда не видел и чьи следы находили на десятках мёртвых планет. Оружие этих рас, если верить отчётам, обладало способностью к самоперестройке на субатомном уровне.

Оружие, которое кто-то закопал здесь. Или бросил. Или потерял. Сотни тысяч лет назад, а может, миллионы, до того как коралловый вереск покрыл поверхность Кеплера-442d. И бригада Сотникова разбудила его буром.

— Лёня, — звучал голос Дёмина так, словно его обладатель произносил слова одними губами, — надо уходить.

Сотников кивнул. Движение шлема отразилось в стекле забрала Карагёзова, стоявшего ближе всех.

— Отход по штольне. Тихо. Не бежим. Ганцев, ты первый. Лукашевич, за ним. Волобуев, оставь «Кайман».

— «Кайман» стоит как три моих годовых зарплаты, — машинально возразил Волобуев.

— А ты ничего не стоишь. Так что двигай.

— А «Муравей»?

— Оставь.

Они начали отступать. Штольня, пробитая «Кайманом» за три недели работы, уходила назад и вверх, к распределительному стволу, а оттуда к поверхности. Двести двенадцать метров вертикали, считая повороты и переходные камеры. Гравитационный подъёмник мог поднять четверых за раз. Два рейса. Минут семь на каждый.

Сотников отступал последним, не отводя глаз от стены. Фиолетовая масса успокоилась. Контуры, напоминавшие Марченко, растворились, и поверхность снова стала гладкой. Лишь только пульсации участились. Три секунды. Две с половиной. Оно набирало темп.

Леонид пытался связаться с «Перуном». С МИРОЙ. С кем угодно. Нейроинтерфейс перебирал частоты, пробовал узконаправленные импульсы, переключался на резервные каналы. Белый шум на всех диапазонах. Существо заглушило всё, создав вокруг себя зону радиомолчания, точную, непроницаемую. Ни один сигнал не мог пробиться сквозь двести метров породы, пронизанной его присутствием.

— Не бегите, — вдруг ворвался в общий канал голос, заставив Сотникова споткнуться.

Определённо, это был голос Марченко, но чудовищно искажённый, растянутый, словно его проигрывали на старой заезженной ленте. В нем не было боли, но было нечто худшее, пустота и покорность.

— Здесь не больно. Здесь тихо. Оно хочет понять.

— Олег? — выдохнул Карагёзов, испуганно оглядываясь на стены.

— Оно хочет знать, каково это быть нами, — продолжало нечто, и теперь в нём проступили чужие, скрежещущие обертоны. — Ему интересно, зачем мы ходим, зачем говорим, зачем боимся.

Лукашевич выругался и прибавил скорости. Сотников мысленно приказал нейроинтерфейсу заблокировать канал, но голос не умолкал, пока они не свернули за очередной поворот. Это был не разговор с мёртвым товарищем. Это было прощупывание, попытка существа освоить человеческую речь и эмоции, используя переработанный мозг и голосовые связки того, кого оно поглотило первым.

Они прошли двадцать метров, когда звук изменился. Тишина, заполнявшая штольню после остановки бура, перестала существовать. Её место занял низкочастотный гул, настолько глубокий, что скафандр не мог его экранировать. Вибрация шла из стен, из пола, из потолка. Отовсюду.

Леонид остановился и обернулся. Стены штольни двигались. Фиолетовый ксенолит, который они приняли за жилу редкоземельных элементов, ради которых корпорация «Гелиос-Приматек» отправила бригаду за тысячу световых лет от дома, оказался не жилой. Монолит, залегавший под поверхностью Кеплера-442d, пробуждался, и стены штольни, прорезанные через его тело, смыкались. Порода не крошилась. Она перетекала, меняя агрегатное состояние на молекулярном уровне, становясь то вязкой, то упругой, то жёсткой, подбирая оптимальную конфигурацию для движения.

А «Муравей-6», оставленный у забоя, умирал. Сотников видел через нейроинтерфейс последние секунды трансляции с датчиков биоробота. Фиолетовая масса обтекала машину, проникала через стыки корпуса, разъедала синтетические мышечные волокна манипуляторов. «Муравей» пытался вырваться. Его процессор активировал протокол самосохранения, манипуляторы дёргались, ноги скребли по полу. Бесполезно. Масса впитала биоробота за тридцать секунд, разобрав его на атомы, отсортировав органику от металла, усвоив и то, и другое. Диагностический индикатор мигнул красным и погас.

В последнюю секунду перед тем как погас индикатор, нейроинтерфейс, всё ещё связанный с биороботом, получил последний пакет данных. Это была не телеметрия, а визуальная картинка с камер «Муравья», искажённая и распадающаяся. Леонид на долю мгновения увидел штольню глазами существа, мир, состоящий из температур, электромагнитных полей и атомных решёток. А люди в центре этого мира светились как пять ярких медленно движущихся костров, состоящих из сложных, питательных и легко усваиваемых соединений. Картинка погасла, но ощущение, что их не просто преследуют, а сканируют и оценивают как пищевой ресурс, осталось.

Существо только что пообедало титаном, вольфрамом и синтетической мышечной тканью. И научилось чему-то новому.

— Бегом, — скомандовал Леонид. — Все бегом, к подъёмнику!

Дёмин рванул первым, Карагёзов за ним. Волобуев, грузный, сорокалетний, с больным коленом, которое он лечил нейростимулятором и матом, тяжело побежал следом. Сотников замыкал.

Штольня сужалась. Не быстро, нет. Медленно, мучительно очевидно. Стены, минуту назад отстоявшие друг от друга на четыре метра, теперь разделяла дистанция в три с половиной. Поверхность покрывалась кольцевыми узорами, похожими на годовые слои на срезе дерева, только кольца двигались, перетекали вверх, и каждое несло крохотные выступы, раскрывавшиеся и закрывавшиеся, как жабры, или как рты, или как органы, не имевшие аналогов в земной или известной внеземной биологии.

И появились конечности. Из стен, из потолка, из самого пола. Тонкие, толстые, ветвящиеся. Одни похожие на щупальца, другие на корневую систему, третьи на механические манипуляторы, словно существо, поглотив «Муравья-6», скопировало принцип его устройства и теперь пробовало воспроизвести суставчатые конечности из собственной ткани. Копии выглядели неправильно, как рисунок ребёнка, уловившего форму, но не понявшего функцию. Суставы сгибались не в ту сторону. Пальцы ветвились, множились, сливались обратно. Появлялось человеческое лицо с кричащим ртом и сразу исчезало.

Окружающее пространство стремительно теряло геометрическую правильность искусственного пропеченного лазером тоннеля, превращаясь в живой кошмар. Углы каменной кладки сглаживались, прямые линии опор изгибались под тяжестью растущей биомассы, делая шахту похожей на пульсирующую кишку гигантского подземного хищника. С потолка начали густо капать тяжелые сгустки серой слизи, прожигающие базальтовую крошку под ногами с тихим зловещим шипением. В спертом воздухе повисла неестественно плотная взвесь из микроскопических спор, которые светились больным бледно-зеленым светом и намертво липли к визорам шлемов, ухудшая и без того скудную видимость. Каждый новый шаг давался людям с неимоверным трудом. Тяжелые подошвы магнитных ботинок глубоко вязли в размягченном фиолетовом полу, словно шахтёры шли по густому клею. Порода под ногами омерзительно чавкала и периодически вздымалась острыми гребнями, будто пыталась ухватить бегущих за щиколотки и утянуть на дно. В изменившихся стенах повсюду открывались и закрывались влажные асимметричные щели, из которых под высоким давлением вырывались густые струи обжигающе горячего пара, несущего в себе тошнотворный запах чего-то жженого и гниющего мяса. Стандартное освещение штольни давно лопнуло и погасло, поэтому людей спасали только лучи налобных фонарей, свет которых безнадежно тонул в плотном фиолетовом тумане. Существо явно не спешило нападать в открытую, оно играло со своими жертвами, наслаждаясь их паникой, внимательно изучая химию их первобытного страха. Оно дегустировало их ужас через датчики в стенах, смакуя каждую выделенную каплю адреналина, словно гурман перед основным блюдом, готовясь поглотить их не только физически, но и психологически.

Ганцев закричал:

— Твою мать!

Сотников видел это через нейроинтерфейс, получавший данные с тактических камер скафандров. Ганцев добежал до первого поворота, и оттуда, из-за угла, навстречу ему выдвинулась масса. Не конечность, а масса, заполнившая проход от стены до стены, пульсирующая, покрытая ротовыми отверстиями размером с ладонь, и внутри каждого что-то поблёскивало влажным перламутром, который переливался спектрами, невозможными для органического вещества. Перламутр менял цвет от фиолетового к ультрафиолетовому, за пределы видимого, и нейроинтерфейс дорисовывал условные оттенки, от которых ломило виски.

Лукашевич, бежавший вторым, успел затормозить и схватил Ганцева за наплечник, рванул назад. Парень споткнулся, упал на колено.

— Обратный ход! — заорал Лукашевич. — Впереди перекрыто!

— Сзади тоже, — ответил Сотников.

Он не кричал. Голосовые связки сжались, и единственное, что он мог производить, так это ровный механический тон, который его собственный слух воспринимал как чужой.

— Дёмин, заряды. Боковой штрек, двенадцать метров назад по левой стене. Проход к вентиляционной шахте.

Тот уже действовал. Он сдёрнул с набедренного крепления цилиндр «ГР-40», горнопроходческий заряд направленного взрыва, рассчитанный на вскрытие породы плотностью до девяти баллов по шкале Мооса. Активировал механический предохранитель, вдавил сенсор. Индикатор на цилиндре перешёл из белого в красный.

— Тридцать секунд! Все за угол, в нишу станции резки!

Они вжались в неглубокий карман, вырубленный в стене для стационарного оборудования. Сотников пересчитал людей. Пять шлемов. Все на месте. Все, кто остался.

Взрыв ударил коротко и глухо. Направленный заряд вышиб кусок стены, открывая проход в боковой штрек, ведущий к вентиляционной шахте. Узкий, едва проходимый в скафандре, но ведущий вверх, к распределительному уровню.

— Пошли! — толкнул Ганцева в спину Леонид.

Парень протиснулся в пролом. За ним Лукашевич, Карагёзов, Дёмин, Волобуев. Сотников последним.

Штрек сохранился. Узкий коридор, три четверти метра шириной, с необработанными стенами. Здесь порода отличалась. Обычный серый базальт Кеплера-442d, без фиолетового блеска, без пульсаций. Леонид ощутил мимолётное облегчение и тут же задавил его.

— Вентиляционная шахта через сорок метров, — сверялся с планом выработки в нейроинтерфейсе Дёмин. — Подъём на сто семьдесят метров до поверхности. Лестница аварийная, рассчитана на одного. Пойдём цепочкой.

— Связь? — спросил Карагёзов.

— Глухо. На всех частотах белый шум. Видимо, тварь давит.

— Может, на поверхности пробьёмся.

Никто не ответил. Они двигались по штреку, и их фонари выхватывали из темноты мокрые стены, потёки конденсата, кабели системы освещения, которая не работала уже вторую неделю.

Сотников шёл предпоследним и смотрел назад. За проломом, в основной штольне, свет его фонаря не доставал, но нейроинтерфейс фиксировал сейсмическую активность, нарастающую по амплитуде. Существо перестраивало породу вокруг себя, расширяя зону контроля, и его присутствие ощущалось физически, как давление на барабанные перепонки, как привкус металла на языке, хотя между ртом и атмосферой штольни лежал герметичный скафандр. Оно двигалось за ними.

Двадцать метров. Стены штрека оставались серыми, нормальными. Ещё десять.

— Командир, — дрожал голос Ганцева. — Сзади.

Леонид обернулся.

Фиолетовое пятно расползалось по стене штрека, в том месте, где они вошли через пролом. Порода менялась. Обычный базальт покрывался тонкой плёнкой, полупрозрачной, с кольцевыми узорами. И плёнка эта не просто ложилась на поверхность. Она проникала в кристаллическую решётку базальта, перестраивая её атом за атомом, превращая мёртвый камень в часть себя. Серое становилось фиолетовым, твёрдое становилось подвижным. Граница между обычной породой и существом размывалась с каждой секундой.

— Бегом.

Они побежали. Штрек не позволял развить скорость, скафандры цеплялись за стены, кабели, выступы породы. Волобуев задыхался. Его дыхание в коммуникаторе звучало хриплым свистом.

Вентиляционная шахта открылась перед ними вертикальным колодцем, в котором уходила вверх стальная аварийная лестница, закреплённая скобами в стене. Круглое сечение, метр двадцать в диаметре.

— Ганцев, наверх. Лукашевич, за ним. Карагёзов. Дёмин. Волобуев. Я последний!

Сотников распределял порядок, одновременно следя через нейроинтерфейс за продвижением фиолетовой плёнки. Двадцать метров до них. Пятнадцать.

Ганцев полез. Лукашевич следом. Карагёзов. Дёмин задержался у входа в шахту.

— Второй заряд, — посмотрел он на Леонида.

Через два забрала сложно читать выражение лица, но глаза Дёмина оставались спокойными, сосредоточенными. Исландец с Европы, привыкший к ледяным пещерам, к обвалам, к внезапной смерти, смотрел на ситуацию как на техническую задачу.

— Обрушу вход. Задержит, может быть.

— Горнопроходческий обрушит шесть кубометров. Если дрянь проходит через базальт так же, как через свой фиолетовый мусор…

— Не хватит. Но минуту-две выиграем. Она перестраивает атомную структуру породы, значит, ей нужно время.

— Ставь.

Дёмин прилепил «ГР-40» к своду штрека над входом в вентиляционную шахту, активировал, установил таймер на шестьдесят секунд. Затем полез по лестнице. Сотников за ним. Волобуев оказался последним.

Они поднимались. Перекладина за перекладиной, в гулкой металлической трубе, окружённые собственным тяжёлым дыханием. Нейроинтерфейс отсчитывал секунды до подрыва. Сорок. Тридцать. Пятнадцать.

Взрыв пришёл снизу глухим ударом, отозвавшимся в скобах лестницы, в стенках шахты, в костях и зубах. Лестница вздрогнула, но выдержала. Пыль рванула вверх, обтекая скафандры, заволакивая фонари.

Люди продолжали подъём. Сто метров. Сто двадцать. Сто сорок. Волобуев отставал.

— Петрович, не останавливайся, — обращался к нему Леонид без нажима.

Он знал Волобуева девять лет. Оба работали на астероидных выработках. Вместе пережили разгерметизацию жилого модуля на Каллисто, где Марченко тоже присутствовал, и где Олег заделал пробоину монтажной пеной. Марченко, который теперь внутри стены, или стал стеной, или перестал существовать в любом человеческом понимании этого слова.

— Ещё тридцать метров.

— Лёня, — остановился Волобуев. — Нога.

Мужчина посмотрел вниз. Из стены вентиляционной шахты, прямо через стальную обшивку, выдвинулся отросток и обвился вокруг левой лодыжки Волобуева. Фиолетовый, с кольцевыми узорами. Маленькие рты-жабры на его поверхности раскрылись шире, и Сотников увидел, как скафандр в месте контакта начинает терять структуру. Композитная броня «Панциря МК-7» мутнела, становилась пористой. Существо не резало и не плавило материал. Оно перестраивало его на атомном уровне, превращая полимерный композит в нечто проницаемое, пригодное для поглощения.

Волобуев дёрнул ногой. Отросток не отпустил.

— Режь, — выговорил тот.

У Сотникова на поясе висел аварийный резак, плазменный, промышленного класса. Он выхватил инструмент, активировал. Тонкий голубой язык плазмы, температурой в три тысячи градусов, вспыхнул в полумраке. Леонид направил его на отросток.

Плазма коснулась фиолетовой поверхности, и отросток отреагировал. Не отдёрнулся, не сгорел. Кольцевые узоры ускорились, и поверхность конечности в месте контакта с плазмой изменила текстуру, став зеркально гладкой, отражающей. Существо перестроило свой внешний слой в жаростойкую керамику за долю секунды, перебрав атомную конфигурацию, подобрав оптимальный вариант. Плазма скользила по зеркальной поверхности, не причиняя вреда. А рядом из стены вылезли ещё два отростка, толще, подвижнее.

— Петрович, держись. Я попробую у основания.

Он ткнул резаком в точку, из которой отросток выходил из стены. Металл обшивки потёк, обнажая под собой породу. Порода оказалась фиолетовой. Вся стена вентиляционной шахты, на всём протяжении, за тонким слоем стальной облицовки, уже переродилась. Они находились внутри этого существа.

Второй отросток обвился вокруг бедра Волобуева. Третий нырнул под наспинный модуль жизнеобеспечения. В месте, где конечности касались скафандра, броня тускнела, теряла цвет, теряла прочность. Существо разбирало полимер на молекулы, аккуратно, методично, как хирург вскрывает ткани. Ни спешки, ни насилия. Терпеливая, инженерная точность.

— Лёня, уходи.

— Не указывай мне!

— У тебя две жены на Элизии. Обе красавицы. Не порть им жизнь.

— Петрович…

— Вали. Это не просьба.

Ещё один отросток. Этот пришёл сверху и упал на плечо Волобуева, как плеть. На его конце раскрылось нечто, крупный ротовой аппарат, диаметром сантиметров пятнадцать, усеянный по краям зубчатыми выростами, не острыми, а цепкими, приспособленными удерживать. Выросты постоянно менялись, отращивая новые зубцы и растворяя старые, подбирая конфигурацию. Аппарат прижался к шлему.

— Уходи! — заорал товарищ.

Сотников полез вверх. Он лез и слышал. Коммуникатор Волобуева продолжал работать. Скрежет композитной брони под давлением. Шипение разгерметизации. Влажный, органический звук, словно что-то раскрылось и сомкнулось вокруг чего-то мягкого. Короткий, оборвавшийся вздох.

Это был не крик раненого человека, а действительно глубокий, почти облегчённый вздох, словно та запредельная боль, которую Юрий ожидал почувствовать, оказалась совершенно иной природы, перейдя грань физических ощущений. Или же эта боль вовсе отсутствовала, замененная ледяным химическим вторжением прямо в нервную систему, и это противоестественное спокойствие пугало Леонида гораздо сильнее любых предсмертных воплей. Голос шахтёра в коммуникаторе резко оборвался, сменившись влажным хрустом ломающегося лицевого поликарбоната и громким треском рвущихся проводов связи. Однако канал передачи данных не отключился полностью, позволив невообразимой твари подключиться к передатчику шлема и использовать окровавленные голосовые связки Юрия как органический резонатор.

В ушах тяжело дышащего Сотникова мгновенно зазвучала жуткая какофония звуков, состоящая из вырванных обрывков мыслей и воспоминаний убитого друга. Леонид отчётливо услышал звонкий смех бывшей жены Юрия, низкий гул марсианских пыльных бурь, ритмичный звук работающего бура «Кайман» и тонкий плач давно забытого ребенка. Все эти разнородные звуки сливались в один вибрирующий гудящий поток, который невыносимо давил на психику, сводил с ума, заставляя командира усомниться в собственной реальности и адекватности восприятия. Древнее существо транслировало процесс переработки человеческого сознания в прямом эфире, безжалостно разбирая память Волобуева по кирпичикам, бережно сохраняя полезные данные об уязвимостях людей и равнодушно отбрасывая эмоциональные фрагменты как бесполезный биологический мусор.

Коммуникатор Волобуева замолчал. Иконка «Ю. В. Волобуев» сменила цвет с зелёного на серый.

Леонид лез. Руки работали механически. Тело функционировало автономно, отдельно от сознания, которое провалилось в пустое белое пространство. Он знал это состояние. Защитный шок. Пройдёт. Потом накроет.

Перед внутренним взором, незваные, появились Эмили и Натали. Эмили, темноволосая, родом с Ио, с привычкой хмуриться, когда волновалась. Натали, рыжая, с Тритона, с приятным смехом, от которого у Сотникова что-то разжималось в груди. Обе стояли на пороге купола, и свет оранжевого заката Элизии-III лежал у их ног.

Верх шахты. Люк, ведущий в распределительную камеру. Ганцев, Лукашевич и Карагёзов уже выбрались и ждали. Дёмин протянул руку, помог Сотникову выбраться.

— Волобуев? — спросил Дёмин.

Леонид покачал головой. Тишина. Карагёзов отвернулся, упёрся ладонями в стену. Ганцев сел на пол, обхватил колени. Его плечи мелко тряслись.

— Дальше, — зазвучал снова голос Сотникова, и он удивился тому, насколько нормально этот голос звучал. — Распределительная камера, горизонтальный тоннель к основному стволу, подъём на поверхность через грузовой лифт. Нас пятеро. Один рейс.

— Если лифт работает, — поднялся Лукашевич. — Если эта тварь не сожрала энергосистему.

— Узнаем.

Распределительная камера, десять на десять метров, с потолком высотой три, обшитая стальными панелями. Освещение работало. Белый промышленный свет. Стены серые. Пол серый. Всё на месте. Второй сервисный биоробот, «Муравей-11», стоял в углу в режиме ожидания, его индикатор горел зелёным. Машина не знала, что её напарник уже не существует.

Но Сотников смотрел на люк, через который они поднялись. На стыки крышки с полом. Тонкая линия фиолетового цвета бежала по периметру, как трещина, как жилка на листе, как вена под кожей.

— Не останавливаемся. Тоннель, сейчас.

Они побежали. Горизонтальный тоннель к основному стволу, четыре метра в ширину, три в высоту, обшитый бетонными тюбингами. «Муравей-11» побежал следом, активированный мысленной командой Сотникова через нейроинтерфейс. Машина могла пригодиться.

На сотом метре Лукашевич провалился ногой в пол. Бетон, казавшийся монолитным, прогнулся, и стопа ушла вниз по щиколотку. Мужчина рванулся, вытащил ногу. На подошве скафандра осталась фиолетовая слизь.

— Пол живой! — крикнул он.

Существо не просто двигалось за ними. Оно окружило их. Проникло через породу, через бетон, через сталь, перестраивая атомную решётку каждого материала, превращая инфраструктуру шахты в продолжение себя. Стальная арматура в бетоне, углеродное волокно, полимерные уплотнители, всё становилось сырьём. Существо поглощало не только органику, но и любую материю, разбирая её на атомы и собирая заново в собственную ткань.

Основной ствол. Грузовой лифт. Индикаторная панель светилась зелёным. Работает.

— Грузимся.

Они вбежали на платформу. «Муравей-11» запрыгнул последним, уцепившись манипуляторами за ограждение. Сотников нажал на панель. Платформа дрогнула, загудели магнитные обмотки, и подъём начался.

Тридцать метров до поверхности. Двадцать пять.

— Стены, — прошептал Ганцев.

Фиолетовая плёнка покрывала бетонные кольца ствола. Сплошным слоем. Из плёнки вырастали отростки, пока маленькие, тонкие. Но они тянулись к платформе.

Двадцать метров. Пятнадцать.

Конечность толщиной с человеческое бедро выдвинулась из стены справа и ударила по ограждению. Металлическая трубка согнулась, как проволока. Конечность метнулась к Карагёзову, обвилась вокруг предплечья. Поверхность конечности при контакте с бронёй скафандра мгновенно изменила свойства, из гладкой став шершавой, покрытой микроскопическими крючками, которых не существовало секунду назад. Адаптация в реальном времени.

