Глава 16. Зыбкое настоящее на расстоянии вытянутой

- Зачем? – с укором спросил женский голос. - Я должна была рассказать ему сама. Он почти готов к этому.

- Не беспокойся, дорогая, - спокойно возразил ей мужской голос. - Он был готов намного раньше, чем мы предполагали. Это чудесное чувство, - певуче продолжал он, - когда результат превосходит все ожидания! Что я тебе говорил, а? Любые усилия вознаграждаются. Результатом ли, возможностью – тут уж как получится.

Голоса, выползавшие из темных углов моего сознания, исчезали и появлялись вновь. Я, кажется, знал этих людей.

- Но у нас был четкий план, - взволнованно настаивал женский голос, - мы можем все испортить. Реакции не до конца изучены и к тому же…

Я плыл среди множества картинок, которые наслаивались друг на друга, цветными пятнами стекали по мне и переливались в такие знакомые голоса. Они принадлежали живым людям. Их слова постепенно перерастали в музыку, далекий, родной сердцу мотив.
Меня вдруг охватило чувство полета. Сцены из чьей-то жизни, быть может, моей, не переставая, возникали перед глазами. Когда я приподнял голову, то увидел голубое небо и утопающие в лучах изумрудные листья кукурузы. Я не дышал, но совершенно точно знал, что был жив.

Жив, как никогда прежде.

Я встал на ноги и окинул взором бескрайнее поле. На небе одновременно висели солнце и луна.
Ветер молчал. Солнце ласково дотрагивалось до наполненных болью и слезами глаз. Полная луна, похожая на корабль-призрак, затерянный в просторах небесного океана, безразлично взирала с высоты. Я протер глаза. Ручьи слез стекали по щекам и водопадом обрушивались на землю. Символ избавления, перерождения и великой свободы от боли - они уходили из меня, наполняя фантастической силой. У линии горизонта возникло белое пятно. Или все это время оно находилось там?

Поднялся ветер. Листья кланялись ему в ноги до самой земли, время от времени поднимая к небу свои тонкие руки. Лишь через время удалось различить, что маленькое пятно двигалось ко мне навстречу. Чем ближе оно становилось, тем отчетливее я осознавал, что это был человек.
Женщина. В желтом платье и с белыми волосами до пояса.
Музыка играла все ближе, когда я сорвался навстречу бегущей женщине. Ветер невидимой птицей свистел над нашими головами, поднимая в воздух стайки листьев. Луна приближалась к горизонту - словно корабль возвращался в порт. Солнце уменьшалось в размерах, но продолжало сиять.
Страха не было. Напротив, неописуемое чувство свободы, отрывая от земли, несло меня за собой. Я почти разглядел лицо женщины, когда легкие пронзила боль и вся картина вновь обратилась в бледное, неясное пятно.

Две точки медленно передвигались вдали, пока я жадно хватал ртом воздух. Они продолжали говорить о чем-то, приближались и отдалялись. Их голоса смешивались с играющей на фоне музыкой. Джаз, этот вековой давности наркотик, вонзался в меня иглой проигрывателя, наполняя глухой болью. Затем одно пятно исчезло, а второе приблизилось вплотную и усмехнулось.

- Без побочных эффектов не обошлось, – большая и сухая ладонь похлопала меня по щеке, а жесткие пальцы вцепились в подбородок. – С глазами совсем плохо. Все же, не перестаю восхищаться своими стараниями! Вы только посмотрите – я, пожалуй, превзошел самих античных скульпторов.

С кем говорил этот человек?

- Впрочем, не время пустословить. Йен, ты видишь меня?

Я видел перед собой лишь расплывшийся силуэт лица и широких плеч в окружении белого света. Слабо помотал головой, на что мужчина разочарованно вздохнул. Сознание, как и глаза, блуждало в пространстве, не находя ни опоры, ни смысла. Резкие запахи и холодный воздух забирались в мои ноздри, впитывались в кровь и мелкой дрожью уходили в ноги. Вспотели ладони. Несколько бесконечных минут я приходил в себя. Тот некто, чей знакомый голос вселял страшную тревогу, передвигался по комнате, иногда замирая на мгновение и мурлыкая себе под нос какую-то мелодию. 

