Чердак

В старом, осевшем на один бок доме, где пахло мокрым деревом и жареным луком, чердак был местом особенным, почти священным. Туда вела крутая, предательски скрипучая лестница, каждая ступень которой, казалось, жаловалась на свою дряхлую, ненужную жизнь.
На чердаке царил вечный, серебристый полумрак, густо замешанный на пыли и запахе пересохшей сосновой смолы. В узкое слуховое окно пробивался косой, резкий луч солнца. В нем бешено плясали мириады золотистых пылинок, и если долго смотреть на этот сверкающий столб, начинало казаться, что весь мир — лишь эта светящаяся взвесь, а всё земное, тяжелое и заботливое осталось там, внизу.
Здесь время не шло — оно дремало, свернувшись калачиком в углах, заваленных всяким хламом. Старый, облезлый сундук с выгнутой крышкой хранил в своих недрах не только побитую молью лисью ротонду, но и обрывки чьих-то надежд, запечатанных в пожелтевших письмах. Рядом, прислонившись к стропилам, стоял колченогий венский стул с лопнувшим камышовым сиденьем — жалкий инвалид былого изящества.
В углу сиротливо ютилась сломанная скрипка без струн. Ее лакированное тело, некогда отзывавшееся на малейшее движение смычка дивными, страстными звуками, теперь покрылось матовой коркой забвения. Но иногда, когда по крыше начинал барабанить крупный, парной летний дождь, чердак оживал. Железные листы кровли вступали в гулкий, торжественный спор со стихией, и в этом хаосе звуков чудились то забытые голоса, то шелест дамских юбок, то далекий, замирающий смех.
Для обитателей дома чердак был свалкой ненужных вещей. Но для бродячей кошки с рваным ухом или для мечтательного гимназиста, сбежавшего сюда от латыни и греческого, это был остров свободы. Здесь, среди пыльных сокровищ и паутины, сплетающей свои кружева в углах, жила та тихая, грустная правда, которую мы в суете будней называем прошлым. И чердак берег ее преданно, как старый, верный пес бережет сон хозяина, зная, что рано или поздно всё вернется к этому благословенному, пыльному покою.