Карагёзов закричал.

— Снимите! Снимите её с меня!

Сотников перехватил плазменный резак и ударил. Голубой язык вонзился в фиолетовую поверхность. Конечность замерла на мгновение, перестраивая внешний слой в зеркальную керамику, и Леонид ухватился за эту паузу.

— Рашид, руку! Дёргай!

Карагёзов рванулся. Конечность соскользнула с гладкого рукава. Композитная броня оказалась достаточно скользкой, чтобы не дать захвату зафиксироваться. Рашид упал на колени. Скафандр на предплечье потерял целостность, а нейроинтерфейс мигал красным. Аварийная мембрана раздулась, заполнив пробоину.

Десять метров. Пять. Люк на поверхность. Автоматические створки разошлись, и свет хлынул в шахту.

Платформа вышла на поверхность. Они выскочили на грунт, покрытый жёстким коралловым вереском, который хрустел под ногами, как битое стекло. Ветер, слабый, несущий едкий привкус аргона, обдул скафандры. «Муравей-11» прыгнул следом. Его манипуляторы впились в грунт.

И здесь, на поверхности, подавление связи ослабло. Нейроинтерфейс Сотникова зафиксировал слабый сигнал. МИРА пробилась на аварийной частоте, узконаправленным лучом с орбиты.

«Бригада Сотникова, фиксирую ваши биометки. Статус? Потеря связи шестнадцать минут. Протокол»Молчание«активирован.»

Голос МИРЫ, ровный, лишённый эмоций, показался Сотникову голосом самого Бога.

— МИРА, приоритет «Омега». Обнаружена активная ксеноформа в выработке. Два человека потеряны. Марченко и Волобуев. Существо способно к атомной перестройке материи, поглощает органику и неорганику, глушит связь, адаптируется к воздействию. Выходит на поверхность. Готовьте стыковочный узел. Мы поднимаемся на «Буране».

Пауза. Полсекунды. Для ИИ класса МИРЫ, целая вечность.

«Принято, командир. Стыковочный узел три подготовлен. Протокол»Биозащита«активирован. Информирую: оператор Чернов и медик Комаров оповещены. Рекомендую максимальную скорость эвакуации. Фиксирую аномальную сейсмическую активность в районе вашей выработки, распространяющуюся со скоростью двенадцать метров в минуту.»

«Двенадцать метров в минуту. Посадочная площадка в двухстах метрах».

— К шаттлу! — толкнул Ганцева Леонид. — Бегом!

Они побежали по вереску. Стеклянные стебли звенели и ломались под ногами. Оранжевое небо висело низко. На горизонте поднимались холмы, покрытые «змеиным кустарником», кремнийорганическими зарослями с толстыми чешуйчатыми стволами, которые сворачивались в спирали при перемене ветра.

Посадочная площадка. «Буран-К» стоял на ней, приземистый, широкий. Рядом, модульные контейнеры, жилой блок, энергостанция. Всё нетронутое.

— Дёмин, ящик с зарядами на складе! Лукашевич, помоги! Стёпа, к шаттлу, запускай предстартовую!

— Я пилот третьего класса, — мотнул головой Ганцев.

— Автопилот дотянет. Запускай!

Степан рванул к боковому люку. Створка ушла вверх. Парень нырнул внутрь.

Тем временем, Дёмин и Лукашевич побежали к складу. Металлическая дверь, кодовый замок. Дёмин набрал комбинацию. Зелёный кейс с маркировкой «ГР-40, 12 ед.».

— Взял!

Сотников стоял у шаттла и смотрел на шахтный ствол. Из люка полилось.

— Проклятие!

Фиолетовая масса перевалила через край и потекла по грунту, как лава без жара, без свечения. Она покрывала землю, поглощала коралловый вереск, и стебли, попав в неё, не ломались, а растворялись, втягивались. Их кремнийорганическая основа перерабатывалась мгновенно, и масса, обогатившись новым материалом, ускорялась, переходя на более эффективную конфигурацию движения.

Форма менялась. Передний край поднимался, уплотнялся. Из плоского потока вырастало нечто чужеродное, лишённое аналогов. Не гуманоидное, не зооморфное. Структура, совмещавшая кристаллическую правильность и органическую текучесть. Грани менялись каждую секунду, и каждая новая конфигурация выглядела целесообразнее предыдущей. Множественные ротовые отверстия раскрывались в непрерывном ритме, и внутри каждого поверхность переливалась спектрами, выходящими за пределы видимого диапазона. Нейроинтерфейс рисовал условные цвета и тут же сбивался, не успевая за изменениями.

Между арочными рёбрами конструкции натягивались мембраны, похожие на паруса, но непрозрачные, а плотные, и по их поверхности пробегали волны, как по шкуре гигантского животного, вздрагивающего от каждого вдоха. Только это не дыхание. Это сканирование. Мембраны улавливали вибрации воздуха, электромагнитные поля, гравитационные градиенты, всё, что могло дать существу информацию об окружающей среде. Оно изучало мир, в который вышло. Адаптировалось.

Из основания массы выдвинулись конечности нового типа, длинные, сегментированные, с острыми наконечниками, которые впивались в грунт и толкали тело вперёд. Существо встало на ноги. Не человеческие. Ноги, которые могли принадлежать чему-то, что эволюционировало на планете с другой гравитацией, другой геометрией, другой логикой выживания.

Высота главной структуры достигла пяти метров. Шести. Семи. Она росла, питаясь вереском и грунтом, перерабатывая кремний, углерод, металлы, воду, всё, что попадало в зону контакта. Ни один земной организм не способен на такое. Никакая технология, известная человечеству за тысячу лет космической экспансии, не могла воспроизвести подобное. Это оружие цивилизации, ушедшей так далеко по пути технологического развития, что разница между биологией и инженерией перестала для неё существовать.

— Стёпа, статус!

— Предстартовая запущена! Реактор прогревается! Три минуты!

Масса покрыла площадь в сотню квадратных метров. Скорость её продвижения увеличивалась. Мелкие формы, отделившиеся от основного тела, бежали по вереску, выбрасывая временные конечности, которые формировались, отталкивались и втягивались обратно. Десятки мелких фрагментов, каждый размером с крупную собаку, стремительных, слаженных, действовавших как стая или как пальцы одной руки.

Краем глаза Сотников заметил, что один из этих фрагментов внезапно остановился. Он не пытался их атаковать, он замер, и его плоская форма начала перетекать в подобие человеческой фигуры, корявой, слепленной наспех, с непропорционально длинными руками и отсутствующей головой. Эта фигура повернулась к ним и неестественно точно повторила жест Ганцева, который тот сделал секунду назад, когда споткнулся. Судорожное взмахивание рукой для равновесия.

— Оно копирует нас как обезьяна, — прошептал Степан, побледнев ещё сильнее.

— Обезьяна не знает, как устроен атом, — отрезал Дёмин, не сбавляя шага. — Оно не копирует, оно учится быть нами, учится двигаться как мы, чтобы потом нас же и поймать.

«Муравей-11» стоял у края площадки. Его датчики сканировали приближающуюся массу. Сотников послал ему через нейроинтерфейс команду: задержать.

Биоробот повиновался. Он развернулся к массе и двинулся навстречу, растопырив манипуляторы, загораживая проход. Нелепый жест. Полуорганическая машина против субстанции, способной перестраивать материю. Но «Муравей» выполнял приказ. Первый фрагмент массы достиг его, и биоробот вцепился в нечто манипуляторами, пытаясь удержать, оттолкнуть. Синтетические мышцы напряглись, титановый каркас скрипнул.

Фрагмент обтёк манипуляторы, поднялся по ним к корпусу. «Муравей-11» повторил судьбу «Муравья-6», только Сотников на этот раз видел процесс снаружи. Машина тонула в фиолетовой массе, как в зыбучем песке, и масса при этом меняла цвет в местах контакта с титановым каркасом, приобретая металлический блеск, усваивая новый материал. Через двадцать секунд от биоробота остался только индикатор, мигнувший красным и погасший. Но двадцать секунд, которые «Муравей» выиграл, оказались бесценны.

— Дёмин, заряды!

Мужчина активировал четыре «ГР-40», выставив таймеры на пятнадцать секунд, и швырнул их один за другим в направлении массы. Цилиндры воткнулись в грунт перед передним краем.

— Все на борт!

Карагёзов полез в люк одной рукой. Лукашевич запрыгнул следом. Дёмин передал кейс с оставшимися зарядами Сотникову.

Взрывы. Четыре направленных удара вырвали куски из существа, разбросав ошмётки по вереску. Фрагменты шевелились, пытались ползти обратно к основному телу. Но масса замедлилась. Передний край осел, арочные конструкции сложились, мембраны втянулись. Существо перестраивало себя, компенсируя повреждения, и на это уходили секунды, драгоценные секунды.

— Две минуты.

Сотников стоял у люка. Дёмин забрался внутрь.

— Лёня, прыгай! — крикнул Дёмин.

— Одна минута.

Масса снова двинулась. Перестройка завершилась. Теперь существо не тратило ресурсы на вертикальные структуры. Оно распласталось, став тоньше, шире, быстрее. Волна фиолетовой субстанции катилась по земле, впитывая всё на своём пути. Жилой блок просел, и его стены размягчились, поплыли, утонули. Энергостанция наклонилась. Контейнеры исчезли один за другим.

Сотников активировал два последних заряда из тех, что держал в руках, установил таймеры на десять секунд и бросил перед площадкой. Забрался в шаттл. Ударил по рычагу закрытия люка. Створка пошла вниз.

В щель, оставшуюся перед полным закрытием, влетел тонкий фиолетовый отросток. Он проник в грузовой отсек, вытянулся на полметра и замер, ощупывая воздух, подрагивая. Его поверхность переливалась, подстраиваясь под температуру и химический состав атмосферы внутри шаттла. Микроскопические рты-жабры раскрылись, пробуя.

Лукашевич схватил монтажный лом из аварийного набора и ударил. Лом обрушился на отросток, прижал его к краю закрывающейся створки. Створка сомкнулась, отсекая конечность. Обрубок, длиной сантиметров двадцать, упал на пол грузового отсека и забился, как рыба на суше.

— Не трогайте! — крикнул Сотников.

Обрубок перестал биться. Замер. Его поверхность изменилась, стала матовой, сухой. Фиолетовый цвет побледнел, перешёл в серый. Отрезанный от основного тела фрагмент потерял способность к атомной перестройке. Или затаился.

Взрывы грохнули снаружи, и шаттл качнуло.

— Стартуем! — ввалился в кабину Леонид.

Ганцев сидел в кресле пилота. Его руки лежали на подлокотниках, и нейроинтерфейс транслировал мозговые импульсы в бортовую систему напрямую. Предстартовая завершена. Реактор в режиме.

— Даю тягу!

Шаттл взревел. Резко, аварийно, с перегрузкой, вдавившей всех в пол. Магнитные захваты не удержали, Сотникова швырнуло к переборке. Но шаттл поднимался.

Через иллюминатор Леонид увидел посадочную площадку, уменьшавшуюся внизу. Фиолетовая масса заливала всё, поглощала, перерабатывала. На месте базы уже не оставалось ничего рукотворного. Только расширяющееся пятно чужеродной субстанции, из которого вырастали новые структуры, непонятные, функциональные, выглядевшие как архитектура цивилизации, чья эстетика и инженерия не имели точек пересечения с человеческими. Арки, шпили, мембраны. Паутина нитей, натянутых между вертикалями. Существо строило что-то. Или вспоминало, как строить. Вспоминало после сотен тысяч лет спячки то, что делало когда-то, когда те, кто его создал, ещё существовали.

Шаттл набирал высоту. Перегрузка ослабла. Нейроинтерфейс установил устойчивую связь с «Перуном» через передатчик, и голос МИРЫ заполнил канал.

«Командир, фиксирую аномалию на обшивке»Бурана-К«. Правый борт, сектор семь. Постороннее образование. Спектральный анализ не соответствует ни одному известному материалу. Рекомендую внешний осмотр.»

Сотников подключился к наружным камерам. И действительно, на обшивке шаттла, рядом с дюзой маршевого двигателя, сидело пятно. Размером с ладонь. Фиолетовое. С кольцевыми узорами. Ошмёток, прилетевший от взрыва при старте. Он прилип к титановому корпусу и теперь расползался, покрывая сантиметр за сантиметром. Кольцевые узоры двигались быстрее, чем внизу. Вакуум существу не мешал.

И обрубок на полу грузового отсека. Леонид перевёл взгляд. Серый, неподвижный кусок отсечённой конечности лежал там, где упал. Но его поверхность изменилась. Снова. Из серой стала тёмно-фиолетовой. Маленькие рты-жабры раскрылись.

Обрубок ожил. Отрезанный от основного тела, лишённый массы для роста, он не мог расширяться. Но мог менять собственную структуру, перестраивая те атомы, которые имел. Его форма потекла, удлинилась, истончилась. Из обрубка вытянулась нить, тонкая, как проволока, и поползла по полу к стене грузового отсека.

— Лукашевич, обрубок! — крикнул Сотников.

Жан-Пьер увидел. Нить достигла стены и коснулась стальной панели. Металл в точке контакта помутнел. Атомная перестройка началась.

Лукашевич схватил монтажный лом и со всей силы обрушил его на нить. Раз. Два. Три. Нить разорвалась. Обрубок дёрнулся, выпустил ещё одну нить в другом направлении. Лукашевич ударил снова. Дёмин присоединился, лупя обрубок ящиком с инструментами. Фрагмент расплющился, но не погиб. Его масса перераспределилась, став тоньше, шире, прижавшись к полу, проникая в микротрещины.

— Это бесполезно, — выдохнул Дёмин.

— МИРА, — переключился на канал связи Леонид. — Внутри шаттла фрагмент ксеноформы. На обшивке снаружи ещё один. Нужно решение. Быстро.

Пауза. Четверть секунды.

«Командир, рекомендую аварийную стыковку с модулем»Перун«, экстренную эвакуацию экипажа и немедленный отстрел шаттла с последующим уничтожением. Аварийный лазер класса»Щит«мощностью двести киловатт способен испарить»Буран-К«за девяносто секунд непрерывного воздействия. Фрагмент внутри отсека рекомендую изолировать герметичным контейнером до момента эвакуации.»

— Контейнер, — обернулся Сотников.

В грузовом отсеке, у переборки, стоял транспортный термоконтейнер для образцов породы, герметичный, из нейтронно-уплотнённого сплава.

— Дёмин, засунь эту дрянь в термоконтейнер.

Дёмин нагнулся. Обрубок, расплющенный, почти плоский, прижимался к полу. Торвальд поддел его ломом, как шпателем, и швырнул в контейнер. Захлопнул крышку. Замок щёлкнул. Индикатор герметичности загорелся зелёным.

Изнутри контейнера донёсся тихий скрежет. Фрагмент пробовал стенки на прочность. Пробовал разобрать нейтронно-уплотнённый сплав на атомы. Пока не получалось. Плотность материала превышала всё, с чем существо сталкивалось. Пока.

— Сколько контейнер продержится? — спросил Рашид из угла.

— Не знаю, — ответил Дёмин. — Но нам нужно пять минут. Не больше.

Пять минут до стыковки. Пятно на обшивке росло. Наружные камеры показывали, как фиолетовая плёнка подбирается к двигательному отсеку. Из этой плёнки вырастали тонкие иглы, протыкавшие керамическое покрытие, проникавшие в подповерхностные слои титановой брони. Каждая игла перестраивала металл вокруг себя, расширяя зону контроля.

— МИРА, можешь увеличить мощность маневровых? Нужна максимальная скорость стыковки.

«Увеличиваю тягу маневровых двигателей на сорок процентов. Предупреждаю: перегрузка достигнет 3,2 единицы. Карагёзову с повреждённой рукой рекомендована фиксация.»

Перегрузка вдавила всех в скамьи. Рашид застонал, коротко, сквозь зубы. Лукашевич схватился за ограждение. Ганцев в кабине управлял через нейроинтерфейс. Его тело обмякло в кресле, но мозг работал с навигационной системой напрямую, и шаттл ложился на курс с точностью, которой позавидовал бы автопилот.

Три минуты. «Перун» вырос в обзорном окне, серебристый цилиндр с кольцевой солнечной батареей. Стыковочные огни.

Две минуты. Пятно на обшивке достигло двигательного отсека. Тяга правого маршевого упала на семь процентов. МИРА скомпенсировала маневровыми.

Одна минута. Щелчок стыковки.

— Контакт! Все из шаттла!

Они рванулись через стыковочный переход. «Перун» встретил стерильным светом, рециркулированным воздухом. Чернов у шлюза. Комаров с аптечкой.

— Контейнер! — крикнул Сотников. — Дёмин, контейнер оставь в шаттле!

— Уже оставил!

— Все внутри?

Леонид пересчитал. Ганцев, Лукашевич, Карагёзов, Дёмин. Четверо. Все.

— Чернов, отстреливай.

Пиропатроны сработали. «Буран-К» отделился, медленно отплывая.

— Лазер. Сейчас.

МИРА навела «Щит» без участия Чернова. Двести киловатт непрерывного излучения ударили в удаляющийся шаттл. Титановая обшивка вскрылась. Реактор выплеснулся. Вспышка, беззвучная, ослепительная.

Сотников стоял у обзорного окна и ждал. Облако обломков расходилось. МИРА вела спектральный анализ каждого фрагмента.

«Фиолетовая субстанция не обнаружена в поле обломков. Термическое воздействие при взрыве реактора превысило предполагаемый порог устойчивости ксеноформы. Рекомендую продолжить мониторинг в течение следующих двенадцати часов.»

Все выдохнули. Не облегчённо. Просто выдохнули, потому что организм напомнил, что дышать необходимо.

Леонид снял шлем. Провёл ладонью по лицу. Щетина, пот, усталость. Сорок семь лет. Лунная колония «Восток-7», откуда он уехал в двадцать четыре, потому что лунные шахты выжали из него всё, что могли, и он отправился дальше, к звёздам. Марс, Европа, Каллисто, пояс Койпера, система Хадара. И вот Кеплер-442d. Планета, на которой что-то лежало под землёй. Что-то невообразимо древнее и невообразимо чужое.

Дёмин подошёл. Сел рядом. Молча. Через минуту заговорил.

— Лёня, внизу оно продолжает расти. МИРА фиксирует расширение зоны аномалии со скоростью пятнадцать метров в минуту. Ускоряется.

— Знаю.

— Карантинный протокол. Систему закроют. «Гелиос-Приматек» выведет все активы.

— Если успеют.

— Если оно не найдёт способ подняться на орбиту.

Эта мысль легла между ними, как обрубок фиолетовой конечности на полу шаттла. Живая. Опасная. Способная к росту.

Существо, которое перестраивает материю на атомном уровне. Существо, которое адаптируется к любой среде, от горной породы до космического вакуума. Существо, которое учится. Поглотив «Муравья-6», оно скопировало принцип суставчатых конечностей. Поглотив Марченко и Волобуева, оно получило доступ к человеческой биологии, к нейроинтерфейсам, к знаниям, хранившимся в памяти двух людей. Что оно извлечёт из этих знаний?

— МИРА, — поднялся Сотников. — Отправь экстренный пакет в штаб-квартиру «Гелиос-Приматек», приоритет «Омега». Копию в Объединённый Совет Колоний и Ксенобиологический Институт Земли. Планета Кеплер-442d, сектор выработки семнадцать. Обнаружена активная ксеноформа предположительно искусственного боевого происхождения. Возраст залегания ориентировочно от ста тысяч до нескольких миллионов лет. Принадлежность неизвестна, предположительно одна из цивилизаций-предтеч. Форма способна к самоперестройке на субатомном уровне, адаптации к любой среде, включая вакуум. Поглощает органику, неорганику, кибернетические системы. Подавляет широкополосную связь в радиусе нескольких сотен метров. Скорость экспансии нарастает. Рекомендация: немедленный карантин системы. Категорический запрет на посадку. Рассмотреть возможность орбитальной стерилизации.

«Пакет сформирован и отправлен, командир. Время доставки до ближайшего ретранслятора дальней связи: четырнадцать часов. До штаб-квартиры»Гелиос-Приматек": двадцать два дня.«Двадцать два дня. За двадцать два дня существо, расширяющееся со скоростью пятнадцать метров в минуту и ускоряющееся, покроет… Леонид не стал считать. Нейроинтерфейс подсказал: при сохранении текущей динамики, весь континент за одиннадцать суток.

Он отвернулся от окна.

Ганцев сидел на полу у переборки, привалившись спиной к стене. Лицо серое, осунувшееся. Двадцать три года. На Проксиме, откуда он прилетел, мальчишки шли в шахты с восемнадцати. Шахтёр отработал пять лет и до сегодняшнего дня не видел ничего, что нельзя объяснить геологией, физикой или чьей-нибудь ошибкой. Теперь видел.

— Командир, — открыл глаза Ганцев. — Что это такое?

Сотников сел рядом с ним. Помолчал.

— Не знаю, Стёпа. Оружие. Очень старое. Кто-то его сделал. Кто-то его закопал. Может, бросил. Может, применил и забыл. А мы нашли.

— Марченко и Петрович… они мертвы?

Леонид не ответил сразу. Он думал о лице Марченко в последний момент. Спокойное. Закрытые глаза. Как у спящего. И о вздохе Волобуева, почти облегчённом. Что они чувствовали? Что оно с ними делало? Разбирало на атомы, как»Муравья«? Или нечто иное, нечто, для чего не существует слова, потому что ни один человек не пережил этого и не вернулся рассказать?

— Да, — произнёс наконец он. — Они мертвы.

Ганцев кивнул. Закрыл глаза снова.

Мужчина откинулся к стене. Закрытые глаза. Темнота. В темноте, лица. Эмили хмурится. Натали смеётся низким звонким смехом. Обе стоят на пороге купола. Свет заката.

Он вернётся к ним. Через двадцать два дня придёт ответ от»Гелиос-Приматек«.»Перун«уйдёт с орбиты. Систему закроют.

А внизу, на поверхности Кеплера-442d, древнее оружие продолжит расти, перестраивая мир под себя, терпеливо, неостановимо, вспоминая то, что умело когда-то, когда те, кто его создал, ходили между звёзд и вели войны, о масштабах и причинах которых человечество не могло даже догадываться. Оно поглотит коралловый вереск и змеиный кустарник, слюдяной мох и базальтовые равнины, реки и холмы. Оно переработает всю планету, атом за атомом, и станет ею. А потом, возможно, посмотрит вверх.

Сотников открыл глаза.

— МИРА, — произнёс он. — Начинай предстартовую подготовку»Перуна«. Мы уходим из системы. Сейчас.»Принято, командир. Расчёт курса до ближайшей обитаемой станции: семнадцать суток в гиперпрыжке. Начинаю прогрев маршевого контура.«Леонид поднялся. Ноги держали. Руки не тряслись. Ещё нет. Потом, когда»Перун«уйдёт в гиперпрыжок и расстояние между ними и Кеплером-442d начнёт измеряться световыми годами, его накроет. Он знал. Но сейчас нужно действовать. Сейчас нужно увезти живых людей как можно дальше от того, что проснулось в породе, которую они бурили ради денег, ради контракта, ради жизни, которая ждала их на Элизии-III, на Проксиме, на Ганимеде, на Европе, на Титане.