Постойте, говорил я про себя, ведь только что перед моими глазами расстилалось поле! Эта женщина… Я вскочил на ноги. Гладкие, ледяные плитки, казалось, прилипали к голым ступням. Вокруг громоздились предметы со странными очертаниями. По-прежнему не в состоянии разглядеть обстановку, я прислонился к кушетке и затих. Фигура мужчины беззвучно переместилась вправо и приземлилась на широкий диван.

- Очень жаль, но вещи, в которых ты был, пришлось выкинуть. Особенно пострадали кроссовки. – Пауза. - А ты способен на отчаянные поступки. – Он выпрямился, достал сигареты и не спеша закурил. – Йен, зачем ты полез спасать Мечислава? Почему ты собирался уйти посреди ночи? Тебя что-то не устраивало? – Вопросы сыпались на меня один за другим. Мужчина говорил таким тоном, будто я понимал, о чем шла речь. – Пойми, - спокойно продолжал он расставлять паузы и интонации, - тебе некуда идти. Это твой дом.

Мой дом?

- Нет, только не говори, что до сих пор не видишь меня и не понимаешь, что происходит. – Он снова усмехнулся. – Хотя…. Учитывая перестройку организма и то, что творится в твоей голове, неудивительно. Для тебя разницы между мирами не существует. А я понадеялся, что тут же получу в глаз. Ну, знаешь, эти неконтролируемые эмоции и все дела. Было бы немного зрелищнее, не находишь? Тем не менее, позволь сразу обозначить роли в предстоящем спектакле. А я уверен, что это будет спектакль. Во всяком случае, предвкушаю такое развитие событий.

Внутри что-то завывало, вздымалось подобно штормовым волнам и с грохотом обрушивалось на мою голову. Забиралось в легкие вместе с ветром и теплым прикосновением омывало мои замерзшие ступни. Печальные стоны горбатых китов вибрировали в этом бессвязном потоке мыслей и образов.

Для тебя разницы между мирами не существует. Что это значит?

Я чувствовал, что пребывал в естественном состоянии «незнания» и не мог понять до конца, чего от меня требовал этот мужчина. Он выдыхал незнакомые имена, и те, пропитанные дыханием, обращались в живых людей. Они выплывали из бурного внутреннего потока, постепенно возвращая к реальности. Что-то говорили мне, неторопливо прохаживаясь по комнате, и исчезали.

С каждым мгновением глаза предательски обнажали изувеченную болью и воспоминаниями действительность. Я был готов к боли. Несомненно. Однако такого удара от встречи с потерянным «я» не ожидал. Меня стремительно выбросило на крохотный клочок суши посреди огромного, бесконечного океана. Я умирал от жажды, хотел кричать, но пересохшее горло издавало жалкие скрипы. Оставалось расхлебывать горько-соленую, убийственную влагу правды. Все это, должно быть, произошло за несколько секунд. Перед тем, как мужчина собрался продолжить свой монолог, я выдавил единственное слово.

- Ты?! – Оно прозвучало так тихо, что тут же растворилось, не достигнув адресата.
 
- Меня зовут Эжен, - не обращая внимания на мою реакцию, представился он. – Эжен Бернар. Нет нужды лишний раз объяснять, кто я такой. Это не более, чем формальность, конечно же. Поскольку назвать тебя Эженом вторым или Эженом младшим было бы очень глупо, я придумал тебе хорошее, правдоподобное имя. Не сомневаюсь, что оно тебе нравится. Йен Кавинский. – Эжен замолчал и, приняв тишину за логичный ответ, продолжил. – Считай, что и Михаил с нами. Хоть остались от него только борода и неплохой парик.

