Максим Жуков о Шаламове

Мой вчерашний визит в литературный клуб Переделкино вышел сумбурным, но оттого не менее значимым.
 Как я добирался — история отдельная, достойная пера разве что бытописателя московских пробок.
 Задержался на премьере одного спектакля, о котором непременно напишу позже, — событие заслуживает отдельного отзыва.
Не успевал, и пришлось прибегнуть к автомобилю, доставившему меня прямиком к воротам места назначения. Автомобиль, разумеется, был с водителем, иначе вся эта история приобрела бы совсем уж фантасмагорический оттенок.

Так вот, теперь о самом мероприятии.

Вечер вел дорогой наш Максим Александрович Жуков.
 Поводом для встречи в этот раз стал Варлам Тихонович Шаламов.
Нет, самого его, к сожалению, не было — он покинул этот мир в 1982-м, но не перестаёт волновать людей, которым небезразличны хорошая поэзия, проза и литература вообще.

О Шаламове я писал неоднократно и сейчас напишу пару слов с удовольствием. Стихи его мне нравятся, отзываются в моей беспокойной душе.
 Однако для меня он прежде всего писатель — по-человечески грубый, битый жизнью, как мало кто из крупных прозаиков двадцатого века.
Со сложным характером, но сумевший оставить нам невероятно красивые стихи и особенно прозу: красивую по форме, но страшную по содержанию.
Сама его проза, как и его жизнь, — бесценное свидетельство преступления той власти, под молох которой он попал. Он и многие, многие другие…

На вечере, как всегда, звучали стихи. Вспоминали его нелёгкую судьбу.
Мне, как старому «шаламисту» и человеку, знающему пресс пенитенциарных молотков не понаслышке, многие факты его жизни были знакомы.
 Однако в процессе лектория уважаемые гости начали вспоминать тех, кто сравним по тяжести судьбы из той самой творческой плеяды литературных имён. Назвали Домбровского, Солженицына, даже Разгона вспомнили.
 А о Жигулине — ни полслова не сказали.

Между тем Анатолий Жигулин отстрадал на Колыме не меньше Шаламова.
Варлам Тихонович провёл в заключении около семнадцати лет — и, надо сказать, порой при разных обстоятельствах. Возможно, именно благодаря работе при больнице после курсов фельдшеров для заключённых, а также генетике, он и остался жив.
 Жигулин же — мученик не меньший, хоть срок его был «всего» пять лет (дали десять, но потом скинули половину).
 Как он сидел на Колыме, в тех страшных тайшетских лагерях, как вообще сумел выжить на урановых рудниках — загадка. Всё это мы знаем по его гениальным «Чёрным камням».
Да и сам Жигулин имел к Переделкину самое непосредственное отношение: входил в круг литераторов, близко общавшихся и живших в этом писательском оазисе.

Так уж вышло, что даже в мемориальном пространстве, где, казалось бы, сама земля пропитана памятью о прошедших сквозь жернова, у каждого своя мера упоминания.
Одни имена ложатся на весы громче, другие — тише, но от этого тяжесть их страданий не становится легче.

Светлая им всем память!
 А Максиму, как всегда, большое спасибо за то, что приглашаешь всех нас и собираешь в этом замечательном месте.