Он прошёл мимо Комарова, перевязывавшего руку Карагёзова. Мимо Чернова, склонившегося над консолью. Мимо Лукашевича, который сидел неподвижно, глядя в стену.

Мимо Дёмина, который стоял у обзорного окна и смотрел вниз, на планету, освещённую оранжевым светом чужого солнца.

— Торвальд, — позвал Сотников.

Дёмин обернулся.

— Мы живы, — проговорил мужчина.

Тот кивнул. Не улыбнулся. Но кивнул.

И»Перун» начал просыпаться, готовясь унести семерых людей прочь от мира, который перестал принадлежать людям, если когда-нибудь принадлежал вообще.

Часть вторая: Коронованные

Яхта «Серафима Аврорис» скользила через пустоту на субсветовой тяге, и её корпус, облицованный нанокристаллическим перлитом, переливался в свете далёких звёзд. Триста двадцать метров от носового шпиля до кормовых стабилизаторов. Четырнадцать палуб. Оранжерея с живыми деревьями, привезёнными с Новой Тосканы, чьи листья генерировали кислород с ароматом лаванды. Бассейн с регулируемой гравитацией, в котором вода принимала форму парящих сфер, и купальщики плавали внутри них, как в невесомых аквариумах. Зимний сад. Бальный зал. Каюта-апартамент размером с загородный особняк, занимавшая всю третью палубу.

Её Высочество Аделаида-Серафина Люминель дю Астарион-Вейл, наследная принцесса Аурелианского Престола, третья в линии наследования Короны Двенадцати Сфер, стояла перед панорамным окном своей каюты и смотрела на россыпь созвездий, незнакомых и от того волнующих. Свет звёзд падал на её лицо, и лицо это заслуживало того света, который на него падал.

Генетическая коррекция на стадии эмбрионального развития, процедура «Генезис-Прима», доступная лишь правящим домам и высшей аристократии Двенадцати Сфер, определила каждую черту задолго до рождения. Ещё в материнской утробе, на четвёртой неделе после зачатия, когда эмбрион представлял собой скопление клеток размером с маковое зерно, наносоматы Королевской Генетической Палаты вошли в его ДНК и переписали те последовательности, которые отвечали за структуру лица, пропорции тела, пигментацию, плотность костной ткани, скорость нейронных реакций. Волосы Аделаиды-Серафины, платиново-белые, тяжёлые, как жидкий свет, ниспадали ниже ягодиц, и каждый волос обладал идеальным сечением, заданным на генетическом уровне, неспособным к тусклости, ломкости. Глаза, крупные, чуть раскосые, несли в радужке оттенок, который не встречался в природе. Холодная лазурь с золотыми искрами вокруг зрачка. Цвет, созданный генетиками Палаты специально для дома Астарион-Вейл.

Кожа, безупречно гладкая, фарфорово-бледная, с едва заметным внутренним свечением, результатом введённых в геном биолюминесцентных белков, которые активировались при понижении внешнего освещения, превращая принцессу в живое произведение искусства.

Ей исполнилось двадцать четыре стандартных года. Шесть дней назад она вышла замуж.

— Ваше Высочество изволит любоваться пустотой или Ваше Высочество желает позавтракать?

Голос из-за спины. Мягкий, с нарочитой церемонностью, под которой скрывалась привязанность, выросшая за годы.

— Мадлен, я просила в частных покоях обращаться ко мне по имени.

— Простите, Ваше Высочество. Привычка.

Мадлен де Круа, старшая камеристка, женщина пятидесяти лет из малого дворянства Новой Бургундии, стояла у входа в спальный альков, держа на весу поднос с завтраком. Поднос парил над её ладонями на антигравитационной подушке, и фарфоровые чашки, украшенные гербом дома Астарион-Вейл, золотым солнцем в короне из двенадцати лучей, не шелохнулись.

— Где мой муж? — спросила Аделаида-Серафина.

— Его Сиятельство герцог Максимилиан поднялся час назад и сейчас в фехтовальном зале. Тренируется с «Аргусом».

Кассиан-Максимилиан Рейнхольд фон Дракенмар, герцог Северного Авалона, наследник Дома Дракенмар, одного из четырёх Великих Домов, составлявших опору Аурелианского Престола. Также генетическая коррекция «Генезис-Прима» наделила его ростом метр девяносто три, атлетическим сложением с идеальными пропорциями мышечной и жировой ткани, тёмными волосами с медным отливом и глазами цвета тёмного янтаря. Его челюсть, скулы, надбровные дуги создавали лицо, которое на портретах выглядело высеченным из камня, а в жизни смягчалось подвижной мимикой и привычкой щуриться, когда он находил что-то забавным. Двадцать семь лет, военная академия «Арес-Прим» на Марсе, звание капитана Коронной Гвардии, три боевых кампании в Пограничных Секторах. Брак с Аделаидой-Серафиной скрепил союз двух Великих Домов и обеспечил политическое равновесие, которого Двенадцать Сфер не знали полвека.

Но Аделаида-Серафина вышла за него не поэтому. Она вышла за него, потому что на балу в честь Зимнего Солнцестояния, три года назад, он пригласил её на танец и наступил ей на ногу. Наследник Дома Дракенмар, выпускник «Арес-Прим», капитан Коронной Гвардии, наступил на ногу наследной принцессе, покраснел до корней и сказал: «Простите, Ваше Высочество. Я умею управлять боевым крейсером, но не собственными ногами». Она рассмеялась. Впервые в жизни рассмеялась на официальном мероприятии, нарушив протокол, и смех этот изменил всё.

— Скажите Максимилиану, что я жду его к завтраку, — отвернулась от окна Аделаида-Серафина. — И пусть примет душ. Я не намерена завтракать с человеком, который пахнет потом.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

— Мадлен.

— Простите. Слушаюсь, Аделаида.

Камеристка удалилась. Её шаги были едва слышны на ворсистом покрытии пола. Принцесса опустилась в кресло, которое услужливо подстроилось под её позу, приняв форму, идеально поддерживающую поясницу и руки. На парящем подносе, оставленном Мадлен, стояли чашки из тончайшего костяного фарфора с золотым тиснением герба дома Астарион-Вейл, изображающим солнце в короне из двенадцати лучей. Принцесса потянулась к одной из них.

В чашке был кофе, сваренный из зёрен, выращенных в оранжерее яхты, густой, почти маслянистый, с явственным ароматом горького шоколада и едва уловимой ноткой мускуса. Этот сорт был выведен специально для королевской семьи. Его вкус был безупречен, а бодрящий эффект наступал мягко, не вызывая тремора или учащённого сердцебиения.

Аделаида подняла чашку, и рукав невесомого пеньюара соскользнул к локтю, обнажив запястье, на котором мерцал браслет-нейроинтерфейс «Корона-VII», аристократическая версия в корпусе из белого золота с сапфировой инкрустацией. Массовые модели, вроде «Синапс-IV», которыми пользовались рабочие, инженеры и колонисты, встраивались непосредственно в основание черепа и выглядели как небольшой, уродливый наплыв под кожей. «Корона» же носилась как дорогое украшение и соединялась с нейросистемой пользователя через дермальные микроконтакты, абсолютно невидимые глазу.

Браслет пульсировал в такт её пульсу, выводя на внутреннюю поверхность век навигационную информацию в виде полупрозрачных, парящих в воздухе глифов. Яхта находилась в системе Кеплер-442, в секторе дальней разработки, принадлежавшем мегакорпорации «Гелиос-Приматек». Маршрут их свадебного путешествия, тщательно составленный Коронным Протоколом, пролегал через семнадцать звёздных систем, от парадных миров Внутреннего Кольца с их древними городами и рукотворными спутниками до экзотических планет Пограничного Сектора, где природа всё ещё сохраняла свою дикую, первозданную силу. Кеплер-442 значился в этом списке как сугубо промежуточная точка, не заслуживающая даже кратковременной остановки. Это была промышленная система, имеющая лишь одну планету с кислородной атмосферой, шахтёрскую выработку и стандартный орбитальный модуль.

Аделаида-Серафина допила кофе и потянулась ко второй чашке, когда дверь каюты, скользнув в сторону, открылась, и вошёл Максимилиан. Волосы мужа были ещё мокрыми после душа. На нём был лёгкий корабельный мундир дома Дракенмар, тёмно-синий, почти чёрный, с серебряным шитьём по вороту и манжетам. Он улыбнулся, и золотые искры в его янтарных глазах стали ярче, отражая свет, идущий от панорамного окна.

— Доброе утро, моя звезда, — произнёс он.

Он подошёл к ней и, наклонившись, запечатлел лёгкий, почти невесомый поцелуй на её лбу.

— Доброе утро, мой герцог, — ответила Аделаида, чуть отстраняясь, чтобы взглянуть на него. — Мадлен сообщила, что ты фехтовал с «Аргусом». Победил?

— «Аргус» не умеет проигрывать в привычном понимании, — рассмеялся Максимилиан, садясь в кресло напротив неё и беря чашку с подноса. — Он боевой андроид, а не придворный льстец. Его алгоритмы не предусматривают поддавков. Но я продержался двенадцать минут, что на две больше, чем вчера. Его ИИ постоянно адаптируется к моему стилю, так что каждая тренировка становится всё сложнее.

Он сделал глоток, удовлетворенно зажмурившись.

— Ты слишком серьёзно относишься к тренировкам, — заметила Аделаида, наблюдая за ним. — Мы в свадебном путешествии, в самом безопасном секторе Галактики, на борту самой защищённой яхты. Расслабься.

— Безопасность — это иллюзия, дорогая, — посерьёзнел Максимилиан, и в его взгляде мелькнула тень профессионального военного. — То, что мы называем безопасностью, на самом деле лишь отсутствие явных угроз в данный конкретный момент. Я видел, как быстро всё может измениться. И «Аргус» — единственный партнер, который не даёт моим рефлексам притупиться.

Между ними на парящем подносе лежал выбор фруктов, каждый из которых был выращен в оранжерее яхты и генетически оптимизирован для достижения максимального вкуса, аромата и питательной ценности. Здесь были пурпурные груши с Новой Тосканы, чья мякоть буквально таяла на языке, оставляя послевкусие дорогого вина, и цитрусовые сферы с Аурелии, насыщенные витаминным комплексом, подобранным специально под генотип принцессы.

Аделаида взяла одну из сфер. Тонкая кожица лопнула под её пальцами, брызнув ароматным соком.

— И всё же, — упорствовала она, — ты мог бы уделить больше времени отдыху. Капитан Обрехт говорит, что нас ждут интересные места, и мы прибудем в систему Веги точно по графику. Там нас ждёт баталии на воде, а не фехтование с машинами.

Максимилиан хотел что-то ответить, возможно, возразить или отшутиться, но в этот момент интерком каюты, встроенный в небольшую, инкрустированную перламутром панель у двери, ожил.

— Ваши Высочества, — раздался голос капитана Ренара Обрехта, командира яхты, профессионально ровный, с едва уловимой нотой, которую Аделаида-Серафина за шесть дней путешествия научилась считывать как признак плохих новостей. — Прошу прощения за беспокойство. Могу ли я просить аудиенции?

Максимилиан и Аделаида-Серафина переглянулись.

— Входите, капитан, — произнесла принцесса.

Обрехт вошёл. Невысокий, жилистый человек шестидесяти лет, ветеран Королевского Флота, седой, с лицом, испещрённым следами микрометеоритного ожога, полученного двадцать лет назад при патрулировании Пограничного Сектора. Он поклонился, выдержав точный угол, предписанный протоколом для обращения к особе королевской крови.

— Ваше Высочество. Ваше Сиятельство. Вынужден доложить о технической неисправности. Левый гиперконтур получил повреждение при прохождении последнего перехода. Микротрещина в камере свёртки. Ремонт займёт от шести до десяти часов. Дальнейшее движение на гиперприводе невозможно до завершения работ.

— Мы в опасности? — поставил чашку Максимилиан.

— Никакой, Ваше Сиятельство. «Серафима» оснащена резервным контуром, но его активация требует полной остановки основного. Мы ляжем в дрейф или, если Ваши Высочества пожелают, выйдем на орбиту ближайшего тела. По навигационным данным, четвёртая планета системы обитаема и пригодна для кратковременного пребывания. Кеплер-442d. Промышленная выработка корпорации «Гелиос-Приматек». Стандартная атмосфера, азот-кислород с повышенным содержанием аргона.

Аделаида-Серафина подняла бровь.

— Промышленная выработка? Шахтёры?

— Так точно, Ваше Высочество. Однако в реестре нет данных об активных операциях на текущий момент. Орбитальный модуль «Перун» не отвечает на запросы. Возможно, персонал эвакуирован, или модуль находится в автоматическом режиме.

— Или связь не работает, — заметил Максимилиан.

— И это возможно, Ваше Сиятельство. В любом случае, планета безопасна. Атмосферные условия позволяют пребывание в лёгком скафандре. Поверхность покрыта местной растительностью, кремнийорганического типа. По отчётам геологической службы, крупная фауна отсутствует.

Аделаида-Серафина посмотрела на мужа. Десять часов в дрейфе или десять часов на орбите чужой планеты. Шесть дней они провели на яхте, в роскоши, достойной их положения, но роскошь имела свойство утомлять.

— Хочешь прогуляться? — спросил Максимилиан, и в его глазах мелькнуло то мальчишеское любопытство, которое Аделаида-Серафина любила в нём больше всего.

— На промышленную планету? В скафандре?

— Ты никогда не видела чужую растительность вблизи. Кремнийорганическую. Говорят, она звенит на ветру.

Принцесса помедлила. Протокол безопасности королевской семьи запрещал высадку на неклассифицированные планеты без предварительной рекогносцировки автономными зондами. Но «Серафима Аврорис» несла на борту полный комплект защиты, четырёх боевых андроидов серии «Аргус-XII», самых совершенных автономных боевых платформ, производимых Королевским Арсеналом. Каждый «Аргус» представлял собой трёхметровую трансформирующуюся машину из мимикрирующего бронесплава, способную за доли секунды менять конфигурацию тела в зависимости от тактической задачи. Крейсерская форма, для полёта, вытянутая, аэродинамическая, с раскладными крыльями из нановолокна, обеспечивавшими манёвренность в атмосфере. Штурмовая форма, для боя, широкая, приземистая, с выдвижными орудийными платформами и силовыми щитами. Разведывательная, компактная, похожая на вытянутую каплю, способная проникать в узкие пространства. Каждый нёс на себе плазменные излучатели, кинетические ускорители, системы постановки помех и автономный ИИ шестого поколения, способный принимать тактические решения за наносекунды. Один «Аргус-XII» мог в одиночку подавить планетарное восстание средней интенсивности. Четыре «Аргуса» представляли собой армию.

Плюс личная охрана. Шесть гвардейцев Коронного Конвоя, элитные бойцы в силовой броне «Эгида-III», вооружённые импульсными винтовками и плазменными клинками. Люди, каждый из которых прошёл генетическую оптимизацию боевого класса и нейроимплантацию тактических модулей.

— Капитан, подготовьте десантный модуль, — произнесла Аделаида-Серафина. — Мы спустимся на поверхность. Полный протокол безопасности. «Аргусы» вниз. Конвой в полном составе. И пусть Мадлен подготовит мой планетарный гардероб.

Обрехт поклонился. Если он испытывал сомнения, лицо его не выдало ничего.

— Слушаюсь, Ваше Высочество. Позвольте рекомендовать высадку на северном континенте, удалённом от зоны промышленной выработки. Более живописный ландшафт, судя по орбитальным снимкам.

— Прекрасно. Через час.

Обрехт поклонился. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Капитан был человеком старой закалки, для которого приказы членов королевской семьи стояли наравне с законами физики. Они были неоспоримы и подлежали немедленному исполнению. Он отступил на шаг, дождался, пока дверь каюты закроется, и лишь тогда позволил себе выдохнуть.

Обрехт, ветеран Флота, не одобрял этот спуск. Планета была классифицирована как безопасная, это правда, но в его понимании безопасность существовала только на палубах «Серафимы Аврорис», где каждый кубический сантиметр воздуха был дезинфицирован, а каждый винтик проверен. Высадка на промышленную планету, казалась ему неоправданным риском, капризом изнеженной аристократии, который ему, Обрехту, придётся покрывать своим опытом и седыми волосами. Но приказ был отдан, и он направился на мостик, на ходу отдавая распоряжения через нейроимплант.

Максимилиан откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и посмотрел на Аделаиду. В его янтарных глазах смешивались ирония и лёгкая тревога, которую он, впрочем, не пытался скрыть.

— Ты осознаёшь, моя дорогая, — начал он, — что мы берём с собой на прогулку четырёх боевых андроидов серии «Аргус-XII», каждый из которых стоит как малый крейсер, и шестерых гвардейцев в силовой броне «Эгида»? Нас будут охранять силы, достаточные для захвата небольшого столичного квартала на какой-нибудь отсталой планете.

— Мой отец не простит мне, если со мной что-нибудь случится, — пожала плечами Аделаида, и эта привычка, чуть капризная, но в её исполнении очаровательная, всегда заставляла Максимилиана улыбаться. — Впрочем, он не простит и тебе. Как он выразился на нашей помолвке? «Герцог, ваша главная обязанность перед Короной — следить, чтобы на Аделаиду не упала ни одна пылинка».

— Твой отец, — усмехнулся Максимилиан, вспоминая ту церемонию, — не простит мне уже того, что я на тебе женился. Я для него всегда буду «этот Дракенмар», выскочка из Великого Дома, который осмелился претендовать на жемчужину Астарионов.

— Ерунда, — отмахнулась от его слов принцесса. — Он тебя обожает. Просто не умеет этого показывать. В его понимании обожание — это назначение на командные должности и выделение дополнительных субсидий твоему сектору. И вообще, быть «этим Дракенмаром» в его устах — это почти комплимент, признание твоей силы.

Молодой человек рассмеялся, на этот раз искренне и громко. Аделаида улыбнулась ему в ответ, и в этой улыбке не осталось ничего от холодной, генетически безупречной наследной принцессы. Сейчас она была просто девушкой, любящей мужчину, который три года назад на балу в честь Зимнего Солнцестояния наступил ей на ногу, покраснел до корней волос и пробормотал что-то о том, что управлять боевым крейсером проще, чем собственными конечностями.

***

Планетарный скафандр «Аврора-Элит», изготовленный мастерскими Королевской Технологической Палаты персонально для Аделаиды-Серафины, напоминал скафандр лишь функционально. Внешне он выглядел как вторая кожа, молочно-белая, с серебристыми прожилками активных наноконтуров, облегавшая тело с анатомической точностью. Шлем, прозрачный, из монокристаллического алмаза, почти невидимый, лишь слегка преломлявший свет, создавал вокруг головы принцессы ореол, похожий на нимб. Силовой кокон, генерируемый наноконтурами, защищал от радиации, перепадов давления и температуры, микрометеоритов и лёгкого баллистического воздействия.

Под скафандром Аделаида-Серафина надела церемониальное нижнее одеяние, предписанное протоколом для неофициальных выходов, тончайшую ткань из фотонного шёлка, прозрачную, как воздух, не скрывавшую ничего и не предназначенную скрывать. Тело наследной принцессы, как и тела всех членов правящего дома, считалось произведением генетического искусства, и его демонстрация не нарушала приличий, а подчёркивала совершенство рода. На шее покоилось ожерелье из синтетических звёздных алмазов. Каждый камень размером с ноготь мизинца, и каждый содержал внутри себя голографическую запись фрагмента звёздного спектра, от которого он получил название. На запястьях, браслеты, и кроме «Короны-VII», ещё три, декоративных, из лунного серебра. В волосах, заплетённых в свободную косу, достигавшую середины бёдер, мерцали нити светодиодного жемчуга.

Максимилиан облачился в мужскую версию планетарного скафандра, тёмно-серую, с геральдическими знаками дома Дракенмар на наплечниках, серебряными драконами, обвивавшими мечи. На поясе он закрепил плазменный клинок в парадных ножнах. Оружие аристократа, не наёмного бойца, но Максимилиан умел им пользоваться лучше большинства профессиональных фехтовальщиков.

Десантный модуль «Олимп» отделился от яхты в сопровождении четырёх «Аргусов-XII». Боевые андроиды шли в крейсерской конфигурации, вытянутые, крылатые, похожие на хищных птиц из тёмного металла. Они снижались параллельно модулю, по два с каждого борта, и их сенсорные массивы непрерывно сканировали поверхность планеты, передавая данные на тактические дисплеи Конвоя.

Северный континент Кеплера-442d раскрывался внизу. Холмистая равнина, покрытая коралловым вереском, лиловым, с розовыми и бирюзовыми вкраплениями слюдяного мха. Русла рек, заполненных прозрачной жидкостью с высоким содержанием минералов, отсвечивали золотом в лучах оранжевого карлика. Змеиный кустарник покрывал холмы. Его чешуйчатые стволы сворачивались в спирали, и при снижении модуля стали видны «бокальные лилии», высокие, по два метра, кремнийорганические структуры, похожие на развёрнутые чаши, собиравшие конденсат из атмосферы.

— Восхитительно, — прошептала Аделаида-Серафина, глядя в обзорное окно.

— Ваше Высочество, прошу не покидать зону безопасности, определённую «Аргусами», — произнёс лейтенант Хельмут Грасс, командир Коронного Конвоя, широкоплечий уроженец Нового Кёнигсберга с Ганимеда. — Периметр триста метров. Андроиды займут позиции по углам квадрата.

— Разумеется, лейтенант.

Модуль сел мягко. Посадочные опоры утонули в коралловом вереске, и стебли захрустели. Аппарель опустилась, и в модуль хлынул воздух Кеплера-442d, отфильтрованный системами скафандров, но всё равно ощутимый по едва заметному привкусу, металлическому, терпкому.

«Аргусы» приземлились первыми. Четыре тёмных силуэта опустились на грунт по периметру посадочной площадки и мгновенно трансформировались из крейсерской конфигурации в штурмовую, раздавшись вширь, выдвинув орудийные платформы, активировав силовые щиты. Их бронесплав сменил цвет с тёмно-серого на лиловый, мимикрируя под окружающий ландшафт. Три секунды, и четыре машины, каждая весом в восемь тонн, превратились в часть пейзажа, различимую только по лёгкому мареву силовых полей.

Гвардейцы Конвоя вышли следом. Шесть фигур в силовой броне «Эгида-III», тёмно-синей с золотым гербом Престола на нагрудниках. Импульсные винтовки «Перун-М» наготове, тактические визоры опущены.

Затем обслуга. Мадлен де Круа, камеристка. Жюльен Морель, личный стюард герцога Максимилиана, тонкий нервный человек с Новой Женевы, чья специальность заключалась в том, чтобы обеспечить комфорт Его Сиятельства в любых обстоятельствах, от дворцового приёма до планетарной экскурсии. Арно Бертье, младший камердинер, молодой человек двадцати лет, впервые покинувший пределы Аурелианской системы и взиравший на чужую планету с восторгом, который он безуспешно пытался скрыть за профессиональной невозмутимостью. Клодетт Виньо, фрейлина, кузина Мадлен, тридцатилетняя блондинка с приятным смехом. Луи де Мерикур, церемониймейстер путешествия, мужчина сорока пяти лет в щёгольском планетарном скафандре с вышитым фамильным гербом на спине, чья обязанность состояла в документировании каждого момента свадебного путешествия для Коронного Архива. Последними вышли принцесса и герцог.