Уголки его рта насмешливо поползли вверх по гладко выбритому, с сетками морщин, лицу. Эжен улыбался. Той улыбкой, какую мы видим на лицах бессовестных ублюдков, загубивших не одну жизнь. Было в этой улыбке что-то дикое, необузданное и совершенно темное, скрытое под маской дружественной эмоции. Я ненавидел его. Однако ненависть была вызвана страхом и бессилием, потому еще поддавалась контролю. Я смотрел в глаза этого человека, словно в искаженное временное зеркало, и ненавидел себя до глубины души. Ибо осознавал, что был лишь его отражением.

Я обошел кушетку и продолжал машинально пятиться назад, пока спиной не коснулся шкафа. Слева располагалась обеденная зона. Далее несколько столов со стульями, банками и приборами, заваленные стопками книг, пластинок и старинным патефоном. За диваном тянулся коридор с несколькими дверями. По правую руку расстилался еще один длинный коридор, сплошь заставленный шкафами. Зеленый, узорчатый ковер, кончавшийся у дивана, контрастировал с белоснежными стенами. Высокий потолок с множеством лампочек усиливал чувство заточения, загнанности в ловушку. Над головой, казалось, звенели тысяча колокольчиков. Я обернулся и понял, что звенели задетые мной банки.

- Осторожно! – предупредительно вскрикнул Эжен, привстав с дивана. Лежавшая рядом пепельница подпрыгнула и упала на пол. – Йен, в прошлый раз я и так чуть не лишился части экспонатов. Прошу, будь осторожен.

Он подобрал пепельницу, несколько окурков и расслабленно вернулся в прежнее положение. Расстегнул пуговицы пиджака и с одобряющей улыбкой принялся следить за моими передвижениями. Я приближался к дверям в конце коридора, разглядывая содержимое шкафов. К горлу подкатывал комок неописуемых чувств. Если бы не глубокое потрясение, в чреве которого я находился, не смея вздохнуть, то меня, вероятно, вырвало бы. В стеклянных сосудах плавали скрюченные, лишенные жизни уродцы, похожие на людей. Кто-то из них был больше, кто-то меньше. Двухголовые, одноглазые, некоторые сросшиеся вместе, попадались и обыкновенные эмбрионы - все они едва заметно раскачивались в прозрачном растворе. В отдельном, большом сосуде плавал мальчик лет пяти. Эжен за моей спиной возобновил беседу.

- Тогда я ремонтировал оборудование и один резервуар грохнулся на пол, чуть не отдавив мне ногу. Надо сказать, от неожиданности я прилично испугался. И представь себе? После этого, старый дурак, с дрожащими руками полез менять растворы! – Он пригладил волосы, зажал в зубах сигарету и, заметив, что я застыл перед мальчиком, немного громче продолжил. – Этому мальчику должно было исполниться двадцать четыре, как тебе. Ровно восемнадцать лет назад я поместил его в формалин за ненадобностью. Однако раствор положено менять каждые восемнадцать-двадцать лет. Что я, собственно, сделал в прошлый раз.

Разумеется, теперь я помнил все, что произошло до этого момента. Понимал, о каких людях и событиях шла речь - вся цепочка событий, наконец, соединилась и обрела смысл. Прекрасно осознавал и то, насколько был беспомощен перед лицом бессмысленной жестокости и больного любопытства этого человека. Того, чьей частью являлся и я. Эжен еще не озвучил эту мысль, но, придя в себя, я понял, что знал это с самого начала.

- Истинный грех зачат в помыслах и часто носит маску добродетели, - Эжен сделал очередную паузу. – Путь от благого намерения до воплощения его неимоверно долог, устланный корыстью, эгоизмом с одной стороны, и слепой верой в прощение, с другой. Раскаяния я не чувствовал и надеюсь, что не почувствую никогда.

Он поднялся, откашлялся и прошел к патефону. Сменил пластинку и прислонился к столу. Я стоял позади кушетки, с немым вопросом вглядываясь в его лицо.