Аделаида-Серафина ступила на коралловый вереск, и стебли под её ногой отозвались тонким звоном, как если бы кто-то провёл ногтем по краю хрустального бокала. Она замерла, прислушиваясь. Ветер, слабый, аргоновый, качал вереск, и вся равнина звенела, тихо, переливчато, на десятках тонов одновременно.

— Максимилиан, слышишь?

— Слышу, — кивнул он, стоя рядом. — Как орган. Стеклянный орган.

— Луи, вы записываете?

— Каждую секунду, Ваше Высочество.

Де Мерикур активировал голографический регистратор, и крошечные дроны-камеры, три штуки, выпорхнули из его наплечных креплений и зависли вокруг принцессы, фиксируя каждый ракурс.

Они двинулись по равнине. «Аргусы» шли по периметру, бесшумные, несмотря на восемь тонн каждый. Антигравитационные модули позволяли им парить в сантиметре от поверхности, не приминая вереска. Гвардейцы Конвоя, попарно, впереди, по бокам и позади. Обслуга между ними.

Бокальные лилии оказались ещё красивее вблизи. Их чаши, полупрозрачные, с тонкими прожилками кварцевых кристаллов, собирали конденсат, и на дне каждой скопилось немного жидкости, искрившейся на свету, как расплавленное серебро. Аделаида-Серафина протянула руку и коснулась края чаши кончиками пальцев скафандра. Стенка завибрировала, издав долгий певучий звук.

— Не трогайте! — резко произнёс лейтенант Грасс.

Принцесса отдёрнула руку. Посмотрела на лейтенанта с выражением, которое у представительниц правящего дома Астарион-Вейл заменяло гнев. Чуть приподнятый подбородок. Чуть сузившиеся глаза.

— Простите, Ваше Высочество, — поклонился Грасс, коротко, по-военному. — Неклассифицированная биота. Протокол безопасности.

— Лейтенант прав, — мягко взял жену под руку Максимилиан. — Не будем трогать чужие цветы. У них могут оказаться шипы.

Аделаида-Серафина кивнула.

Они шли уже пятнадцать минут, удалившись от модуля на двести метров, когда «Аргус-1», шедший впереди и левее, остановился.

Боевой андроид замер в штурмовой конфигурации, и его сенсорный массив, похожий на плоскую голову ящерицы, развернулся к земле. Мимикрирующий бронесплав на корпусе мигнул, сменив лиловый на тревожный оранжевый. Тактическая трансляция, доступная лейтенанту Грассу через нейроимплант, отобразила то, что видел «Аргус».

Грасс застыл.

— Ваши Высочества, — произнёс он. И голос его, всегда ровный, всегда контролируемый, дал трещину, как лёд под ногой. — Прошу немедленно вернуться к модулю.

— Что случилось? — мгновенно подобрался Максимилиан, и его рука легла на рукоять плазменного клинка.

— Грунт. Под нами. Не соответствует геологическому профилю планеты. На глубине двух метров, аномальная субстанция. «Аргус» классифицирует как…

Грасс замялся.

— Как биологически активную. Расширяющуюся.

Аделаида-Серафина не успела задать вопрос, так как земля под ногами Арно Бертье, младшего камердинера, стоявшего в трёх метрах позади принцессы, провалилась. Не разверзлась, не треснула, а превратилась в жидкость, мгновенно, словно кто-то отменил само понятие твёрдости в круге диаметром два метра. Бертье рухнул по пояс, и из жидкой земли, фиолетовой, маслянисто-блестящей, выдвинулись конечности. Десятки. Тонкие, как пальцы. Толстые, как руки. Ветвящиеся, многосуставчатые. Они схватили камердинера со всех сторон, обвили ноги, торс, руки, шею. Скафандр Бертье, стандартный гражданский, не рассчитанный на противодействие чему-либо серьёзнее дождя, потерял целостность за две секунды. Фиолетовая субстанция проела полимер, проникла к телу, и Арно Бертье издал звук, который Аделаида-Серафина никогда прежде не слышала. Не крик. Не стон, а мокрый, булькающий хрип, оборвавшийся влажным щелчком.

Бертье утонул. Земля сомкнулась над его головой. Гладкая, фиолетовая, с теми же кольцевыми узорами.

Клодетт Виньо закричала. Пронзительно, на одной ноте, и этот крик разорвал стеклянную тишину равнины, распугав невидимых существ в зарослях вереска.

— К модулю! — заорал Грасс. — Конвой, боевой порядок! «Аргусы», протокол «Угроза-Омега»!

Четыре боевых андроида отреагировали мгновенно. Их бронесплав вспыхнул алым, мимикрия отключилась, сменившись боевой раскраской. Орудийные платформы развернулись, наводясь на землю. «Аргус-1» открыл огонь первым. Плазменный разряд, голубой, ослепительный, ударил в фиолетовое пятно, оставшееся на месте гибели Бертье.

Плазма вошла в субстанцию, и субстанция поглотила её. Не отразила, не испарилась. Впитала, как губка впитывает воду. Поверхность пятна вспучилась, пошла рябью, и из неё выстрелили вверх конструкции, незнакомые, угловатые, похожие на антенны или на раскрытые пасти. Конструкции перенаправили энергию плазменного разряда, и голубая вспышка ушла в сторону, ударив в заросли вереска. Стебли испарились в радиусе пяти метров. Существо адаптировалось к плазме за полторы секунды.

— Кинетику! — рявкнул Грасс. — «Аргусы», кинетические ускорители, максимальная скорострельность!

«Аргус-2» трансформировался. Его правая верхняя конечность втянулась в корпус и через мгновение выдвинулась заново, изменив конфигурацию. Вместо манипулятора, шестиствольный кинетический ускоритель, способный разгонять вольфрамовые сердечники до пятнадцати километров в секунду. Очередь ударила в землю, и фиолетовая субстанция разлетелась ошмётками, оставляя кратер полуметровой глубины.

Ошмётки шевелились. Ползли обратно к кратеру. Через три секунды кратер затянулся.

— Не работает, — сплюнул бы Грасс, если бы не шлем. — Отходим. «Аргусы», прикрывающий огонь. Задержать распространение.

Земля вокруг них менялась. Коралловый вереск тускнел, и его стебли теряли цвет, становясь серыми, потом фиолетовыми, а потом исчезали, поглощённые грунтом, который уже не являлся грунтом. Зона поражения расширялась кольцом, центром которого служило место гибели Бертье, и радиус кольца рос со скоростью, которую глаз мог отследить. Метр в секунду. Два.

— Бежим! — схватил Аделаиду Максимилиан -Серафину за руку и рванулся к модулю.

Они побежали. Гвардейцы Конвоя окружили принцессу и герцога, образовав живое кольцо из бронированных тел. Мадлен бежала рядом. Клодетт Виньо неслась, продолжая кричать, и крик её превратился в непрерывный вой, от которого хотелось зажать уши. Жюльен Морель, стюард, бежал молча, стиснув зубы, его лицо за забралом побелело. Де Мерикур, церемониймейстер, бросил голографический регистратор. Дроны-камеры упали в вереск, и он побежал, потеряв всякое подобие достоинства.

«Аргусы» прикрывали отход. Все четыре машины открыли огонь одновременно. Кинетические ускорители, плазменные излучатели, термобарические гранаты из наплечных мортир. Земля перед ними вздыбилась, и из неё поднялась стена. Не фигуральная. Стена фиолетовой субстанции, высотой три метра, протянувшаяся на пятьдесят метров, перекрывая путь к модулю.

Стена не просто выросла. Она трансформировалась на глазах, принимая форму, которая казалась нарочито пугающей. Поверхность покрылась выступами, похожими на лица. Не человеческие. Ни на что не похожие. Провалы, которые могли оказаться глазами, щели, которые могли оказаться ртами. Выступы двигались, переформировывались, и каждая новая конфигурация выглядела чужероднее предыдущей, словно существо перебирало варианты устрашения, не зная, какой подействует на этот конкретный вид добычи.

«Аргус-3» трансформировался в штурмовую конфигурацию высшего уровня. Его корпус раздался, удвоившись в объёме за счёт развёртывания внутренних модулей. Из спинного сегмента выдвинулся тяжёлый плазменный резонатор, оружие, предназначенное для прорыва укреплений планетарного класса. Луч ударил в стену.

Стена раскололась. Фиолетовая субстанция разлетелась, образовав проход шириной десять метров. «Аргус-3» шагнул в проход, расширяя его, и его силовой щит, полусфера мерцающего голубого света, оттолкнул стены в стороны.

— В проход! — гнал людей Грасс.

Они рванулись. Гвардейцы вокруг принцессы. Обслуга внутри кольца. «Аргусы» по бокам.

Стена ответила. Из её краёв выстрелили конечности. Не тонкие отростки, а массивные, толщиной с человеческое тело, сегментированные, покрытые чешуёй, которая переливалась оттенками фиолетового. Одна конечность ударила по «Аргусу-3» сбоку, и восьмитонная машина сдвинулась на два метра. Силовой щит выдержал, но андроид покачнулся. Его антигравитационные модули взвыли.

Вторая конечность метнулась вниз, к бегущим людям, и ударила по де Мерикуру. Церемониймейстер не успел даже вскрикнуть. Конечность обхватила его за шею, подняла в воздух и втянула в стену. Стена сомкнулась. Де Мерикур исчез.

Клодетт Виньо перестала кричать. Тишина, наступившая после прекращения её вопля, оказалась хуже самого крика. Она остановилась. Просто остановилась посреди прохода, и её глаза за забралом стали пустыми, стеклянными.

Мадлен де Круа, пятидесятилетняя камеристка, которая провела тридцать лет при дворе и видела дворцовые перевороты, покушения и отравления, схватила Клодетт за скафандр и потащила за собой. Клодетт не сопротивлялась, и не помогала. Её ноги переступали, но глаза оставались пустыми.

«Аргус-1» взлетел. Его крейсерская конфигурация развернулась в воздухе, крылья из нановолокна раскрылись, и андроид поднялся на высоту двадцати метров, обеспечивая обзор. Сенсоры транслировали картину Грассу, и лейтенант увидел то, что видел «Аргус».

Фиолетовая зона покрывала уже площадь в квадратный километр и продолжала расширяться. Коралловый вереск, змеиный кустарник, бокальные лилии, всё исчезало, поглощённое субстанцией, которая перерабатывала кремнийорганическую биосферу с чудовищной эффективностью. Из субстанции вырастали структуры, арки, шпили, мембраны, нити, образуя нечто, напоминавшее город или организм, или то и другое одновременно. Структуры пульсировали, менялись, перестраивались каждые несколько секунд, и ни одна конфигурация не повторялась.

Модуль находился в ста пятидесяти метрах. Между ними и модулем грунт ещё оставался нормальным, серым, с хрустящим вереском. Но зона поражения подбиралась с флангов, охватывая их полукольцом.

— «Аргус-2», «Аргус-4», замедлить фланговое продвижение! — скомандовал Грасс. — Кинетика по грунту, создать полосу разрушения!

Два андроида открыли огонь по земле. Не по субстанции, а по обычному грунту перед её фронтом, вспарывая почву, создавая рвы и кратеры. Вольфрамовые сердечники вырывали тонны породы, и земля взлетала фонтанами, образуя импровизированный барьер.

Субстанция достигла барьера и замедлилась. Рвы, лишённые твёрдой породы, не давали опоры для распространения. Существо начало заполнять их, перестраивая воздух в своей зоне контроля, уплотняя газ, превращая азот и кислород в нечто полутвёрдое, из чего формировались мосты через рвы. Но это занимало время. Секунды, драгоценные секунды.

Сто метров до модуля.

— Ваше Высочество, быстрее! — оттеснил гвардейцев в сторону Грасс и лично схватил Аделаиду-Серафину за талию, почти неся её.

Протокол запрещал касаться особы королевской крови без разрешения, но протокол не предусматривал ситуации, в которой землю под ногами пожирало неизвестное существо.

Принцесса не сопротивлялась. Её лицо за алмазным шлемом оставалось неподвижным, как маска, и только расширенные зрачки выдавали то, что происходило внутри. Генетическая коррекция наделила её идеальной внешностью, но не отменила способности к первобытному ужасу.

Максимилиан бежал рядом, и его рука не покидала рукоять плазменного клинка. Он оглядывался, оценивая обстановку, и в его глазах горело то, что Аделаида-Серафина видела лишь однажды, когда они смотрели архивные записи его боевых кампаний. Холодная, сосредоточенная ярость человека, обученного убивать.

Восемьдесят метров.

Жюльен Морель бежал левее, и его нога провалилась. Грунт под ним оказался поражён. Тонкий слой нормальной почвы, а под ним фиолетовая субстанция, протянувшаяся подземным щупальцем впереди основного фронта. Стюард рухнул по колено, и из земли выстрелили конечности, тонкие, как проволока, десятки. Они оплели его ноги, бёдра, торс. Морель закричал, тонко, отчаянно.

Гвардеец Конвоя, ближайший к Морелю, рванулся к нему, схватил за руку, потянул. Конечности не отпускали. Гвардеец активировал плазменный клинок, рубанул по ним. Лезвие рассекло три отростка, но из срезов тут же выросли новые, и теперь они потянулись к гвардейцу.

— Отставить! — крикнул Грасс. — Конвоец Брандт, назад!

Брандт не послушался. Он рубил конечности, а они множились, и одна из них проскользнула под нагрудник его «Эгиды», в щель между пластинами, и Брандт замер, словно внутри него что-то выключилось. Его руки повисли. Плазменный клинок упал на землю. Тело гвардейца обмякло, и конечности утащили его вниз, в землю, вместе с Морелем. Два за раз.

— Не останавливаемся! — ревел Грасс. — Не останавливаемся!

Шестьдесят метров.

«Аргус-4» заметил подземные щупальца. Его сенсоры, способные видеть на глубину до тридцати метров, обнаружили сеть фиолетовых нитей, расходившуюся под поверхностью, как корневая система чудовищного дерева. Нити тянулись к модулю. Андроид транслировал данные лейтенанту.

— Модуль под угрозой! — побледнел Грасс. — «Аргус-1», проверить грунт вокруг модуля!

«Аргус-1», паривший над ними, спикировал к посадочной площадке. Его сенсоры просканировали грунт.

Чисто. Нити ещё не дотянулись. Но до модуля им оставалось тридцать метров, и скорость продвижения нарастала.

Пятьдесят метров.

Земля слева от них взорвалась. Не от заряда, не от удара. Субстанция, копившаяся под поверхностью, пробила наружу фонтаном, выбросив столб фиолетовой массы высотой пятнадцать метров. Столб развернулся, как цветок, раскрыв лепестки, каждый из которых представлял собой плоскую конечность площадью в десяток квадратных метров, покрытую тысячами ротовых отверстий. Лепестки начали опускаться, накрывая пространство вокруг фонтана.

Один лепесток упал на Клодетт Виньо. Мадлен не успела. Она тащила фрейлину за руку, и когда фиолетовая мембрана опустилась сверху, как занавес, Мадлен отпустила руку. Инстинкт. Отдёрнула ладонь и отпрыгнула. Клодетт осталась под мембраной, и мембрана обтекла её, принимая форму тела, и через три секунды на месте фрейлины остался только фиолетовый кокон, который тут же втянулся в землю.

Женщина не закричала. Её лицо окаменело, и только руки тряслись. Та самая правая рука, которая три секунды назад держала руку Клодетт.

Сорок метров.

«Аргус-3», прикрывавший тыл, принял на себя удар второго лепестка. Мембрана обрушилась на андроида, и восьмитонная машина пошатнулась. Силовой щит вспыхнул, отталкивая субстанцию, но мембрана не отступила. Она обволакивала щит, ища бреши, давила со всех сторон. «Аргус-3» активировал термобарическую гранату из наплечной мортиры, выстрелив прямо в мембрану. Взрыв разорвал фиолетовую ткань, и андроид вырвался, но его левая нижняя конечность потеряла подвижность. Бронесплав в месте контакта с мембраной изменил цвет с алого на тусклый фиолетовый. Существо начало перестраивать машину.

ИИ «Аргуса-3» принял решение за наносекунды. Заражённая конечность отделилась от корпуса направленным микровзрывом, и андроид, потеряв ногу, перешёл в крейсерскую конфигурацию и поднялся в воздух, компенсируя потерю массы перенастройкой антигравитационных модулей.

Тридцать метров.

— Максимилиан, модуль!

Впервые за всю свою жизнь Аделаида-Серафина повысила голос до крика, и крик этот не имел ничего общего с голосом наследной принцессы. Это кричала девушка, которая хотела жить. Очень хотела жить.

Максимилиан бежал рядом. Его дыхание оставалось ровным, и в этой ровности заключалась вся его военная подготовка. Он оценивал ситуацию на бегу, и его нейроимплант военного класса, «Тактик-VI», на порядок превосходивший гражданские модели, транслировал данные с «Аргусов» прямо в зрительную кору.

Он видел подземные нити, приближавшиеся к модулю. Видел, что фонтан слева выбросил новые лепестки. Видел, что зона поражения справа замкнула кольцо, и теперь между ними и модулем оставался коридор шириной двадцать метров, сужавшийся с каждой секундой.

И он видел, что один из гвардейцев, конвоец Райнер, отстал на пять шагов, и из-под его ног потянулись нити.

— Райнер, стоять, не двигаться! — крикнул Максимилиан.

Поздно. Нити обвили ботинки силовой брони. Райнер упал.

— Не останавливайтесь! — выхватил плазменный клинок Максимилиан.

Белое лезвие, длиной метр двадцать, зажглось в его руке, и он рубанул по нитям, перерезая их. Нити лопнули, и Райнер вскочил, но новые выросли из земли мгновенно, ещё гуще, ещё крепче.

— Ваше Сиятельство, уходите! — оттолкнул герцога солдат. — Уходите с принцессой!

Максимилиан отступил. Два шага назад, и нити уже оплели Райнера по пояс. Ещё секунда, и с громким душераздирающим воплем гвардеец ушёл в землю.

Двадцать метров.

Четыре гвардейца из шести. Четыре слуги из пяти. Один церемониймейстер. Один стюард. Одна фрейлина. Один камердинер. Мертвы, или то, что стало с ними, хуже смерти, потому что существо не убивало в привычном понимании, оно поглощало, разбирало, усваивало, и что оставалось от человека после этого процесса, не мог сказать никто.

Модуль. Аппарель. Они вбежали внутрь. Аделаида-Серафина, Максимилиан, Грасс, четверо оставшихся гвардейцев, Мадлен. Восемь человек.

— Взлёт! Немедленно! — крикнул Максимилиан пилоту, сидевшему в кабине.

— Ваше Сиятельство, «Аргусы» ещё на поверхности!

— «Аргусы» догонят! Взлёт!

Пилот активировал двигатели. Модуль дрогнул, но не взлетел.

Посадочные опоры. Четыре стальных ноги, каждая диаметром тридцать сантиметров, вошедшие в грунт при посадке. Грунт, который теперь не являлся грунтом. Фиолетовая субстанция обволокла опоры, вцепилась в них, начала перестраивать металл.

— Опоры заблокированы! — доложил пилот. — Тяга недостаточна для отрыва!

— Аварийный сброс опор!

Максимилиан знал конструкцию модуля, так как он летал на подобных машинах в армии.

— Пиропатроны!

Пилот нажал на аварийную панель. Четыре взрыва, четыре опоры отстрелились от корпуса, и модуль рванулся вверх, освобождённый, оставив четыре стальных обрубка в земле.

Но корпус. Нижняя часть корпуса, та, что стояла на грунте. На ней осталась субстанция. Тонкий слой, прилипший к обшивке.

Максимилиан увидел это через иллюминатор нижней палубы. Фиолетовое пятно на днище модуля, маленькое, с ладонь, но живое. С кольцевыми узорами.

Модуль набирал высоту. «Аргусы» поднялись следом, все четыре, включая трёхногий «Аргус-3», и пристроились по бокам. Земля внизу превращалась в фиолетовое пятно, расползавшееся по равнине, пожиравшее коралловый вереск, кустарник, лилии, почву, камень.

— Пятно на корпусе, — произнёс тихо Максимилиан, для Грасса. — Снизу. На днище.

Грасс посмотрел в нижний напольный иллюминатор. Его лицо не изменилось. Профессионал. Гранит.

— «Аргус-1», — скомандовал лейтенант. — Подойти к модулю снизу. Обнаружить и уничтожить инородное образование на днище. Метод, точечная кинетика. Срезать заражённый фрагмент обшивки.

«Аргус-1» скользнул под модуль. Его кинетический ускоритель, перенастроенный на минимальный калибр, выпустил серию сердечников, вырезая кусок обшивки вместе с пятном. Фрагмент отвалился и полетел вниз, к поверхности. Чисто. Но в корпусе зияла дыра.

— Герметизация нарушена, — доложил пилот. — Нижняя палуба разгерметизирована. Подъём на орбиту невозможен без ремонта.

— Не одно, так другое, — сглотнул Максимилиан.

Грасс думал быстро.

— Нижнюю палубу изолировать. Подняться на максимальную высоту в атмосфере. Связаться с яхтой.

— Связь нестабильна, — постучал по консоли пилот. — Помехи. Широкополосное подавление на низких частотах.

Существо глушило связь. Но модуль находился уже на высоте двенадцати километров, и помехи ослабевали. Передатчик пробился.

— «Серафима», это десантный модуль «Олимп». Аварийная ситуация. Запрашиваем эвакуацию экипажа. Корпус повреждён. Повторяю, корпус повреждён.

— «Олимп», принято, — послышался тревожный голос капитана Обрехта. — Направляю вспомогательный челнок для перехвата. Оставайтесь на текущей высоте. Расчётное время прибытия, четырнадцать минут.

Четырнадцать минут.

Модуль завис на высоте пятнадцати километров. Внизу, через иллюминатор, фиолетовое пятно продолжало расти, и теперь оно занимало площадь, видимую невооружённым глазом из стратосферы. Из субстанции поднимались вертикальные структуры, шпили высотой в десятки метров, соединённые паутиной нитей и мембранами. Существо строило.

Аделаида-Серафина сидела в кресле, сцепив руки на коленях. Её платиновые волосы выбились из косы и лежали на плечах, светодиодный жемчуг потускнел. Глаза, лазурные с золотыми искрами, смотрели прямо перед собой, и в них не осталось ничего от девушки, любовавшейся звёздами час назад.

Мадлен стояла рядом. Её правая рука, которая выпустила руку Клодетт, по-прежнему тряслась, и камеристка прижимала её к бедру левой, пытаясь унять дрожь.

Максимилиан находился у переборки, отделявшей пассажирский отсек от кабины. Лицо молодого человека утратило подвижность. Он смотрел на нижний люк, ведущий к разгерметизированной палубе. Люк герметично закрыт. Индикатор зелёный.

Индикатор моргнул. Зелёный. Жёлтый. Зелёный.

— Грасс, — даже не повернул головы Максимилиан. — Нижний люк.

Лейтенант подошёл. Посмотрел на индикатор. Зелёный. Жёлтый.

— Разгерметизированная палуба, — проговорил Грасс. — Если субстанция осталась на внутренней стороне обшивки, когда «Аргус» срезал наружный фрагмент…

Они переглянулись. Военный и аристократ. Два человека, обученные принимать решения.

— Нижнюю палубу не вскрывать, — приказал Максимилиан. — Ни при каких обстоятельствах. Когда прибудет челнок, перейдём на него и отстрелим модуль.

— Слушаюсь, Ваше Сиятельство.

Девять минут.

Индикатор нижнего люка стал жёлтым и больше не менял цвет. Из-за переборки доносился тихий скрежет, едва слышный, но непрерывный. Субстанция внутри. Она перестраивала палубу. Пол, стены, оборудование. Всё становилось ею.

Семь минут.

Стена переборки, стальная, толщиной восемь сантиметров, покрылась конденсатом. Нет, не конденсатом. Тонкой плёнкой, слегка лиловой, едва заметной. Субстанция проникала через сталь, перестраивая её атомную решётку, превращая в проницаемую для себя среду.

— Все в верхнюю часть модуля, — скомандовал Максимилиан. — К стыковочному люку. Когда челнок прибудет, перейдём через верхний переход.

Они поднялись по лестнице на верхний уровень. Пассажирский отсек верхней палубы, тесный, с откидными сиденьями. Стыковочный люк в потолке.

Пять минут.

Переборка нижнего уровня выгнулась. Сталь вздулась пузырём, и из пузыря проступила знакомая текстура, кольцевые узоры, ротовые отверстия. Субстанция прошла через переборку.

— «Аргус-2», — отдал команду Грасс. — Огонь по нижней палубе модуля. Кинетика. Уничтожить.

«Аргус-2», летевший рядом с модулем, развернул кинетический ускоритель и дал очередь по нижней части корпуса. Вольфрамовые сердечники прошили обшивку, разнесли внутренности нижней палубы. Модуль вздрогнул, потерял стабилизацию. Пилот выровнял.

Через пробоины в корпусе Максимилиан увидел, что нижняя палуба полностью захвачена. Фиолетовая масса заполнила пространство, и из пробоин выдвинулись отростки, тянувшиеся к «Аргусу-2». Андроид отлетел на безопасное расстояние.

Три минуты. Субстанция поднималась по лестнице.

— Лестничный пролёт заварить! — крикнул лейтенант.

Гвардеец активировал аварийный термит и залил лестничный проём расплавленным металлом. Термит горел ослепительно белым, и жар проник через скафандры, заставив всех отшатнуться. Проём заплавился. Но только на тридцать секунд.

Фиолетовая субстанция проела термитный шов, как кислота проедает ткань. Из отверстия выдвинулась конечность, плоская, широкая, и конец её раскрылся веером, на котором поблёскивали структуры, похожие на линзы. Десятки крошечных линз, каждая с булавочную головку, направленных вверх. На людей. Оно смотрело.

— Стреляй! — открыл огонь из импульсной винтовки Грасс.

Гвардейцы поддержали. Импульсы врезались в конечность, отбрасывая её назад, но из отверстия поднялась вторая, третья.

Две минуты. Субстанция поднималась по лестнице. Конечности множились, раскрывали веера линз, направленных вверх, на людей. Десятки крошечных глаз, каждая с булавочную головку. Оно смотрело.

Стыковочный люк в потолке лязгнул. Челнок прибыл.

— Все наверх! — заорал Максимилиан. — Аделаида, первая! Мадлен, за ней!

Грасс подхватил принцессу и подбросил к люку. Руки гвардейцев сверху втянули Аделаиду-Серафину в переходной рукав. Мадлен полезла следом, и Грасс подтолкнул её снизу под ягодицы, нарушая все мыслимые протоколы. Гвардейцы один за другим поднимались в люк. Следом взлетел и пилот, оставив управление автоматике.

— Грасс, наверх!

Максимилиан стоял последним, и в его руке находилась термобарическая граната «Молот-IV», снятая с пояса гвардейца. Цилиндр размером с кулак, способный превратить замкнутое помещение в печь с температурой четыре тысячи градусов.

Субстанция заполнила три четверти палубы. До Максимилиана оставалось два метра. Конечности тянулись к нему, линзы-глаза следили, ротовые отверстия раскрывались, и каждое содержало внутри структуру, которая напоминала зубы, но не являлась зубами, которая напоминала язык, но не являлась языком.

— Но, ваше сиятельство!

— Я следом!

Грасс спешно полез в люк. Его ноги исчезли в переходном рукаве.

— Ваше сиятельство! Поспешите!

Максимилиан активировал гранату. Три секунды. Швырнул цилиндр в гущу фиолетовой массы, в самый центр лестничного проёма, и прыгнул к люку. Но его правая нога не оторвалась от пола.

Конечность, тонкая, плоская, выстрелившая из субстанции в момент броска, обвилась вокруг лодыжки. Не тонкая нить, а плотный жгут, мгновенно затвердевший, как вцепившиеся в металл клещи. Максимилиан рванулся вверх, и его тело дёрнулось, как на привязи. Руки, ухватившиеся за край люка, скользнули по металлу. Вторая конечность метнулась к левому колену, обвилась, потянула вниз.

Он упал. Лицом в пол, сразу переворачиваясь. Руки над головой, пальцы находились секунду назад в сантиметрах от кромки люка. Конечности потащили его назад, к массе, и его пятки скрежетали по палубе, оставляя чёрные следы от сапог.

Две секунды.

Максимилиан не смотрел вверх. Он не успел поднять голову. Не успел найти глазами лицо Аделаиды-Серафины в сужающемся проёме люка. Не успел ничего произнести. Конечности рванули его к центру палубы, и его тело проехало по полу три метра за долю секунды, и фиолетовая масса сомкнулась вокруг его ног, поднялась по бёдрам, по торсу.

Одна секунда.

В переходном рукаве Аделаида-Серафина обернулась. Она видела его руки, вытянутые к ней, пальцы, скребущие воздух. Видела, как фиолетовое поднимается по его груди. Видела его лицо, генетически идеальное, и на этом лице читалось не прощание, а удивление, словно он до последнего мгновения не верил, что не успеет. А потом проступил животный ужас.

Взрыв. Четыре тысячи градусов превратили верхнюю палубу модуля «Олимп» в раскалённое облако. Ударная волна рванулась вверх через проём люка, и переходной рукав наполнился жаром и давлением. Людей в рукаве швырнуло вперёд, в грузовой отсек челнока, как тряпичных кукол. Аделаида-Серафина ударилась о переборку спиной, и скафандр «Аврора-Элит» принял удар, силовой кокон вспыхнул и погас, наноконтуры перегрузились, но выдержали. Мадлен покатилась по полу. Гвардейцы впечатались в стены, и силовая броня «Эгида-III» загудела, рассеивая кинетическую энергию.

Аварийная переборка между рукавом и челноком захлопнулась. Автоматика. Пиропатроны рукава отстрелили челнок от разваливающегося модуля. Толчок, рывок, невесомость, и челнок отлетел, кувыркаясь, пока пилотный ИИ не стабилизировал вращение.

Через иллюминатор, заляпанный копотью от взрыва, Аделаида-Серафина увидела обломки модуля «Олимп». Пылающие, деформированные, закрученные в спирали жаром, они падали к поверхности планеты. Фиолетовая масса внизу раскинула мембраны, принимая их в себя.

ИИ «Аргусов» зарегистрировал прекращение жизненных функций герцога Кассиана-Максимилиана Рейнхольда фон Дракенмара, Его Сиятельства, наследника Дома Дракенмар. Иконка на тактическом дисплее Грасса сменила цвет с зелёного на серый.

Принцесса лежала на полу грузового отсека. Её платиновые волосы выбились из косы, светодиодный жемчуг потух. Скафандр «Аврора-Элит» покрылся трещинами, серебристые наноконтуры мигали жёлтым, перезагружаясь. Она смотрела в потолок и видела руки, вытянутые к ней, пальцы, скребущие воздух.

Мадлен подползла к своей госпоже. Схватила за руку. Сжала.

— Ваше Высочество. Ваше Высочество, мы живы. Слышите меня?

Аделаида-Серафина не ответила. Её глаза, лазурные с золотыми искрами, цвет, созданный генетиками специально для дома Астарион-Вейл, смотрели в никуда, и зрачки оставались расширенными, неподвижными.

Потом она моргнула. Один раз. И села.

— Мадлен, — прозвучал ровно голос.

Так ровно, что камеристка отшатнулась.

— Я в порядке.

Она поднялась на ноги. Качнулась. Выпрямилась. Посмотрела на Грасса.

— Лейтенант, связь с яхтой.

— Есть связь, Ваше Высочество. Капитан Обрехт на линии.

— Капитан, — подошла к коммуникационной панели Аделаида-Серафина. — Статус вооружения яхты.

Пауза. Обрехт не ожидал этого вопроса.

— Ваше Высочество, в соответствии с Королевским Регламентом о безопасности монарших судов, «Серафима Аврорис» несёт на борту комплекс «Немезида-II». Два торпедных аппарата, шестнадцать термоядерных боеголовок мощностью по двести мегатонн каждая.

— Активируйте комплекс. Цель, четвёртая планета. Полная стерилизация поверхности.

Тишина в канале. Три секунды. Пять.

— Ваше Высочество, — изменился голос Обрехта. — Прошу прощения. Планета Кеплер-442d числится в реестре корпорации «Гелиос-Приматек» как объект промышленной разработки. Применение термоядерного вооружения по корпоративному объекту без санкции Коронного Совета и Объединённого Трибунала Колоний повлечёт… Ваше Высочество, прошу простить за прямоту, но последствия будут крайне серьёзными. Судебные иски от корпорации. Расследование Трибунала. Возможные дипломатические осложнения с Независимыми Секторами. Вопросы о правомерности применения Регламента будут подняты в Сенате…

— Капитан Обрехт, — произнесла Аделаида-Серафина его имя так, как её отец произносил имена людей, которых собирался отправить в отставку.

Без гнева. Без нажима. С абсолютной, хрустальной ясностью, не допускавшей двойного толкования.

— Я только что потеряла своего мужа. А вдобавок, на поверхности этой планеты находится боевой организм неизвестного происхождения, способный перестраивать материю. Он поглотил моего мужа. Он поглотил моих людей. Он расширяется. Каждую минуту, пока мы разговариваем, он занимает новую территорию. Если он доберётся до океана, если он научится строить то, что умел строить, он выйдет за пределы планеты. И тогда судебные иски корпорации «Гелиос-Приматек» утратят всякое значение. Как и корпорация. Как и Трибунал. Как и Сенат.

Пауза. Две секунды.

— Активируйте комплекс «Немезида». Это прямой приказ наследной принцессы Аурелианского Престола, третьей в линии наследования Короны Двенадцати Сфер, отданный в соответствии с параграфом сорок четыре Королевского Регламента, статья «Немедленная угроза Короне и подданным». Запишите в бортовой журнал. Ответственность на мне.

Ещё одна пауза. Короче.

— Слушаюсь, Ваше Высочество. Активирую комплекс «Немезида-II». Расчёт целеуказания, четыре минуты. Залп по готовности.

Челнок состыковался с «Серафимой Аврорис». Аделаида-Серафина прошла через шлюз, через коридоры яхты, мимо обслуги, которая прижималась к стенам, мимо повара, мимо горничной, закрывшей рот рукой. Принцесса шла в повреждённом скафандре, с волосами, упавшими на лицо, с потухшим жемчугом и треснувшими браслетами, и выглядела так, как не выглядела ни одна представительница дома Астарион-Вейл за всю его тысячелетнюю историю. Как человек, прошедший через ад и вернувшийся не затем, чтобы забыть, а затем, чтобы ответить.

Она вошла в командный центр яхты. Обрехт стоял у тактического стола, над которым висела голографическая проекция Кеплера-442d. Планета медленно вращалась, и на её поверхности, на обоих континентах, расплывались фиолетовые пятна, видимые из космоса. Южный континент, где располагалась шахтёрская выработка, покрылся субстанцией почти наполовину. Северный, где они гуляли час назад, нёс пятно поменьше, но растущее. Между континентами, через неглубокое море, тянулась полоса изменённой воды, фиолетовая, непрозрачная.

Шестнадцать иконок торпед выстроились в ряд на тактическом дисплее. Зелёные. Готовы.

— Целеуказание завершено, — доложил Обрехт. — Шестнадцать боеголовок по двести мегатонн. Распределение, равномерное, по поверхности обоих континентов и акватории. Суммарная мощность достаточна для полного уничтожения биосферы и верхнего слоя литосферы на глубину до двух километров. Ваше Высочество, по завершении стерилизации планета станет непригодной для любой формы жизни на период от десяти до пятидесяти тысяч лет.

Аделаида-Серафина посмотрела на голографическую проекцию. На фиолетовые пятна, расползавшиеся по поверхности. На коралловый вереск, который ещё оставался лиловым по краям континентов, звеневший на ветру стеклянным перезвоном. На бокальные лилии, собиравшие конденсат в свои чаши. На змеиный кустарник, сворачивавший чешуйчатые стволы в спирали.

Всё это погибнет. Вереск, лилии, мох. Вся кремнийорганическая биосфера, развивавшаяся миллионы лет на этой планете, сгорит в термоядерном огне. Вместе с существом, которое поглотило её мужа.

Она не колебалась.

— Огонь.

Обрехт нажал на панель.

Яхта «Серафима Аврорис» вздрогнула. Два торпедных аппарата, скрытых в утолщениях корпуса, замаскированных под декоративные обводы, выпустили шестнадцать снарядов. Торпеды ушли к планете, оставляя в атмосфере за собой тонкие инверсионные следы, и на тактическом дисплее шестнадцать зелёных иконок сменились жёлтыми, а потом, одна за другой, красными.

Первая боеголовка вошла в атмосферу над южным континентом. Термоядерный взрыв, двести мегатонн, превратил зону шахтёрской выработки в озеро расплавленной породы диаметром двадцать километров. Ударная волна смела коралловый вереск на сотни километров, и стеклянные стебли разлетелись осколками, которые сами стали снарядами, уничтожая всё вокруг.

Вторая. Третья. Четвёртая.

Аделаида-Серафина стояла перед обзорным экраном командного центра и смотрела. Экран показывал планету в реальном времени, и она видела, как вспышки расцветают на поверхности одна за другой, белые, ослепительные, каждая ярче звезды, вокруг которой вращался обречённый мир. Грибовидные облака поднимались в стратосферу, сливались, образуя сплошной покров раскалённого газа и пепла. Атмосфера Кеплера-442d, азотно-кислородная, с повышенным содержанием аргона, превращалась в ядовитый бульон из окислов, радиоактивных изотопов и испарённой породы.

Пятая. Шестая. Седьмая. Восьмая.

Северный континент. Равнина, по которой они гуляли. Место, где Арно Бертье провалился в землю. Место, где Клодетт Виньо накрыло мембраной. Место, где Жюльен Морель и конвойцы ушли в почву. Место, где де Мерикура втянуло в стену. Термоядерный огонь стёр всё. Коралловый вереск, бокальные лилии, змеиный кустарник, фиолетовую субстанцию и тела тех, кого она поглотила. Если от тел ещё что-то оставалось.

Девятая. Десятая. Одиннадцатая. Двенадцатая.

Океан между континентами вскипел. Вода, минерализованная, золотистая, испарилась в зоне поражения, и дно обнажилось на мгновение, прежде чем расплавиться. Фиолетовая полоса, которой существо соединяло два континента, перестала существовать.

Тринадцатая. Четырнадцатая. Пятнадцатая. Шестнадцатая.

Планета горела. Вся поверхность, от полюса до полюса, скрылась под пеленой огня и дыма. Орбитальные сенсоры яхты фиксировали температуру поверхности, превышавшую три тысячи градусов в эпицентрах. Литосфера трескалась, и из трещин поднималась магма, добавляя собственный жар к термоядерному.

Аделаида-Серафина смотрела.

Обрехт стоял позади неё, и его руки висели вдоль тела, и его лицо, изуродованное старым ожогом, оставалось неподвижным. Он видел термоядерные взрывы раньше, на учениях, на записях. Но не с расстояния в тысячу километров. Не по приказу двадцатичетырёхлетней девушки в разбитом скафандре.

Грасс стоял у двери. Четыре гвардейца за его спиной. Мадлен де Круа сидела в кресле у стены, сжимая руки на коленях, и смотрела в пол.

Минуты шли. Планета продолжала гореть. Облачный покров из пепла и раскалённого газа сомкнулся, скрыв поверхность, и Кеплер-442d стал похож на головёшку, тёмно-серый шар с багровыми прожилками магмы, просвечивавшими сквозь пелену.

— Сканирование поверхности, — произнесла Аделаида-Серафина.

Голос ровный. Пустой.

Обрехт активировал глубинные сенсоры. Сканирование заняло три минуты. Данные появились на тактическом дисплее.

— Ваше Высочество, — доложил капитан. — Температура поверхности в эпицентрах превышает четыре тысячи градусов. Биосфера уничтожена полностью. Литосфера разрушена на глубину до полутора километров в зонах прямого поражения. Фиолетовая субстанция…

Он замолчал, проверяя показания.

— Не обнаружена. Ни на поверхности, ни в подповерхностных слоях в пределах досягаемости сенсоров.

Аделаида-Серафина кивнула. Один раз. Коротко.

— Капитан, проложите курс к ближайшей станции дальней связи. Мне нужно отправить сообщение отцу. И в штаб-квартиру «Гелиос-Приматек». И в Объединённый Трибунал Колоний. Я сама составлю текст.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

— И, Мадлен.

— Да, Ваше Высочество?

— Распорядитесь убрать вторую чашку из моей каюты.

Она повернулась и вышла из командного центра. Коридор яхты, мягкое освещение, ковры, картины. Дверь каюты. Панорамное окно.

За стеклом, гиперпространство. Серое, безликое, лишённое звёзд. Яхта «Серафима Аврорис» уходила прочь, оставляя позади мёртвую планету, на которой больше не звенел коралловый вереск и не раскрывались бокальные лилии. На которой не осталось ничего, кроме оплавленного камня и радиоактивного пепла.

Часть третья: Трибунал

Город Аксиос раскинулся на берегу пресноводного моря Лирия, и утренний свет двойной звезды системы Алькмена заливал его ярусы тёплым золотом, перетекавшим в холодную платину по мере того, как младший компаньон, белый карлик, выплывал из-за горизонта следом за старшим, жёлтым гигантом. Планета Терсея, четвёртая в системе, земного типа, с кислородной атмосферой и мягким субтропическим климатом, служила административным узлом всего Пограничного Сектора, и Аксиос являлся её столицей, хотя слово «столица» едва ли передавало масштаб того, что простиралось от береговой линии до подножия Алькменских гор на западе.

Сотников стоял у окна гостиничного блока на сто сороковом ярусе жилой башни «Ферон» и смотрел на город, к которому за три недели пребывания так и не привык. Лунная колония «Восток-7», где он родился и вырос, представляла собой подземный комплекс, тесный, утилитарный, пахнувший рециркулированным воздухом. Шахтёрские базы, на которых он провёл последние двенадцать лет, выглядели ещё проще. Модульные контейнеры, сваренные из дешёвого сплава, с минимумом удобств и максимумом пыли. Аксиос не имел с этим ничего общего.

Здания города не стояли на земле. Они парили. Жилые башни, каждая высотой от трёхсот до семисот метров, удерживались на гравитационных якорях, закреплённых в литосфере планеты на глубине двух километров. Между башнями тянулись транспортные артерии, прозрачные тоннели из армированного силикатного стекла, внутри которых скользили капсулы общественного транспорта, бесшумные, безостановочные, управляемые городской ИИ-сетью «Афина». Нижние ярусы города, те, что ближе к поверхности, занимали парки, сады и водные каналы, питаемые морем Лирия. Деревья здесь росли настоящие, земного происхождения, дубы и клёны, привезённые с Терры тысячу лет назад и адаптированные генетиками к двойному освещению. Их листва отливала медью по утрам, когда светил только жёлтый гигант, и серебрилась к полудню, когда к нему присоединялся белый карлик.

Выше парков поднимались коммерческие уровни. Офисы корпораций, торговые галереи, рестораны, развлекательные комплексы. Фасады зданий покрывала «живая кожа», биосинтетический материал, способный менять цвет, текстуру и прозрачность по желанию владельца или по алгоритму, заданному «Афиной». Утром фасады приобретали тёплые тона, терракоту, охру, золото. К вечеру они темнели, переходя в глубокий синий и фиолетовый, и тогда здания Аксиоса напоминали колонию гигантских медуз, мерцавших в сумерках собственным светом.

Ещё выше, над коммерческими уровнями, располагались правительственные ярусы. Здание Секторального Трибунала, массивное, облицованное чёрным обсидианом с прожилками белого кварца, занимало отдельную платформу, удерживаемую четырьмя гравитационными якорями. Вокруг платформы парили патрульные дроны Секторальной Жандармерии, плоские, дискообразные, с мерцающими опознавательными огнями.

Именно туда Сотникову предстояло отправиться через два часа. Впрочем, как и каждый день на протяжении последних трёх недель.

Он отвернулся от окна и посмотрел на своё отражение в зеркальной панели стены. Сорок семь лет, и каждый из них читался на его лице. Морщины вокруг глаз, продублённая ультрафиолетом кожа, седина на висках, которую он не трудился закрашивать, хотя нейростимулятор мог восстановить пигментацию за сутки. Он надел гражданский костюм, выданный юридическим отделом корпорации «Гелиос-Приматек» для появлений в зале Трибунала. Костюм сидел неловко, как всякая одежда, не являвшаяся скафандром или рабочим комбинезоном.

Нейроинтерфейс «Синапс-IV» у основания черепа мигнул зелёным, оповещая о входящем сообщении. Сотников принял.

— Лёня, ты готов? — послышался голос Дёмина. — Мы внизу, в холле. Ганцев нервничает.

— Иду.

Он спустился на лифтовой платформе, и гравитационная подушка мягко опустила его сквозь сто сорок ярусов за двадцать секунд. Холл башни «Ферон» представлял собой атриум с живыми деревьями и фонтаном, вода в котором поднималась спиралью вверх благодаря управляемой гравитации, образуя прозрачную колонну высотой пятнадцать метров.

Дёмин, Ганцев, Лукашевич и Карагёзов ждали у фонтана. Все в таких же неудобных гражданских костюмах. Рашид держал левую руку чуть на отлёте. Привычка, оставшаяся после ранения, хотя медики «Перуна» восстановили предплечье полностью за первые сутки после эвакуации. Ганцев же переминался с ноги на ногу, и его двадцатитрёхлетнее лицо несло выражение человека, которого ведут на экзамен, и к которому, вдобавок, он не готовился.

— Стёпа, успокойся, — хлопнул его по плечу Сотников. — Расскажешь, как рассказывал вчера и позавчера. Что видел, что делал. Без украшений.

— Я и не украшаю, — сглотнул шахтёр. — Просто этот их старший дознаватель, Мерсье, смотрит так, будто я вру.

— Мерсье на всех так смотрит, — вставил Лукашевич. — Профессиональная деформация. Если бы ему Господь Бог лично явился и сказал, что небо голубое, Мерсье бы потребовал независимую экспертизу.

— Ну так в некоторых мирах оно не голубое.

— Пошли, — двинулся к выходу Леонид.