– Мне нечего терять. Самое ценное я потерял десятки лет назад. Знаешь…. Люди простят меня. Эти несчастные грешники, имевшие слабость показать свои проступки, живущие в страхе быть отвергнутыми, в мольбах размениваются с богом жалкими индульгенциями. Они искупят и мои грехи. Придумают мне страдания и положат в могилу, прочитав молитвы за упокой. Скажут, что Господь вознес свое дитя на самую вершину. Туда, откуда лишь один выход – падение в бездну.

- Такие, как ты, сами себя наказывают, - я словно проглотил горстку иголок. От резкого вздоха сухое горло пронзила режущая боль. Несмотря на это, с последним слогом голос приобрел твердость.

- Каким же образом? – беззаботно рассмеялся Эжен в ответ, едва не уронив сигарету. В глазах его мелькнула искра. – Отчасти ты прав. Только единственное наказание в таком случае – это то, что своими действиями я обрек себя на непонимание. Однако, это скорее жертва, чем наказание. Как считаешь? Я понимаю, возможно, ты напуган или испытываешь отвращение. Ощущаешь себя униженным и обделенным выбором, как подопытная крыса. Но не спеши с выводами – все не так, как кажется. Со вре…

- А как?! - перебив его, на грани нервного смеха выкрикнул я. – Давайте, доктор. Расскажите нам о своих светлых целях, о разыгранном вами спектакле. Переубедите, что это чертово место выглядит не таким, каким я его вижу. Присядьте, а я вас послушаю. Может налить чаю?

Удивленно и с восхищением Эжен наблюдал, как я метнулся к столу и выставил несколько чашек. Схватил одну и сжал так крепко, что та раскололась в руке. Я швырнул осколки на другой стол и попытался успокоиться. Разглядывая рукоятки ножей в деревянной подставке, я боролся с искушением положить всему конец прямо здесь и сейчас.

- Где Юстина? – не оборачиваясь, спросил я. – Все это время она была с тобой заодно, да?

- Я тобой восхищаюсь, – его смех эхом разносился по комнате. – Нет, серьезно. С каждым разом удивляешь все больше. С Юстиной все хорошо. Она немного занята, появится позже.

Когда мы перешли на «ты»?

- Я спросил – вы были с ней заодно? – какой жалкий и бессмысленный вопрос, подумал я, но не отступил.

- Я думал, тебя заинтересуют вещи посерьезнее. Например, зачем мы здесь. – Он остановил проигрыватель и с серьезным видом скрестил руки на груди. – Йен, она моя дочь, пусть и приемная. Во всем, чем бы я ни занимался, она со мной.

 - Но ведь я все равно, что ты, - думал я, разглядывая Эжена с ног до головы. - Как же Юстина могла обойтись так со мной? Одним поступком унизить, перечеркнуть мою веру в искренность чувств? Подменить реальность дешевым, нелепым спектаклем, где у актеров не хватило таланта до конца отыграть свои роли? Я ощутил на языке горечь невыносимого разочарования. Все же оно – не столь сильный яд, в отличие от смешанных вместе бессилия и чувства утраты. Собеседник с энтузиазмом продолжал тему.

- Без нее я не достиг бы и половины того, что имею сейчас. – Эжен отложил незажженную сигару на стол и оттряхнул рукава пиджака. – Она прирожденная актриса, правда? В свое время у нее был выбор – пойти своей дорогой или же посвятить жизнь великому делу, которое я начал. Она без страха выбрала второе. В итоге, риск оправдал ее надежды - даже талант актрисы не пропал даром. Как важен в жизни правильный выбор! Хотя при завышенных ожиданиях любой выбор – потенциальная ошибка. Пожалуй, правильный выбор – это ошибка, о которой мы сожалеем меньше, чем ожидали. Вот она, подлинная драма человеческой жизни – выбрать одно из двух и жить дальше уверенным в своей правоте.
 
- Какое великое дело? Играть чужими жизнями и коллекционировать уродов? – съязвил я, прервав его театральную речь. – Чего вы от меня хотите? Где Ноэль? Что вы с ней сделали?