Транспортная капсула доставила их к платформе Трибунала за четыре минуты. Капсула двигалась по прозрачному тоннелю, и через стены Сотников видел Аксиос во всей его невозможной красоте. Город жил, дышал, переливался. Тысячи капсул скользили по артериям. Грузовые платформы перемещали контейнеры между складскими ярусами. На открытых террасах кафе и ресторанов сидели люди, пили утренний кофе, и их нейроинтерфейсы, разных моделей, мерцали разноцветными огоньками у висков и запястий. Биороботы-уборщики, приземистые, похожие на черепах, ползали по стенам зданий, полируя «живую кожу» фасадов. Рекламные голограммы зависали над перекрёстками, предлагая товары и услуги, от генетической коррекции третьего поколения до туристических туров к чёрным дырам. Нормальная жизнь. Нормальный город. Нормальный день.

Вся эта вылизанная и отформатированная реальность вызывала глухое раздражение. Леонид смотрел сквозь прозрачный пластик капсулы на проплывающие мимо рекламные щиты и видел перед собой лишь острые грани угольных пластов. Эти люди внизу никогда не дышали угольной пылью и не чувствовали вибрацию перегретого бура в онемевших руках. Они покупали туры к чёрным дырам, пока бригады проходчиков грызли мёртвый камень на задворках галактики ради их комфорта. Город казался красивой и лживой декорацией. Он перевёл взгляд на своих людей. Рашид закрыл глаза и прислонился виском к стеклу. Ганцев смотрел в пол и беззвучно шевелил губами, повторяя свои показания. Никто из них не принадлежал этому месту.

Сотников смотрел на это и размышлял о фиолетовой стене, которая поднялась из земли на Кеплере-442d, о лицах, которые проступали на её поверхности, о Волобуеве, чей вздох до сих пор стоял в ушах. Нормальная жизнь казалась ему тонкой, как скорлупа, готовой треснуть от любого прикосновения.

Здание Трибунала встретило их прохладой кондиционированного воздуха, запахом полированного камня и тихим гулом голосов за закрытыми дверями залов заседаний. Охрана у входа просканировала их нейроинтерфейсы, сверила биометрию, пропустила. Длинный коридор, облицованный чёрным обсидианом, с белыми кварцевыми прожилками, которые при ближайшем рассмотрении оказались встроенными световодами, создававшими эффект мерцающей паутины.

Зал заседаний номер семь, выделенный для дела «Инцидент Кеплер-442d», располагался в центральной части здания. Круглый зал диаметром сорок метров, с куполообразным потолком, на котором проецировалась карта Пограничного Сектора. Ряды сидений, расположенные амфитеатром. Подиум для выступающих. Стол комиссии, дугообразный, за которым сидели семеро.

Сотников знал их всех по имени, по должности, по манере задавать вопросы. Председатель, судья-арбитр Иветта Лаваль, женщина шестидесяти лет с Терсеи, с лицом, на котором жизнь оставила больше следов, чем генетическая коррекция могла бы исправить, но которая, очевидно, не прибегала к коррекции из принципа. Серые глаза, тонкие губы, волосы собраны в тугой узел. Она вела заседания с хирургической точностью, не позволяя отклонений, не терпя повторов, задавая вопросы, от которых хотелось спрятаться под стол.

Справа от неё, профессор Хираку Танака, ксенобиолог из Института Внеземных Форм на Терре. Маленький сухой человек с живыми чёрными глазами и привычкой потирать подбородок, когда задумывался. Рядом, доктор Элен Жерар, физик-материаловед из Политехнической Академии Марса, светловолосая, и голосом, неожиданно низким для её комплекции. Далее, представитель корпорации «Гелиос-Приматек» советник Маркус Фельдхаузен, высокий, худой, с лисьими чертами и манерой слегка наклонять голову набок при разговоре, как если бы он прислушивался к чему-то, неслышному другим. Коммандер Серена Виталис, военный аналитик Секторального Командования, коротко стриженная, жёсткая, с рубцом на правой щеке, который она носила как награду. Доктор Пауль Хоффман, юрисконсульт Трибунала, бледный, педантичный, с привычкой протирать очки, хотя очки давно стали анахронизмом и носились исключительно как аксессуар. И наконец, старший дознаватель Жан-Клод Мерсье, чьё имя Ганцев произносил с нескрываемой неприязнью. Плотный, седоватый, с бульдожьей челюстью и тяжёлым взглядом, который, казалось, физически давил на допрашиваемого, как пресс на деталь.

Сотников и его люди заняли свои места в левой части амфитеатра, на скамьях, отведённых для свидетелей и участников инцидента. Юридический представитель корпорации, назначенный для «защиты интересов бригады», адвокат по имени Роланд Кессель уже сидел рядом. Невысокий, лысый, с мультитатуировками на голове, с быстрыми глазами и привычкой постукивать пальцами по колену. Сотников не доверял ему. Кессель представлял интересы корпорации, а не шахтёров, и разница между этими понятиями простиралась шире, чем пропасть между ярусами Аксиоса.

В правой части амфитеатра размещалась делегация Аурелианского Престола. Леонид увидел её сразу. Не потому, что искал, а потому, что не заметить её мог только слепой, а возможно, и слепой бы почувствовал.

Аделаида-Серафина Люминель дю Астарион-Вейл сидела в первом ряду, и свет, падавший с купола, ложился на неё так, словно подчинялся чьему-то замыслу. Платиновые волосы, распущенные, спадали за спинку кресла, достигая сиденья, и каждый волос улавливал свет, превращая причёску в водопад расплавленного серебра. Одежда принцессы соответствовала протоколу Трибунала и одновременно дворцовому этикету дома Астарион-Вейл. Многослойное одеяние из невесомого фотонного шёлка, почти прозрачного, меняющего степень непрозрачности в зависимости от угла освещения и движения. При прямом свете купола ткань приобретала молочную матовость. При боковом, когда принцесса поворачивала голову или меняла позу, шёлк становился полупрозрачным, и сквозь него проступали контуры тела, созданного программой «Генезис-Прима» с точностью, которую скульпторы прошлого назвали бы божественной. Изгиб плеча, линия ключицы, силуэт груди под тонкой тканью, всё читалось, как текст на полупрозрачной бумаге, и Леонид, сорокасемилетний шахтёр с Луны, который видел достаточно женских тел в портовых увеселительных заведениях от Каллисто до Титана, поймал себя на том, что смотрит. И заставил себя отвести взгляд. И снова посмотрел.

Её кожа, бледная, с тем самым внутренним свечением, результатом биолюминесцентных белков, вплетённых в геном, мерцала мягким жемчужным тоном в полумраке зала. На шее покоилось ожерелье из звёздных алмазов, каждый камень пульсировал собственным спектром, и пульсация эта напоминала сердцебиение. На запястьях, браслеты, включая нейроинтерфейс «Корона-VII» в корпусе из белого золота. На пальцах правой руки, два кольца, одно родовое, с гербом Астарион-Вейл, а второе обручальное, простое, платиновое, без камней.

Рядом с принцессой сидели трое мужчин в строгих тёмных костюмах, шитых так безупречно, что ткань казалась продолжением кожи. Адвокаты Коронной Юридической Палаты. Старший, грузный седовласый человек по имени Себастьян де Монфор, считался одним из десяти лучших юристов Двенадцати Сфер. Его присутствие здесь говорило о том, что Аурелианский Престол относился к разбирательству серьёзно. Двое младших, Рене Лафонтен и Ивар Стромгрен, работали с портативными голографическими дисплеями, перебирая документы, делая пометки, обмениваясь бесшумными сообщениями через нейроинтерфейсы.

По другую сторону зала, напротив делегации Престола, расположилась юридическая команда «Гелиос-Приматек». Восемь человек, и во главе их женщина, чьё имя Сотников запомнил с первого дня заседаний, потому что оно звучало при каждом обращении к комиссии. Виктория Лансфорд, главный юрисконсульт корпорации, высокая, худощавая, с относительно коротко стриженными тёмными волосами и лицом, красивым той холодной, рассчитанной красотой, которую давала не генетика правящих домов, а генетическая оптимизация корпоративного класса, менее дорогая, менее радикальная, но достаточная для того, чтобы обеспечить владелице внешность, которая работала как инструмент. Лансфорд владела этим инструментом виртуозно. Её голос, контралто с металлическим призвуком, заполнял зал, не повышаясь ни на полтона, и каждое слово падало, как гвоздь, вбиваемый в крышку.

Судья Лаваль подняла руку, и зал притих.

— Заседание комиссии по расследованию инцидента на Кеплере-442d, день восемнадцатый. Протокол ведёт автоматическая система «Фемида-III». Напоминаю участникам, что все показания фиксируются и верифицируются нейро-полиграфом в реальном времени. Ложные показания преследуются по статье триста двенадцать Секторального Кодекса.

Она сделала паузу, оглядев зал.

— Сегодня запланированы выступления экспертной группы по ксенобиологии и физике материалов, а также перекрёстный допрос командира бригады Сотникова. После перерыва, продолжение слушаний по действиям Её Высочества Аделаиды-Серафины Люминель дю Астарион-Вейл. Начнём с экспертов. Профессор Танака, прошу.

Хираку Танака поднялся из-за стола комиссии и прошёл к подиуму. Маленький, сухой, в мятом пиджаке, который выглядел чужеродно среди безупречных костюмов остальных участников. Он активировал голографический проектор, и над подиумом развернулась трёхмерная модель, при виде которой Сотников непроизвольно сжал подлокотники кресла.

Фиолетовая структура. Фрагмент, реконструированный по данным бортовых систем скафандров бригады и орбитальных сенсоров яхты «Серафима Аврорис». Кольцевые узоры, ротовые отверстия, ветвящиеся конечности. Модель медленно вращалась, и по её поверхности пробегали волны, точно воспроизводившие паттерн пульсации, зафиксированный на записях.

— Уважаемая комиссия, — потёр подбородок Танака.

Его голос, совсем негромкий, с мягким акцентом, заставлял слушать.

— То, с чем столкнулись бригада шахтёров и впоследствии группа Её Высочества, не является биологическим организмом в привычном понимании. Равно как не является и машиной, или программой, или каким-либо известным артефактом.

Он коснулся модели, и голограмма увеличила фрагмент поверхности. Кольцевые узоры превратились в сложнейшую решётку, каждый элемент которой содержал внутри себя ещё одну решётку, и ещё, и ещё, вплоть до атомного уровня.

— Мы имеем дело с субстанцией, способной к перестройке собственной атомной структуры в реальном времени. Каждый атом в составе этой субстанции может менять своё положение в решётке, менять связи с соседними атомами, менять саму природу связей. Углерод становится кремнием. Кремний становится титаном. Титан становится чем-то, чему мы не можем дать название, потому что это элемент, не встречающийся в периодической таблице. Временный элемент, существующий доли секунды, выполняющий свою функцию и распадающийся. Мы назвали это «динамическая атомная матрица».

Он сменил изображение. Появилась запись с датчиков «Муравья-6», последние секунды перед тем, как биоробот погиб в штольне.

— Обратите внимание на скорость, с которой субстанция разбирает синтетическую мышечную ткань биоробота. Восемь секунд. За восемь секунд она декомпозировала органический композит до атомарного уровня и рекомпозировала его в свою собственную структуру. При этом, и это ключевое, она не просто поглотила материал. Она извлекла информацию. Структуру мышечных волокон. Конфигурацию суставов. Принципы управления. После поглощения «Муравья-6» субстанция начала производить конечности с суставами, чего не делала ранее. Она учится.

Танака замолчал, давая залу переварить сказанное. Сотников видел, как Лансфорд, главный юрист корпорации, делает пометки на своём дисплее, и её лицо не выражает ничего, кроме сосредоточенности.

— Мы полагаем, — продолжил Танака, — что данная субстанция представляет собой боевую систему, созданную разумной цивилизацией, значительно превосходящей нас в технологическом развитии. Предположительно, одна из так называемых рас-предтеч, чьи следы обнаруживаются на планетах Пограничного Сектора. Возраст залегания, по геологическим данным, от трёхсот тысяч до двух миллионов стандартных лет.

— Профессор, — подалась вперёд судья Лаваль, — вы употребили термин «боевая система». Что позволяет вам сделать такую квалификацию?

Танака потёр подбородок.

— Три признака. Первый: программа активации. Субстанция находилась в состоянии покоя неопределённо долгое время. Вероятно, сотни тысяч лет. Активация произошла при механическом воздействии бура, но не мгновенно. Записи показывают восьмисекундную задержку между остановкой бура и началом пульсаций. Это период «пробуждения», аналогичный загрузке операционной системы. Субстанция проверяла среду, калибровала себя.

Он сменил голограмму. Появилась хронологическая диаграмма, отмечавшая каждое действие субстанции с момента активации.

— Второй признак: селективная агрессия. Субстанция уничтожает всё, что не несёт определённых маркеров. Мы реконструировали этот принцип по косвенным данным. В геологических пробах, взятых с Кеплера-442d до инцидента, обнаружены микроскопические вкрапления вещества, идентичного субстанции, но инертного. Эти вкрапления присутствовали в породе, непосредственно окружавшей монолит. Порода не подвергалась поглощению, потому что содержала маркеры «своего», молекулярные метки, встроенные в кристаллическую решётку. Всё, что лишено таких маркеров, человек, машина, растение, камень, классифицируется субстанцией как цель. Типичная логика боевой системы «свой-чужой».

— И третий признак? — записывала Лаваль.

— Обучаемость. Боевая система должна адаптироваться к противнику. Эта субстанция делает именно это. Она поглощает объект, извлекает информацию о его устройстве и модифицирует себя соответственно. После поглощения биоробота она освоила суставчатые конечности. После поглощения скафандров она научилась разрушать полимерные композиты. После поглощения людей…

Танака секунду помедлил.

— После поглощения людей она получила доступ к нейроинтерфейсам. К данным, хранившимся в памяти устройств. К знаниям. Мы не можем оценить, какой объём информации она извлекла и как использовала. Но подавление радиосвязи, которое зафиксировали обе группы, появилось после поглощения первого человека, крепильщика Марченко. До этого момента субстанция не демонстрировала способности к электромагнитному воздействию. Она научилась. У нас.

Тишина в зале. Профессор Танака вернулся на место. Судья Лаваль перевела взгляд на доктора.

— Доктор Жерар, ваша экспертиза.

Элен Жерар поднялась. Она казалась чуть утомлённой. Тени под глазами выдавали недосыпание, и Сотников подумал, что физик-материаловед, вероятно, провела последние недели в лаборатории, изучая данные, от которых нормальный человек сошёл бы с ума.

— Я дополню профессора Танаку с позиции физики, — начала она. — Динамическая атомная матрица, о которой говорил мой коллега, функционирует на принципах, которые мы можем описать математически, но не можем воспроизвести. Ни одна технология, доступная человечеству на сегодняшний день, не позволяет перестраивать атомную решётку макроскопического объекта в реальном времени. Мы умеем собирать материалы атом за атомом, технология молекулярного конструирования существует уже четыре столетия. Но скорость, с которой это делает субстанция, превышает наши возможности на порядки.

Она вывела на голограмму серию формул, которые Сотников не понимал. Но по реакции зала, по тому, как подался вперёд советник Фельдхаузен от «Гелиос-Приматек», по тому, как коммандер Виталис прищурилась, стало ясно, что формулы говорили специалистам нечто важное.

— Субстанция использует энергию из окружающей среды. Тепловую, кинетическую, электромагнитную. Она поглощает плазменные разряды и конвертирует их в энергию для перестройки. Вольфрамовые сердечники кинетических ускорителей наносят механические повреждения, но субстанция регенерирует повреждённые участки за секунды, используя атомы окружающей материи. По сути, единственным способом уничтожения является нагрев до температуры, превышающей порог стабильности матрицы. По нашим расчётам, этот порог лежит в диапазоне от пятнадцати до двадцати тысяч градусов. Термобарическое оружие, четыре тысячи градусов, повреждает субстанцию, но не гарантирует уничтожения. Термоядерное, миллионы градусов, уничтожает гарантированно.

Она посмотрела в сторону делегации Аурелианского Престола. Короткий взгляд, сразу отведённый. Но Сотников перехватил его и понял, что Жерар только что подтвердила, что решение принцессы о стерилизации планеты являлось единственным эффективным.

— Доктор Жерар, — вмешался советник Фельдхаузен от корпорации, — правильно ли я понимаю, что субстанция могла быть локализована без орбитальной бомбардировки? Например, путём изоляции заражённого участка и точечного применения термоядерных зарядов малой мощности?

Жерар помолчала. Её пальцы постукивали по краю подиума.

— Теоретически, локализация возможна. Практически, скорость распространения субстанции на момент эвакуации бригады Сотникова составляла двенадцать-пятнадцать метров в минуту и нарастала. К моменту прибытия яхты «Серафима Аврорис» субстанция, по нашим расчётам, покрывала площадь около двадцати квадратных километров и продолжала ускоряться. Она поглощала местную биосферу, кремнийорганическую, и использовала добытый кремний для наращивания массы. Изоляция потребовала бы создания периметра вокруг зоны поражения, а это…

Она развела руками.

— представьте себе попытку обвести линию вокруг растущего пожара, который ускоряется каждую минуту. Когда бы мы завершили создание периметра, зона поражения вышла бы за его пределы.

Фельдхаузен кивнул, записал. Его лисье лицо не выражало ни удовлетворения, ни разочарования. Он собирал факты, каждый из которых мог лечь в аргументацию корпорации.

Судья Лаваль объявила перерыв на пятнадцать минут.

Сотников вышел в коридор. Через панорамные окна Трибунала открывался вид на море Лирия, бирюзовое, с белыми барашками волн. Чайки, точнее, птицеобразные организмы Терсеи, похожие на чаек, но с четырьмя крыльями, парили над водой.

— Лёня, — неспешно подошёл Дёмин, встав рядом. — Ты заметил, как Фельдхаузен задал вопрос? Он готовит почву. Корпорация будет утверждать, что полная стерилизация планеты являлась чрезмерной мерой. Что можно было обойтись точечным воздействием. Что принцесса действовала импульсивно.

— Она потеряла мужа.

— Именно это они и скажут. Что эмоциональное состояние повлияло на её решение. Что она уничтожила корпоративный актив стоимостью, не знаю, миллиарды кредитов, из мести.

— А ты как считаешь?

Мужчина помолчал. Посмотрел на море.

— Я считаю, что она всё сделала правильно. И что если бы у нас на «Перуне» имелись термоядерные торпеды, я бы сделал то же самое. Без колебаний.

Перерыв закончился. Они вернулись в зал.

Судья Лаваль подняла руку.

— Перекрёстный допрос. Командир бригады Леонид Сотников, прошу на подиум.

Сотников поднялся, одёрнул пиджак и прошёл к подиуму. Встал прямо, руки по швам, как его учили в лунных шахтах, где перед начальством стоять надо навытяжку, иначе прибавят смену. Привычка, въевшаяся в мышцы.

— Гражданин Сотников, — начал дознаватель Мерсье, и его тяжёлый взгляд лёг на Леонида, как плита, — вы являетесь командиром горнопроходческой бригады номер двести семнадцать, контракт с корпорацией «Гелиос-Приматек», участок Кеплер-442d, сектор семнадцать?

— Так точно.

— Вы были уведомлены корпорацией о возможных рисках, связанных с обнаружением аномальных объектов при бурении?

— Стандартный инструктаж. Раздел шесть, параграф четырнадцать контракта. При обнаружении объекта неизвестного происхождения прекратить работу и уведомить геологическую службу.

— И вы прекратили работу?

— Да. Отдал приказ остановить бур, когда порода показала аномальные свойства.

— Но до этого момента бур работал, верно? Бригада продолжала бурение, несмотря на необычные показатели спектрального анализа?

Сотников почувствовал, куда ведёт вопрос. Ловушка, мягкая, обтянутая бархатом, но с зубами внутри.

— Показатели спектрального анализа зафиксировали аномалию за четыре минуты до остановки бура. Я потратил эти четыре минуты на оценку ситуации. Породу, которую мы бурили, невозможно идентифицировать ни одним стандартным методом. Анализатор выдал знак вопроса. В моей практике подобное случалось при контакте с редкоземельными жилами нестандартного состава. Протокол не требует немедленной остановки при обнаружении неизвестного минерала. Протокол требует остановки при обнаружении аномального поведения породы. Когда порода начала двигаться, я остановил бур. Немедленно.

— Четыре минуты, — произнёс медленно Мерсье, как если бы пережёвывал каждую секунду. — Достаточно ли четырёх минут для активации объекта?

— Я не ксенобиолог. Профессор Танака лучше ответит на этот вопрос.

— Я спрашиваю вас, гражданин Сотников. По вашему мнению.

— По моему мнению, объект активировался бы, если бы мы бурили ещё четыре секунды. Или четыре минуты. Или четыре часа. Коронка бура вошла в его тело. Этого достаточно.

Мерсье кивнул. Сделал пометку.

— Расскажите о гибели крепильщика Марченко.

Сотников рассказал. Каждое слово, как камень, который он выкладывал перед комиссией. Стена, раскрывшаяся как зев. Фиолетовые нити, обвившие руку Марченко. Его лицо, спокойное, пустое, как у спящего. Поглощение, беззвучное, мгновенное.

Во время рассказа его взгляд непроизвольно скользнул вправо, к первому ряду, где сидела принцесса. Она слушала, и её лицо оставалось неподвижным. Ни одна мышца не дрогнула. Ни одна эмоция не проступила сквозь совершенную маску. Она смотрела на подиум, но не на Сотникова. Сквозь него. Или мимо. И только обручальное кольцо на правой руке, которое она медленно, неосознанно поворачивала большим пальцем, выдавало что-то, что лицо скрывало безупречно.

— Гражданин Сотников, — сменил направление Мерсье, — в вашем отчёте вы указываете, что подавление радиосвязи началось сразу после поглощения Марченко. Вы уверены в хронологии?

— Да. Нейроинтерфейс фиксирует временные метки с точностью до миллисекунды. Связь с «Перуном» оборвалась через шесть секунд после исчезновения Марченко.

— То есть вы утверждаете, что объект извлёк из нейроинтерфейса Марченко информацию о радиочастотах и использовал её для глушения связи?

— Я утверждаю факт. Интерпретацию оставляю экспертам.

Мерсье слегка наклонил голову. Леониду показалось, что на бульдожьем лице дознавателя мелькнуло нечто похожее на уважение. Или на раздражение от того, что свидетель не давал себя подловить.

— Хорошо. Перейдём к гибели старшего бурильщика Волобуева.

Сотников рассказал и это. Вентиляционная шахта. Отросток, обвившийся вокруг лодыжки. Плазменный резак, не причинивший вреда. Последние слова Волобуева. Вздох в коммуникаторе.

Когда он закончил, в зале стояла тишина. Профессор Танака потирал подбородок. Доктор Жерар смотрела в свои записи. Коммандер Виталис постукивала пальцем по столу, и её рубец на щеке казался белее обычного.

— Благодарю, гражданин Сотников, — произнесла судья Лаваль. — Вы свободны. Пока.

Леонид вернулся на место. Ганцев посмотрел на него с выражением человека, которому только что показали будущее, и будущее оказалось неприятным.

— Мне тоже придётся всё это рассказывать?

— Скорее всего.

— Я не могу. Не могу. Я…

— Можешь, Стёпа. Расскажешь, что видел. Тебя не просят чувствовать. Просят вспомнить.

Перерыв на обед занял час. Сотников и бригада обедали в столовой Трибунала, на нижнем ярусе здания, с видом на море. Еда, ресторанного качества. Автоматическая кухня Трибунала готовила блюда по индивидуальным профилям, считываемым с нейроинтерфейсов. Леониду досталась тушёная говядина с овощами, рецепт из базы данных лунных колоний, адаптированный к местным продуктам. Вкус отличался, но что-то знакомое в нём проступало, и мужчина подумал об Эмили, которая готовила похожее блюдо на Элизии-III, только добавляла местные специи, от которых у Натали слезились глаза и она смеялась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

Он связался с ними утром. Эмили хмурилась и просила быть осторожным. Натали покачивала головой и говорила, что скучает. Обе выглядели встревоженными, хотя старались этого не показывать.

После обеда заседание возобновилось, и теперь наступила очередь принцессы.

Виктория Лансфорд поднялась из-за стола юридической команды корпорации и прошла к подиуму. Её тёмный костюм не имел ни единой складки. Каблуки печатали по каменному полу чёткий ритм, как метроном.

— Уважаемая комиссия, — начала она, и контральто с металлическим призвуком заполнило зал. — Корпорация «Гелиос-Приматек» выражает глубочайшее сочувствие Её Высочеству в связи с трагической гибелью Его Сиятельства герцога Кассиана-Максимилиана. Вместе с тем корпорация обязана защитить свои законные интересы и интересы своих акционеров, работников и партнёров.

Она сделала паузу, достаточную для того, чтобы сочувствие повисло в воздухе и успело испариться.

— Планета Кеплер-442d являлась лицензированным объектом разработки корпорации «Гелиос-Приматек» на основании концессионного договора, зарегистрированного в Секторальном Реестре за номером ЛК-семь-семь-ноль-четыре-альфа. Стоимость активов корпорации на планете, включая оборудование, инфраструктуру, геологические данные и права на добычу, оценивается в четыре целых семь десятых миллиарда стандартных кредитов. Эти активы уничтожены полностью в результате несанкционированной орбитальной бомбардировки, произведённой по приказу Её Высочества.

Лансфорд обернулась к делегации Престола.

— Мы утверждаем следующее. Первое: Её Высочество не имела правовых оснований для высадки на планету, являвшуюся корпоративным объектом, без уведомления и согласия корпорации. Второе: Её Высочество не предприняла надлежащих мер предосторожности при высадке, что привело к гибели членов её свиты и Его Сиятельства герцога. Третье: решение о полной стерилизации планеты являлось непропорциональным ответом на локальную угрозу и было продиктовано эмоциональным состоянием Её Высочества, пережившей утрату.

Зал загудел. Негромко, но ощутимо. Себастьян де Монфор, старший адвокат Коронной Палаты, поднялся. Грузный, седовласый, с голосом, похожим на раскат далёкого грома.

— С позволения комиссии, — произнёс он, — я хотел бы заметить, что госпожа Лансфорд употребила выражение «несанкционированная орбитальная бомбардировка». Позволю себе напомнить, что параграф сорок четыре Королевского Регламента о безопасности монарших судов наделяет членов правящего дома правом применения бортового вооружения в случае немедленной угрозы Короне и подданным. Решение принимается командиром судна по приказу старшего члена королевской фамилии на борту. Санкция Коронного Совета не требуется. Данный параграф действует без ограничений в любой юрисдикции, включая Секторальную, на основании Галактического Конкордата о суверенитете монарших домов, статья семнадцать, подписанного триста лет назад. Этот фундаментальный документ имеет высшую юридическую силу, и Секторальный Трибунал не обладает полномочиями оспаривать решения Короны, если таковые приняты в условиях критической угрозы. Мой коллега сейчас передаст суду необработанные данные телеметрии с яхты «Серафима Аврорис» для подтверждения моих слов.

— Галактический Конкордат, — парировала Лансфорд, и металл в её голосе зазвенел отчётлевее, — регулирует отношения между суверенными государствами. Корпорация «Гелиос-Приматек» не является государством. Она является хозяйствующим субъектом, чьи права собственности защищены Секторальным Кодексом, и никакой параграф Королевского Регламента не отменяет имущественного права корпорации на планету, уничтоженную без её согласия.

— Имущественное право, — позволил себе лёгкую улыбку де Монфор, от которой его массивное лицо стало похожим на лицо доброго дедушки, хотя глаза остались холодными, — не распространяется на объекты, представляющие угрозу жизни. Параграф двести одиннадцать того же Секторального Кодекса, на который ссылается госпожа Лансфорд, прямо указывает, что право собственности утрачивается в отношении объекта, признанного опасным для жизни и здоровья третьих лиц. Планета Кеплер-442d содержала боевую систему, которая уничтожила семерых граждан Двенадцати Сфер и угрожала дальнейшим распространением. Принцесса Аделаида-Серафина устранила угрозу.

— Принцесса устранила планету.

Лансфорд не повышала голос, но каждое слово падало, как нож.

— Вместе с угрозой, вместе с собственностью корпорации, вместе с уникальной экосистемой, вместе с научными данными, которые могли бы помочь в изучении ксеноформы. Корпорация «Гелиос-Приматек» имела право на получение этих данных. Корпорация имела право на самостоятельное решение вопроса о ликвидации угрозы на своём объекте.

— Корпорация не имела на объекте ни одного человека, — загустел голос де Монфора. — Бригада Сотникова эвакуировалась. Орбитальный модуль «Перун» покинул систему. Корпорация оставила планету. Бросила её. Не направила ни спасательную миссию, ни исследовательскую группу, ни военный контингент. Когда яхта «Серафима Аврорис» вошла в систему Кеплер-442, орбитальный модуль «Перун» отсутствовал, связь с персоналом не поддерживалась, навигационные маяки не передавали предупреждений. Корпорация не уведомила навигационную службу сектора об угрозе. Не выставила карантинных буёв. Не сделала ничего, чтобы предотвратить вход посторонних судов в систему. Если кто-то несёт ответственность за гибель герцога Максимилиана и членов свиты, то это корпорация, которая не обеспечила информирование о смертельной опасности.

Зал загудел громче. Лансфорд не дрогнула.

— Экстренный пакет командира Сотникова был отправлен и находился в пути к штаб-квартире корпорации. Время доставки составляло двадцать два стандартных дня. Яхта вошла в систему до получения пакета. Корпорация физически не могла предупредить кого-либо.

— Корпорация могла и обязана была оставить автоматические предупреждения на орбите, — не уступал де Монфор. — Орбитальный модуль «Перун» оснащён автономным ИИ «МИРА», способным поддерживать навигационные предупреждения в отсутствие экипажа. Вместо этого «Перун» покинул систему, забрав с собой «МИРУ» и все данные. Навигационные буи не были активированы. Стандартная процедура карантина, параграф девяносто семь Горнопромышленного Кодекса, не была выполнена.

Лансфорд открыла рот, и Сотников увидел, как на долю секунды, не дольше, в её глазах мелькнуло нечто, похожее на замешательство. Но только на долю секунды. А потом она повернулась к комиссии.

— Уважаемая комиссия, вопрос о надлежащем исполнении карантинных процедур является отдельным предметом расследования, и корпорация готова к его рассмотрению. Однако он не снимает вопроса о правомерности орбитальной бомбардировки. Даже если принять, что принцесса действовала в условиях угрозы, масштаб ответа непропорционален. Шестнадцать термоядерных боеголовок по двести мегатонн, суммарная мощность три целых две десятых гигатонны, уничтожили не только ксеноформу, но и всю биосферу планеты. Кремнийорганическую экосистему, не имевшую аналогов. Уникальные виды, коралловый вереск, бокальные лилии, слюдяной мох, змеиный кустарник, стёрты с лица вселенной безвозвратно. Корпорация ставит вопрос о компенсации.

Судья Лаваль постучала стилусом по столу.

— Благодарю обе стороны. Перейдём к опросу Её Высочества. Принцесса, прошу на подиум.

Аделаида-Серафина поднялась. Движение, от которого фотонный шёлк колыхнулся, и на мгновение ткань стала прозрачнее, чем обычно, и Сотников увидел линию бедра, гладкую, идеальную, и тут же отвёл взгляд, и тут же вернул, потому что отвести взгляд от этой женщины требовало усилия, на которое его воля оказалась неспособна.

Принцесса прошла к подиуму. Её шаги звучали почти беззвучно. Невесомые туфли из синтетического шёлка едва касались пола. Она встала перед комиссией, и свет купола упал на неё, и она стала центром зала, его осью, его точкой фокуса.

Леонид смотрел. Все смотрели. Но видели разное. Дёмин видел молодую женщину, потерявшую мужа и сохранившую самообладание. Ганцев видел существо из другого мира, недосягаемое, как звезда. Лансфорд видела противника. Мерсье видел свидетеля. Лаваль видела подсудимую.

Сотников видел всё это одновременно и ещё что-то, чему не мог дать имени. Он видел, как её левая рука, опущенная вдоль тела, слегка сжалась в кулак. Как мышца на шее, тонкая, едва различимая под фарфоровой кожей, напряглась. Маска совершенна. Но живой человек под маской, человек, который несколько недель назад стоял на чужой планете и видел, как фиолетовая тварь пожирает её людей, как её муж падает на пол модуля с руками, вытянутыми к ней.

— Ваше Высочество, — произнесла судья Лаваль, — прошу изложить обстоятельства вашего решения о применении комплекса «Немезида-II».

Аделаида-Серафина заговорила. Голос ровный, низкий, с безупречной дикцией аристократки, обученной публичным выступлениям с пятилетнего возраста. Каждое слово выверено. Каждая пауза рассчитана.

— Десантный модуль «Олимп» получил повреждения при отрыве от поверхности. На днище корпуса обнаружен фрагмент ксеноформы. «Аргус-1» удалил фрагмент путём вырезания заражённого участка обшивки, но при этом была нарушена герметизация нижней палубы. Субстанция, оставшаяся на внутренней стороне обшивки, начала перестраивать палубу, продвигаясь к верхним уровням модуля.

Она описала гибель мужа. Без эмоций. Термобарическая граната. Конечности, опутавшие ноги герцога. Взрыв. Ударная волна, швырнувшая людей в грузовой отсек челнока. Переборка, закрывшаяся автоматически.

— По прибытии на борт «Серафимы Аврорис» я оценила ситуацию следующим образом, — продолжила она. — Ксеноформа покрывала оба континента планеты и распространялась через океан. Скорость экспансии нарастала. По заключению доктора Жерар, субстанция способна поглощать любую материю. Мой военный консультант, лейтенант Грасс, подтвердил, что обычное вооружение неэффективно. «Аргусы-XII», самые совершенные боевые платформы Королевского Арсенала, не смогли остановить продвижение ксеноформы. Я пришла к выводу, что единственным средством гарантированного уничтожения является термоядерное оружие, применённое с орбиты по всей поверхности планеты. Я отдала приказ в соответствии с параграфом сорок четыре Королевского Регламента.

Мерсье наклонился вперёд.

— Ваше Высочество, рассматривали ли вы альтернативные варианты?

— Нет.

Односложный ответ повис в воздухе. Мерсье ждал продолжения. Принцесса молчала.

— Не рассматривали, — повторил Мерсье. — Вы не рассматривали возможность эвакуации и ожидания прибытия военного контингента, который мог бы оценить угрозу и принять решение на основе полных данных?

— Военный контингент прибыл бы через несколько недель. За это время ксеноформа покрыла бы всю поверхность планеты. Она уже перерабатывала океан. Профессор Танака подтвердил, что субстанция обучается. Она поглотила нейроинтерфейсы двух шахтёров и научилась глушить связь. Она поглотила биороботов и освоила суставчатые конечности. Она поглотила часть боевого андроида и начала перестраивать его бронесплав. Что она сделала бы через несколько недель, получив доступ ко всем ресурсам целой планеты, я предпочитаю не представлять.

— Но вы не знали этого наверняка в момент принятия решения.

— Я знала достаточно. Я видела, как эта тварь съела моего камердинера за две секунды. Видела, как она сбросила мембрану на мою фрейлину. Видела, как стена из неё выросла на пустом месте за три секунды и сформировала на своей поверхности структуры, похожие на лица. Не человеческие. Ничьи. Она пробовала нас напугать. Перебирала формы устрашения. Это не животное, господин Мерсье. Животные не пугают. Они убивают. Эта тварь делала и то, и другое, и она училась делать это лучше с каждой секундой.

В зале стало очень тихо. Аделаида-Серафина посмотрела прямо на Мерсье, и в её лазурных глазах с золотыми искрами не осталось ничего от холодной маски. На мгновение, только на мгновение, через совершенное лицо проступило то, что под ним находилось. Усталость, гнев и непоколебимая уверенность в правоте, которая не нуждалась в подтверждении. А потом маска вернулась.

— Я сделала то, что сделала. Я повторила бы это решение при тех же обстоятельствах. Коралловый вереск и бокальные лилии, которые оплакивает госпожа Лансфорд, стоят меньше, чем жизнь одного человека. На планете погибли девять человек. Мой муж в их числе. Я не позволила бы этой твари выйти за пределы планеты и убить ещё хотя бы одного.

Она замолчала. Прошла секунда. Две. Три.

Судья Лаваль кивнула.

— Благодарю, Ваше Высочество.

Аделаида-Серафина повернулась и пошла к своему месту. На полпути её взгляд скользнул по рядам амфитеатра и на мгновение остановился на Сотникове. Доля секунды. Лазурные глаза с золотыми искрами встретились с серыми глазами сорокасемилетнего шахтёра с Луны. Ничего не произошло. Взгляд не задержался. Принцесса не замедлила шаг. Никакого узнавания, никакого интереса, никакой связи. Просто скользнувший мимо взгляд, как луч маяка скользит по воде, не останавливаясь ни на одной волне.

Она села. Де Монфор наклонился к ней, прошептал что-то. Она кивнула, едва заметно.

Леонид перевёл дыхание. Он не заметил, что задержал его.

Виктория Лансфорд поднялась снова.

— Уважаемая комиссия, корпорация «Гелиос-Приматек» хотела бы представить дополнительные аргументы. Мы располагаем экспертным заключением доктора Ральфа Кеннеди, профессора военной стратегии Академии «Арес-Прим» на Марсе, который утверждает, что точечное применение термоядерных зарядов малой мощности, от одной до пяти мегатонн, по зонам поражения ксеноформы позволило бы уничтожить субстанцию без полной стерилизации планеты. Сохранив биосферу за пределами зон поражения. Сохранив активы корпорации. Сохранив возможность дальнейшего научного изучения.

Де Монфор поднялся.

— Доктор Кеннеди составлял своё заключение на основании данных, полученных после инцидента. Её Высочество принимала решение в реальном времени, на борту яхты, располагая ограниченной информацией и наблюдая, как ксеноформа расширяется со скоростью, которую невозможно предсказать. Заключение, составленное задним числом в кабинете на Марсе, не может служить основанием для обвинения человека, действовавшего под угрозой гибели.

— Человека, — подчеркнула слово Лансфорд, — или наследную принцессу, наделённую властью, несоизмеримой с властью обычного человека? Принцесса Аделаида-Серафина отдала приказ о применении оружия массового поражения. Три целых две десятых гигатонны. Это не решение испуганной женщины. Это решение государственного лица. И оно должно оцениваться по стандартам, предъявляемым к государственным лицам. Был ли проведён анализ? Была ли запрошена консультация специалистов? Были ли рассмотрены альтернативы? Ответ на все три вопроса, нет. Принцесса уничтожила планету в течение нескольких минут после гибели мужа. Корпорация утверждает, что эмоциональное состояние Её Высочества повлияло на принятие решения.

Зал замер. Лансфорд произнесла то, что витало в воздухе с первого дня слушаний, но что до сих пор никто не облекал в слова. Обвинение в эмоциональной непригодности. Обвинение в том, что наследная принцесса позволила горю затмить разум. Обвинение, которое, если будет принято Трибуналом, может стоить дому Астарион-Вейл не только компенсации корпорации, но и политической репутации.

Де Монфор поднялся. Лицо доброго дедушки исчезло. Осталось лицо человека, который провёл сорок лет в залах судов и видел всякое.

— Госпожа Лансфорд, — произнёс он, и голос его загремел, заполнив зал от пола до купола, — позвольте напомнить вам, что «эмоциональное состояние» Её Высочества было вызвано гибелью людей на объекте, принадлежавшем вашей корпорации. Людей, которые погибли потому, что корпорация не провела надлежащей разведки перед началом бурения. Потому что корпорация не установила карантинных маяков после эвакуации. Потому что корпорация, извлекая прибыль из добычи ресурсов на планете, не удосужилась выяснить, что именно залегает в её недрах. Вы спрашиваете, был ли проведён анализ? Спросите свою корпорацию, был ли проведён анализ породы перед тем, как бур «Кайман-9» разбудил боевую систему, спавшую сотни тысяч лет. Вы спрашиваете, были ли рассмотрены альтернативы? Спросите свою корпорацию, почему альтернатива «не бурить в неизвестную субстанцию» не была рассмотрена на стадии планирования. Вы спрашиваете, была ли запрошена консультация? Спросите свою корпорацию, почему консультация ксенобиологов не входила в стандартный пакет услуг для бригад дальнего пояса.

Он повернулся к комиссии.

— Корпорация «Гелиос-Приматек» хочет возложить вину на двадцатичетырёхлетнюю женщину, которая в одиночку приняла решение, спасшее, возможно, всё человечество от угрозы, масштаб которой мы только начинаем понимать. Корпорация хочет получить компенсацию за планету, которую она сама превратила в бомбу, не зная об этом и не желая знать. Коронная Юридическая Палата считает это неприемлемым.

Лансфорд побледнела. Едва заметно, но Сотников увидел, как кровь отхлынула от её лица. Она открыла рот, чтобы ответить.

— Достаточно, — подняла руку судья Лаваль. — Обе стороны изложили свои позиции. Комиссия продолжит работу завтра. Заседание окончено.

Зал начал пустеть. Медленно, как вода стекает из ванны. Люди поднимались, собирали планшеты, обменивались негромкими словами.

Леонид остался сидеть. Он смотрел, как Аделаида-Серафина встаёт, как де Монфор подаёт ей руку, как она проходит по проходу к двери в сопровождении адвокатов и двух гвардейцев Конвоя в гражданской одежде, но с выправкой, которую никакая одежда скрыть не могла. Он смотрел на её спину, на водопад платиновых волос, на полупрозрачный шёлк, сквозь который при каждом шаге проступали контуры тела, словно тело это существовало одновременно в двух состояниях, скрытое и обнажённое, и невозможно определить, какое из двух реальнее. Она не обернулась.

— Лёня, — тронул его за плечо Дёмин. — Пойдём. Хватит на сегодня.

Сотников поднялся. Они вышли из зала, прошли по обсидиановому коридору, спустились на транспортный уровень. Капсула повезла их обратно к башне «Ферон», сквозь прозрачные тоннели, мимо парящих зданий, мимо рекламных голограмм, мимо нормальной жизни нормального города.

— Как думаешь, чем кончится? — спросил Ганцев.

Он сидел у окна капсулы, и его молодое лицо отражалось в стекле, накладываясь на панораму Аксиоса.

— Корпорация получит компенсацию, — ответил Лукашевич. — Не столько, сколько хочет, но получит. Престол заплатит. У них денег больше, чем у Бога.

— А принцесса?

— Принцесса выйдет чистой. Параграф сорок четыре, не подкопаешься. Но политически…

Лукашевич пожал плечами.

— Ей припомнят. Не сейчас. Через год, через пять. Когда-нибудь кто-нибудь скажет: «Вот принцесса, которая уничтожила планету».

— Она уничтожила тварь, — тихо проговорил Карагёзов. — Тварь, которая сожрала Олега и Петровича. И ещё семерых. Если бы у меня имелись шестнадцать торпед, я бы тоже выстрелил.

Капсула остановилась у башни «Ферон». Все они вышли. Вечерний свет двойной звезды, золото и платина, лежал на фасадах, и «живая кожа» зданий начинала темнеть, переходя в синий и фиолетовый.

«Фиолетовый».

Сотников остановился. Посмотрел на фасад башни, на расплывающееся по стене пятно вечернего цвета, и его сердце пропустило удар. Рука непроизвольно потянулась к поясу, где обычно висел плазменный резак. Пояса не оказалось. И резака. Он стоял посреди города, в гражданском костюме, и фиолетовый цвет на стене здания не имел ничего общего с фиолетовой тварью, пожравшей Кеплер-442d. Просто вечерняя подсветка. Просто алгоритм «Афины».

— Лёня? — обернулся Дёмин.

— Ничего, — произнёс Сотников. — Просто цвет.

Он вошёл в здание. Поднялся на сто сороковой ярус. Встал у окна.

Двойная звезда Алькмена садилась за горизонт, и море Лирия полыхало расплавленным золотом. Четырёхкрылые чайки возвращались к гнездовьям на скалах. Транспортные капсулы текли по артериям города, как кровь по венам. Нормальная жизнь.

Сотников закрыл глаза. Увидел Эмили. Натали. Увидел вздох Волобуева. Лицо Марченко, спокойное, как у спящего. Представил руки Максимилиана, вытянутые к люку, пальцы, скребущие воздух. И глаза Аделаиды-Серафины, скользнувшие по нему, как луч маяка по воде.

Он открыл глаза. Завтра всё начнётся заново. Вопросы, ответы, обвинения, защита. Бюрократия, жующая катастрофу, как корова жуёт траву, медленно, тщательно, не вникая в смысл. Эксперты будут объяснять. Юристы будут спорить. Дознаватели будут давить. А Сотников будет сидеть в зале и вспоминать звук, с которым коронка бура вошла в монолит, лежавший под землёй Кеплера-442d, и думать о том, что где-то, на каких-то других планетах, в каких-то других недрах, такие же монолиты ждут, покрытые камнем и временем, терпеливые, как смерть, как спящие оружие, которым некого больше защищать и которые помнят только одно. Уничтожать.

***

Утро следующего дня встретило Аксиос дождём. Редкое явление для города, защищённого климатическими куполами, но купола пропускали осадки по расписанию, дважды в месяц, для поддержания экосистемы парковых ярусов. Капли падали сквозь прозрачные транспортные тоннели, стекали по «живой коже» фасадов, и здания меняли текстуру, становясь матовыми, приглушёнными, словно город притих, готовясь к чему-то.

Сотников ехал в транспортной капсуле молча. Дёмин сидел рядом, листая что-то на внутреннем дисплее нейроинтерфейса. Ганцев, Лукашевич и Карагёзов разместились напротив. Никто не разговаривал. За три недели слушаний слова истощились, как руда в выработанной жиле.

Зал заседаний номер семь выглядел так же, как вчера. Обсидиановые стены, кварцевые световоды, куполообразный потолок с проекцией сектора. Те же семеро за дугообразным столом. Та же идеальная Лансфорд в безупречном костюме. Тот же де Монфор, грузный, седовласый, похожий на старого медведя, которого лучше не будить. Та же Аделаида-Серафина в первом ряду, в таком же полупрозрачном одеянии из фотонного шёлка, с теми же звёздными алмазами на шее, с тем же обручальным кольцом на правой руке.

После того как принцесса заняла своё место, а Лансфорд, закончив очередную реплику, вернулась за стол корпорации, Ганцев наклонился к Карагёзову. Шепот, едва различимый, но товарищ услышал.