- Я бы постеснялся говорить такие гадости, - с каменным лицом процедил Эжен. – Великое дело называется «Эйдос», а ты – его часть. Наша цель – довести это дело до конца.

Он спокойно приблизился ко мне, взял одну из чашек и приготовил себе чай. С чашкой в руке устроился на диване и сделал маленький глоток. Затем натянул на лицо ту самую улыбку и усмехнулся, будто припомнил забавный случай.

– Как там говорится? Нельзя потерять то, что тебе не принадлежит. Ноэль не существует. Она не более реальна, чем твои сны или воспоминания. Даже они не принадлежат тебе. Все, что варится в твоем котле – смесь навязанных внушений, образов и архетипов, приправленная моим опытом и сознанием. Конечно, квартира, в которой ты проснулся перед встречей с Юстиной, настоящая. Но все до этого момента и все, что казалось твоей прошлой жизнью, просто фантазия.

Не может быть.

Наверно, это очередной сон, бредовая фантазия потерянного сознания.
Я убеждал себя в том, что сплю. Что стоит только открыть глаза и я увижу мирно спящую рядом Ноэль. Я закрывал и открывал глаза, однако картина не менялась – Эжен продолжал сидеть на диване, ожидая моей реакции. Ступни заледенели настолько, что я перестал их чувствовать. Ответить что-либо я был не в состоянии.
Эжен встал, поставил чашку возле стопки пластинок и пошел вдоль длинного коридора.

- Я создал для тебя идеальное тело. Непотопляемое судно, в коем ты можешь бороздить вселенский океан, не опасаясь ничего. Прими это с благодарностью. Прежде я сделал несколько попыток, и этот мальчик – одна из них. Прелестный ребенок – он был очень умен. Но в один момент мы поняли, что это не то, что нам нужно. Непременно возникли бы трудности с социализацией такого ребенка, принятием его талантов обычными детьми. И потом, пришлось бы объяснить, откуда он взялся. Пользуясь служебным положением, я мог подделать документы. Однако в таких делах лишняя волокита ни к чему. Да, вырастить этого ребенка превратилось бы в слишком трудную и затратную задачу. Другое дело ты. – Он на мгновение отвлекся и с улыбкой посмотрел в мою сторону. Расстояние между нами увеличивалось. – Мы потратили время только на то, чтобы создать оболочку – бессмертную, неуязвимую к повреждениям и болезням. Твой запас стволовых клеток почти равен эмбриональному - на это я потратил полжизни. О, и не спрашивай, сколько мне лет.

Я имел совершенную оболочку, но внутри был пуст.

Существует ли что-то, чего нельзя отобрать даже у пустого человека?
Я всеми силами цеплялся за этот вопрос, подбирал к нему подходящий ответ, словно ключи к загадочному замку. Пока я с дрожащими руками перебирал ключи, Эжен рассказывал о своей молодости, выбираясь из серых туч прошлого к ослепительно сверкающим вершинам будущего. Возносился вверх на крыльях возвышенных идей и низвергался в темные потоки ушедших дней - печальных, погребенных навеки под слоем воспоминаний. Он говорил и говорил, практически без остановки, в то время как я стоял на том же самом месте и ощущал абсолютную пустоту – бросало то в жар, то в холод. Было чувство, будто Эжен намеренно проецировал в мои глаза все, что говорил.
Воистину, мы были одним целым.

- Возможно, Лаура послужила образом для твоей Ноэль. Хоть я прилагал определенные усилия, чтобы те воспоминания не просочились в твою голову, это все же произошло. Милая Лаура…

Он вздохнул, присел на подлокотник дивана, затем достал роскошный портсигар и закурил. Манерность уступила место смертельной усталости – взгляд его потух, а уголки губ опустились вниз. Он жестикулировал так медленно и вяло, что казалось, вот-вот уснет.

 – Лауре было пятнадцать, а мне стукнуло двадцать четыре. У нее обнаружилась глаукома и со временем начало пропадать зрение. В альбинизме риск таких проблем велик, но несправедливость в том, что болезнь не поддавалась лечению и прогрессировала со страшной скоростью. – Эжен со вздохом кинул окурок в пепельницу и на секунду задумался. - Как она мечтала стать оперной певицей! Любила по ночам рассказывать о наших воображаемых совместных концертах. Ведь в то время я собирался стать профессиональным музыкантом.

Через несколько лет она повесилась. Тогда Мечислав буквально спас мою жизнь. Выходит, я отплатил ему той же монетой. В твоем лице. Доброта всегда возвращается, что еще сказать. – Эжен замолчал, посмотрел на свои руки и поспешно добавил. – Однако смерть, как и реальность, - величайшая иллюзия. Я бы даже сказал, своеобразный синоним неизвестности. У жизни нет цели и смысла, как и у смерти. Это перемена нашего состояния, способа бытия. Посмотри, как мудра природа – она всегда в движении – умирает, возрождается вновь. И слово «смерть» для нее – только олицетворение человеческого страха.

- Лучше бы ты всю жизнь играл на виолончели, - очнувшись, прохрипел я. – Ради чего… этот проклятый «Эйдос»? Ты что, решил посмотреть, как прожил бы другую жизнь?

Эжен громко расхохотался – глаза его снова заблестели. Я понимал, что он тянул время, не переставая изучать мои мысли и реакции, и я вынужден был вести себя так же. Наблюдал за ним, отгоняя страхи и образы, которые, словно живые, продолжали мелькать перед моими глазами.

- Безусловно, жажда наблюдения не на последнем месте, - он все не мог успокоиться. - Профессиональная привычка, знаешь ли. Но неужели ты думаешь, что я настолько глуп и наивен, что готов поверить в перерождение души и подобную ересь? Признаюсь, - закивал он, - в самом начале я надеялся восполнить потери разными путями. Врачуя души других людей, пытался затянуть дыры внутри себя. Пока не понял, что пора рассмотреть свою собственную под микроскопом.

Произошло неизбежное – я вдруг осознал масштабы власти, которая была в моих руках. В них, - Эжен торжественно приподнял руки, - оказалось достаточно решимости, боли, опыта и пьянящего всевластия над своим творением. Что еще нужно для рождения новой жизни? Однако к «Эйдосу» и другим удивительным открытиям меня привело любопытство. Именно. Любопытство, замешанное на честолюбии, благих намерениях и страхе перед смертью – страшная вещь. Все-таки не настолько, если ее осознать и признать, как сущность нашего эго, как подтекст человеческого существования.
- Знаешь, чего ты не заметил под микроскопом?

- Трудно предположить, - он наклонил голову и внимательно прислушался.

- Твоя душа догнивает, и уж с этим ничего не поделать.

- По этой причине, - без эмоций ответил он, помотав указательным пальцем, - я и устроил свои похороны. Не потому, что за мои дела грозил немалый срок, что перечеркнуло бы все усилия. Больше из-за того, что люди не готовы к моим взглядам и концепции новой жизни. А делал я это не для себя.
Когда придет время, ты подаришь им эти знания, и они не смогут никого осудить. Только представь – ты, словно новоявленный мессия, дашь им всем то, чего они так страстно желали. Свободу с большой буквы. Eritis sicut dii, scientes bonum et malum. Жизнь без боли, страхов и болезней. Никакой смерти и никакого бога. Создателем будет считаться только сам человек. Разве не прекрасно?

Невыносимая боль деторождения тоже останется в прошлом. Люди будут появляться на свет, как появился ты, подобно червям планариям. Берешь кусочек нужного тела, помещаешь в определенные условия, и он сам вырастает в полноценный организм. Час свободы близок, Йен. Скоро ты ощутишь значимость своей миссии. А пока я прошу тебя стать Адамом и подчиниться моим требованиям.