— Слушай, Рашид, — проговорил Степан, прикрывая рот ладонью, будто это могло заглушить звук. — Я, конечно, понимаю, что тут не место, но…

— Что? — чуть повернул голову Карагёзов, не отрывая глаз от подиума.

— Ну… ты видел этих двух? Та, наша из корпорации, и эта принцесса? Я вот сижу и думаю… если уж выбирать…

— С ума сошёл? — округлил глаза Рашид, впрочем, усмехаясь. — Нас и так через нейроинтерфейсы, поди, сканируют. А ты про выбор тут какой-то.

— Да ладно, никто же не слышит.

Ганцев скосил глаза на Лансфорд.

— У неё, конечно, лицо строгое, и этот голос… как дрель. Но фигура, ты видел? Костюм облипает, а когда она встаёт — там всё, брат, по науке. Корпорация на оптимизацию не поскупилась.

— Это у неё не генетика, а пластика, — шепнул Рашид, но с интересом. — Средний класс, стандартный пакет. А у принцессы — «Генезис-Прима», полная кастомизация. Там каждая клетка подогнана.

— Вот именно, — оживился Степан. — Ты глянь, как она идёт. Этот шёлк… когда свет сбоку падает, он почти прозрачный. Я тут вчера в инфосети нарыл, у них там в этикете вообще тело не принято скрывать. Как произведение искусства, понимаешь.

— Ну и?

— Если снять с них обеих… ну, одежду, — покраснел Степан, но продолжил, — то у принцессы, наверное, всё идеально. Как на голограмме. А у Лансфорд… может она вся из себя правильная, но без одежды, гляди, и не такая строгая.

— Ты, Стёпа, прямо эксперт по раздеванию, — фыркнул Рашид.

— Да я просто так, теоретически, — зашептал Ганцев ещё тише. — Ну вот скажи, кто красивее? Она же как статуя. А та — как… как женщина, которая знает, что она красивая, и использует это. Я бы, наверное, выбрал Лансфорд. У неё есть в глазах что-то… живое. А у принцессы — даже когда она на изображение мужа смотрела, у неё лицо не менялось. Как будто ей всё равно.

Карагёзов покосился на первый ряд, где застыла Аделаида-Серафина, и перевёл взгляд на Лансфорд, которая быстро делала какие-то жесты, отдавая команду ИИ, поджав губы.

— Знаешь, — прошептал он после паузы, — ты прав. Виктория, баба что надо. Грудь, ноги, эта её злость, когда она аргументы точит. А принцесса… она как дорогая машина. Смотреть приятно, а сесть за руль страшно. И потом, у Лансфорд хоть задница есть, а у той — одни пропорции.

— Ну, задница у неё тоже есть, — возразил Ганцев, косясь на принцессу. — Я вчера, когда она выходила, специально посмотрел. Шёлк натянулся, и там…

— Цыц! — оборвал их Сотников, заметив, как судья поглядела на их ряд.

Оба сразу замолчали, приняв максимально невинные лица. Ганцев уставился в потолок, Карагёзов на свои руки, сложенные на коленях.

Через минуту, когда внимание рассеялось, Рашид скосил глаза на соседа.

— Но если честно, — прошептал он, едва шевеля губами, — я бы за Лансфорд. У неё есть характер. А характер — он и в постели виден.

— Заткнитесь оба, придурки, прошипел Леонид, не разжимая рта.

Судья Лаваль открыла заседание без предисловий.

— Комиссия рассмотрела все представленные материалы, экспертные заключения, показания свидетелей, аргументы сторон. Прежде чем огласить выводы, я хочу заслушать заключительные замечания сторон. Госпожа Лансфорд?

Виктория Лансфорд поднялась. Утренний свет, приглушённый дождевыми облаками за куполом, ложился на её лицо иначе, чем вчера. Мягче. Или, возможно, Сотникову так показалось.

— Уважаемая комиссия, — начала она, и контральто звучало ровнее обычного, без вчерашнего металлического звона, — корпорация «Гелиос-Приматек» не оспаривает факт угрозы, которую представляла ксеноформа на Кеплере-442d. Корпорация не оспаривает героизма, проявленного бригадой Сотникова при эвакуации, и признаёт, что действия бригады полностью соответствовали установленным протоколам горнопроходческих работ. Корпорация не имеет претензий к командиру бригады и её членам.

Леонид почувствовал, как напряжение ослабло. Чуть-чуть. Самую малость. Рядом Ганцев выдохнул, тихо, сквозь зубы.

Лансфорд продолжала.

— Вместе с тем корпорация настаивает на том, что полная стерилизация планеты, повлёкшая утрату всех корпоративных активов и уничтожение уникальной экосистемы, являлась мерой, превышающей необходимую. Корпорация просит комиссию зафиксировать это обстоятельство и определить надлежащую компенсацию.

Она села. Де Монфор поднялся.

— Коронная Юридическая Палата, представляющая интересы Её Высочества Аделаиды-Серафины Люминель дю Астарион-Вейл, подтверждает, что решение о стерилизации принято в соответствии с параграфом сорок четыре Королевского Регламента и продиктовано необходимостью устранения угрозы планетарного масштаба. Палата обращает внимание комиссии на то, что корпорация не выполнила требования параграфа девяносто семь Горнопромышленного Кодекса о карантинном протоколе, что непосредственно привело к гибели девяти человек, включая Его Сиятельство герцога Кассиана-Максимилиана. Палата оставляет за собой право на встречный иск.

Он сел. Судья Лаваль кивнула обоим, словно отмечая в невидимом списке выполненные пункты. Потом повернулась к остальным членам комиссии. Танака потирал подбородок. Жерар смотрела в свои записи. Мерсье сидел неподвижно, бульдожья челюсть выдвинута вперёд. Виталис постукивала пальцем по столу. Хоффман протирал очки.

— Комиссия удаляется на совещание, — объявила Лаваль. — Просьба к участникам оставаться в здании.

Они ушли через боковую дверь, семеро, и дверь закрылась за ними с мягким щелчком. Зал остался наедине с ожиданием.

Сотников вышел в коридор. Дождь за окнами усилился, капли стекали по стеклу, и Аксиос за ними расплывался, теряя резкость, превращаясь в акварельное пятно огней и силуэтов.

Дёмин встал рядом.

— Корпорация сдала позиции, — произнёс он негромко. — Слышал? «Не оспаривает факт угрозы». Вчера Лансфорд называла это «локальной угрозой». Сегодня просто «угрозой». Они отступают.

— Не отступают. Торгуются.

— Одно другому не мешает.

Карагёзов подошёл к автомату с напитками, встроенному в стену. Приложил нейроинтерфейс, получил стакан чего-то горячего, похожего на чай, но с незнакомым цветочным привкусом. Местный терсейский напиток.

— Рашид, ты как? — спросил Сотников.

— Нормально. Рука в порядке. Просто привычка.

Он поймал взгляд бригадира на своей левой руке, которую по-прежнему держал чуть на отлёте.

— Зейнаб звонила утром. Спрашивала, когда вернусь. Сын пошёл в школу и подрался в первый день. Весь в отца.

Лукашевич фыркнул. Ганцев улыбнулся. Первая улыбка за три недели.

Совещание длилось два часа. Леонид провёл их у окна, глядя на дождь и думая о доме. Об Элизии-III, о маленьком куполе на берегу аммиачного моря. О двух женщинах, которые ждали его. Он послал им сообщение утром, короткое: «Сегодня последний день. Скоро вылетаю».

Гонг вызвал всех обратно в зал. Семеро за столом. Лаваль в центре, стилус в руке, лицо непроницаемое.

— Комиссия по расследованию инцидента на Кеплере-442d объявляет свои выводы.

Голос Лаваль заполнил зал, ровный, без модуляций, как зачитываемый приговор. Потому что это и был приговор.

— По первому вопросу: о действиях горнопроходческой бригады номер двести семнадцать под командованием Леонида Сотникова. Комиссия установила, что бригада действовала в полном соответствии с протоколами корпорации «Гелиос-Приматек» и нормативами Горнопромышленного Кодекса. Бурение велось в рамках утверждённого плана. Остановка работ произведена немедленно после обнаружения аномального поведения породы. Эвакуация проведена грамотно, с минимально возможными потерями в условиях беспрецедентной угрозы. Комиссия не усматривает в действиях бригады нарушений и не выносит рекомендаций о дисциплинарных или юридических мерах.

Ганцев закрыл глаза. Его губы шевельнулись, беззвучно, и Сотников подумал, что парень, возможно, молится. Или благодарит. Или просто считает до десяти, чтобы не расплакаться от облегчения.

— Отлично, — шепнул Рашид. – Значит, нам выплатят наши деньги.

— По второму вопросу: о действиях Её Высочества Аделаиды-Серафины Люминель дю Астарион-Вейл. Комиссия установила, что высадка на поверхность Кеплера-442d произведена Её Высочеством в отсутствие информации об угрозе, поскольку корпорация «Гелиос-Приматек» не обеспечила размещение навигационных предупреждений и карантинных маяков в системе Кеплер-442, что является нарушением параграфа девяносто семь Горнопромышленного Кодекса. Ответственность за отсутствие предупреждений и, как следствие, за гибель членов свиты Её Высочества и Его Сиятельства герцога Кассиана-Максимилиана возлагается на корпорацию.

Лансфорд не шелохнулась. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Профессионал.

— Решение Её Высочества о применении комплекса орбитальной стерилизации «Немезида-II» принято в соответствии с параграфом сорок четыре Королевского Регламента о безопасности монарших судов. Комиссия признаёт, что в условиях стремительно расширяющейся угрозы, при отсутствии военного контингента в системе и с учётом характеристик ксеноформы, установленных экспертной группой, решение о полной стерилизации являлось обоснованным.

Пауза. Лаваль перевернула страницу на своём дисплее.

— Вместе с тем комиссия отмечает, что полная стерилизация планеты повлекла утрату корпоративных активов и уничтожение уникальной кремнийорганической экосистемы. Комиссия полагает, что при наличии достаточного времени и ресурсов могли существовать менее разрушительные методы ликвидации угрозы, хотя признаёт, что Её Высочество не располагала ни тем, ни другим на момент принятия решения. Учитывая совокупность обстоятельств, комиссия рекомендует Аурелианскому Престолу выплатить корпорации «Гелиос-Приматек» компенсацию в размере одной целой двух десятых миллиарда стандартных кредитов, что составляет двадцать пять процентов от заявленной стоимости утраченных активов. Уменьшение суммы обусловлено установленной виной корпорации в невыполнении карантинных процедур.

Одна целая две десятых миллиарда. Корпорация просила четыре целых семь десятых. Получила четверть. Сотников не разбирался в юриспруденции, но понимал арифметику. Престол заплатит. Сумма для правящего дома Двенадцати Сфер означала примерно то же, что для Леонида означала стоимость ужина в портовой столовой. Неприятно, но не смертельно.

— По третьему вопросу: о квалификации ксеноформы. Комиссия, на основании экспертных заключений профессора Танаки и доктора Жерар, квалифицирует обнаруженный объект как боевую систему инопланетного происхождения класса «Экзо-Омега», что соответствует высшему уровню угрозы по классификации Объединённого Совета Колоний. Комиссия рекомендует Совету инициировать масштабное обследование планет Пограничного Сектора на предмет обнаружения аналогичных объектов. Рекомендация направлена также в Ксенобиологический Институт Терры и Секторальное Командование.

Лаваль опустила стилус.

— Заседание комиссии завершено. Протокол будет опубликован в открытом доступе в течение сорока восьми минут. Благодарю всех участников.

Она встала. Остальные члены комиссии поднялись следом. Зал начал пустеть.

Сотников сидел и смотрел, как люди расходятся. Лансфорд собирала документы, и её лицо оставалось непроницаемым, но движения рук стали чуть резче обычного. Де Монфор наклонился к Аделаиде-Серафине, произнёс несколько слов. Принцесса кивнула, поднялась и пошла к выходу, и мужчина в последний раз увидел, как фотонный шёлк колыхнулся при движении, и свет скользнул по её фигуре, и платиновые волосы качнулись. Она не обернулась. Не посмотрела назад. Принцесса просто вышла из зала в сопровождении адвокатов и гвардейцев, и дверь закрылась за ней.

Сотников повернулся к своим.

— Всё, — произнёс он. — Закончили.

Ганцев выдохнул так, словно не дышал последние три часа. Карагёзов потёр лицо ладонями. Лукашевич поднялся, потянулся, и его позвоночник хрустнул, как коралловый вереск под ногой.

— Куда теперь? — спросил Дёмин.

— Домой, — ответил Сотников. — Все по домам.

Они вышли из здания Трибунала. Дождь прекратился, и двойное солнце Алькмены пробивалось сквозь расходящиеся облака, золотое и платиновое одновременно. Город блестел, умытый, и «живая кожа» фасадов переливалась мокрыми красками, как акварель.

Шахтёры попрощались у транспортной станции. Без лишних слов, но и без спешки.

— Рашид, передай Зейнаб привет, — пожал руку Карагёзова Сотников. — И сыну скажи, что драться можно, но лучше побеждать.

— Скажу, — улыбнулся тот. — Лёня, если будешь на Ганимеде, заходи. Зейнаб готовит плов, который ты на Каллисто так нахваливал.

— Загляну.

Лукашевич обнял бригадира коротко, по-мужски, хлопнув по спине.

— Жан-Пьер, ты как дальше?

— Вернусь на Титан. Может, МИРА по мне соскучилась. Буду играть с ней в шахматы и делать вид, что она не поддаётся.

Ганцев замялся. Стоял перед Сотниковым, переминаясь с ноги на ногу, как ребёнок перед учителем. Потом шагнул вперёд и обнял его, крепко, неуклюже, ткнувшись лбом в плечо.

— Спасибо, командир. За всё.

— Стёпа, отпусти, задушишь.

Леонид мягко отстранил парня.

— Куда полетишь?

— На Проксиму. Мать ждёт. Она не знает подробностей, я ей не стал рассказывать. Написал только, что жив.

— Правильно. Матерям подробности ни к чему.

Дёмин ждал последним. Торвальд Дёмин, исландец с Европы, инженер-взрывник, просто кивнул. Оба стояли друг напротив друга, и между ними повисло всё, что не нуждалось в словах. Волобуев. Марченко. Вентиляционная шахта. Взрывы. Бегство.

— Дружище.

— Лёня.

Рукопожатие. Крепкое, долгое.

— Если что, ты знаешь, где меня найти. На Европе, в ледяных пещерах.

— Именно так.

Они разошлись. Сотников стоял на платформе и смотрел, как четыре фигуры уходят к разным транспортным капсулам, к разным направлениям, к разным планетам, к разным жизням. Люди, с которыми он спускался в шахту на Кеплере-442d. Люди, с которыми бежал по штольне, пока стены смыкались. Люди, которых он вытащил. Не всех. Двоих не смог.

Он сел в капсулу, направлявшуюся к орбитальному хабу «Алькмена-Прим». Сам хаб располагался на геостационарной орбите Терсеи. Это была массивная тороидальная станция, обслуживавшая пассажирский и грузовой трафик всего сектора. Оттуда уходили рейсовые транспорты к десяткам систем, включая Элизию.

Капсула поднялась над городом, вышла за пределы климатического купола и устремилась вверх, к орбитальному лифту. Аксиос уменьшался внизу, превращаясь в россыпь огней на берегу бирюзового моря. Красивый город. Чужой город. Не его.

На орбитальном хабе «Алькмена-Прим» царила обычная суета большого транспортного узла. Тысячи людей перемещались по кольцевым коридорам станции, от терминалов посадки к зонам ожидания, от магазинов к ресторанам. Голографические табло отображали расписание рейсов на сотнях языков, и автоматические переводчики нейроинтерфейсов конвертировали информацию в реальном времени. Биороботы-носильщики сновали между пассажирами, перетаскивая багаж на антигравитационных платформах. Воздух пах кофе из автоматических кафе.

Сотников нашёл свой терминал. Транспорт «Меридиан-7», рейсовый корабль класса «Нить», вмещавший восемьсот пассажиров, отправлялся к Элизии-III через четыре часа. Он зарегистрировался, приложив нейроинтерфейс к сканеру, получил номер каюты и присел на скамью в зоне ожидания. Отправил сообщение. Короткое: «Вылетаю. Буду через одиннадцать дней».

Мужчина откинулся на спинку скамьи, закрыв глаза. Гул станции обволакивал, монотонный, убаюкивающий. Обычные звуки обычной жизни.

Но вдруг шум изменился. Не то чтобы стал тише или громче. Изменилось само качество шума. Голоса вокруг притихли, шаги замедлились, и в воздухе повисло нечто, что Сотников, не открывая глаз, определил как внимание. Коллективное, направленное, как луч прожектора. Люди вокруг него смотрели на что-то. Он открыл глаза.

Аделаида-Серафина Люминель дю Астарион-Вейл шла по кольцевому коридору хаба «Алькмена-Прим». Она сменила одежду. Вместо полупрозрачного фотонного шёлка на ней было дорожное платье из плотного нанотекстиля, серебристо-белое, закрытое, с высоким воротником и длинными рукавами. Но даже в закрытом платье она притягивала взгляды, как гравитационный колодец притягивает свет. Волосы собраны в тяжёлый узел на затылке, обнажая шею с едва заметным жемчужным мерцанием биолюминесцентных белков. Звёздные алмазы на шее. «Корона-VII» на запястье. Обручальное кольцо на правом безымянном пальце.

Впереди неё шли двое гвардейцев Конвоя в штатском, чьи костюмы не могли скрыть ни выправки, ни характерных утолщений на поясах, где под тканью прятались энергетические пистолеты. Позади ещё трое. По бокам, Мадлен де Круа, верная камеристка, и один из младших адвокатов, Стромгрен, несший портативный кейс с документами. Процессия двигалась к терминалу, у которого пристыкована яхта «Серафима Аврорис».

Пассажиры расступались. Не из страха, не из подобострастия, а из инстинктивного понимания, что перед ними нечто, требующее пространства, как огонь требует кислорода.

Сотников поднялся. Он не планировал вставать. Тело решило самостоятельно, мышцы сработали раньше мысли, и мужчина оказался на ногах, и его скамья стояла в трёх метрах от маршрута процессии.

Она увидела его. Лазурные глаза с золотыми искрами равнодушно скользнули по толпе, по лицам, по фигурам, и остановились на нём. На сорокасемилетнем шахтёре с Луны, в мятом гражданском костюме, с седеющими висками и морщинами от ультрафиолета. На человеке, который первым потревожил монолит. На человеке, который бежал по штольне, пока стены смыкались. На человеке, чьи показания легли в основу решения Трибунала.

Их взгляды встретились. Секунда. Две. Три.

Он не знал, что хотел увидеть в её глазах. Признательность? Понимание? Общую травму, связавшую двух людей, переживших встречу с чем-то, что не должно существовать? Или просто человеческий контакт, мгновение, когда два незнакомых человека смотрят друг на друга и видят не должности, не титулы, не статусы, а нечто, что лежит глубже.

Леонид не увидел ничего. И увидел всё. Её лицо оставалось неподвижным. Маска, созданная генетиками и отшлифованная годами дворцовой жизни, не пропускала ничего. Но глаза. Глаза, которые не подчинялись никаким маскам, потому что генетическая коррекция создавала цвет радужки, но не то, что смотрело сквозь неё. В глазах принцессы на мгновение проступило узнавание. Не его, Сотникова, конкретного человека. Узнавание чего-то общего. Того, что объединяло их двоих и больше никого в этом хабе, заполненном тысячами людей, живших нормальной жизнью нормального будущего.

Они оба видели, как земля раскрывается и поглощает людей. Оба слышали звуки, которых не должно существовать. Оба принимали решения, за которые платили другие. И оба стояли здесь, живые, и это было единственным, что их связывало, и этого оказалось достаточно для трёх секунд взгляда и недостаточно для единого слова.

Потому что слов не существовало. Что он мог сказать? «Ваше Высочество, мне жаль вашего мужа»? «Ваше Высочество, вы правильно поступили»? «Ваше Высочество, я тоже просыпаюсь по ночам и вижу фиолетовое»? Ничего из этого нельзя произнести в коридоре орбитального хаба, в трёх метрах от пяти вооружённых гвардейцев, в окружении сотен глаз.

И она ничего не могла сказать ему. Наследная принцесса Аурелианского Престола не разговаривает с шахтёрами в коридорах транспортных станций. Протокол, этикет, дистанция, измеряемая не метрами, а столетиями традиций и тысячелетиями классовой архитектуры.

Гвардеец, шедший ближе к Сотникову, шагнул вбок. Мягко, почти незаметно, но его плечо оказалось между Сотниковым и принцессой, создавая барьер, не физический, не агрессивный, а просто обозначавший границу, которую не следует пересекать. Леонида мягко оттеснили, как оттесняют случайного прохожего от проезжей части, когда мимо проносится кортеж.

Она прошла мимо. Серебристо-белое платье, узел платиновых волос, мерцание алмазов. Мадлен, шедшая рядом, бросила на Сотникова короткий взгляд, оценивающий, и тут же отвела. Стромгрен не посмотрел вовсе.

Процессия удалилась. Спины гвардейцев, силуэт принцессы, становившийся меньше с каждым шагом, и наконец поворот коридора, и она исчезла, и коридор снова стал просто коридором, и люди вокруг зашевелились, заговорили, вернулись к своим делам.

Сотников стоял на том же месте. Его руки висели вдоль тела. Лицо не выражало ничего, что мог бы считать посторонний наблюдатель.

Он сел обратно на скамью. Достал из кармана небольшой голографический проектор, дешёвый, шахтёрский, из тех, что продавались в любом порту дальнего пояса за горсть мелочи. Активировал. Над ладонью повисло изображение. Два лица. Волосы у одной тёмные, у другой рыжие. Обе улыбались. Эмили и Натали. Снимок сделан на берегу аммиачного моря Элизии-III, оранжевый закат, купол на заднем плане.

«Одиннадцать дней. Целая вечность».

Он выключил проектор, убрал в карман и закрыл глаза.

Через четыре часа транспорт «Меридиан-7» отстыковался от хаба «Алькмена-Прим» и лёг на курс к Элизии-III. Леонид занял свою каюту, маленькую, с одной койкой и иллюминатором. Через иллюминатор он видел Терсею, уменьшавшуюся, голубую, с белыми узорами облаков и золотой россыпью огней ночной стороны. А выше, дальше, в точке, которую мог различить только нейроинтерфейс, увеличивший изображение, удалялась серебристая точка яхты «Серафима Аврорис», уходившей в другую сторону, к другим звёздам, к другой жизни.

Два корабля расходились в пустоте, и расстояние между ними росло со скоростью, которую ни один из них не мог преодолеть обратно. Не потому что двигатели не позволяли, а потому что не было причины.

Сотников отвернулся от иллюминатора, лёг на койку и впервые за три недели уснул. Без снов. Без фиолетового. Без звуков, которых не должно существовать. Просто сон, тёмный, глубокий, пустой, как пространство между звёздами, и такой же бесконечный.

А в этом пространстве, на десятках, возможно, сотнях планет, в недрах, под толщей камня и времени, покрытые геологическими эпохами, как одеялом, лежали другие монолиты. Терпеливые. Спящие. Ждущие, когда чей-нибудь бур коснётся их поверхности, и они проснутся, и вспомнят, и начнут делать единственное, для чего созданы.