Следующие несколько мгновений я едва помнил. Очнулся, когда лицо Эжена превратилось в алое, с цветистыми кровоподтеками месиво. Юстина что-то кричала за спиной, наверное, умоляла меня прекратить, но остановиться я не мог. Когда она успела появиться?
Кажется, я схватил его за горло и, протащив на вытянутой руке, бросил на шкафы. Он еще не успел подняться, а я продолжал бить его.
Эжен не защищался. Конечно, он пытался прикрыть лицо, но затем, не двигаясь, отдался моей ярости. Тогда я снова поднял его и бросил в другую сторону – банки с пронзительным звоном бились о пол. Маленькие тела в осколках стекла источали отвратительный запах. Ненависть извергалась из меня подобно кипящей лаве, сжигая все на своем пути. Наконец, я остановился и попятился назад. Юстина приводила его в чувство, со слезами насылая на меня какие-то ужасные слова. Руки мои были в чужой крови, которую отныне не отмыть никогда.

С кем же я боролся?

Ответ подкатывал тошнотворным сгустком слов и справедливость его граничила с откровением – я боролся с самим собой. Этот ответ, словно ключ, открыл моим глазам новый, неизведанный мир.
 
Борьба – то, чего не отобрать даже у такого человека, как я.

Я боролся с внутренними демонами. Падал на колени перед противоречием, заключавшимся в неизмеримой пропасти между тем, кто я есть в своих глазах и тем, кем я хотел стать для других. Старался осмыслить проявленное Эженом смирение. Вне сомнений, оно говорило о том, что в нем еще было что-то человеческое, некая высшая ответственность за свои поступки. Однако сожаление посетило мое сердце лишь на секунду.

- Лучше убейте меня. Ведь бесполезные экземпляры вам не нужны.

Эжен, полулежавший в руках Юстины, затрясся. Мелкая дрожь постепенно переросла в громкий хохот – обнажив окровавленные зубы, он с облегчением рассмеялся.

- Маэстро, музыку! – кричал он. – Юстина, сейчас же поставь музыку. Такой спектакль, а прошел без сопровождения! Нехорошо опаздывать, ты должна была увидеть пролог!

- Отец, я предупреждала тебя! – Юстина, все еще напуганная таким поворотом, пыталась поднять его. – Ты зашел слишком далеко и чуть не поплатился за это. Зачем?

- Юстина, успокойся, я того и ждал. - Эжен сделал усилие и с ее помощью поднялся на ноги. Я опомнился, когда она уложила его на диван. – Ты поддался сиюминутным эмоциям, Йен. Запомни на будущее, что это очень опасно. Будь перед тобой ненавистный человек, отношения или хрупкое душевное равновесие, неосторожность может обернуться концом. Дорогая, мне не хватает музыки.

Юстина исчезла в одной из дверей и вернулась с небольшим чемоданчиком. Расстегнутый белый халат развевался за ней подобно свадебной фате – она была в белой футболке и короткой черной юбке. Бежевые туфли на платформе издавали странный скрежет. Волосы были заколоты простой заколкой, а в глазах – никакого выражения. Она, словно робот, открыла чемодан и четкими движениями принялась обрабатывать раны отца. Затем резко поднялась с колен и зарядила пластинку.
Когда наши взгляды встретились, мелодия унесла меня куда-то очень далеко.

Эллингтон пел с того света о лечебнице святого Джеймса. Великолепное лицо Юстины застыло и отпечаталось в моем сознании. Хотелось верить, что навсегда.
Что я видел в этих глазах? Страх, сожаление или ненависть? Одно было очевидно – в них не было безразличия, и это единственное, что я принял с благодарностью. Найденный ответ принес окончательное смирение и с того момента мне было решительно плевать, что будет дальше. Показалось, будто Юстина хотела что-то сказать, но промолчала.

- Смерть для тебя большая роскошь, возможна лишь ритуалом самосожжения или в крематории. – Эжен прокашлялся и улыбнулся. Юстина захлопнула чемодан и на этот раз без резких движений сменила пластинку. – И то не факт, что ты не возродишься из пепла, как птица Феникс. Любопытно, Йен. Ты поступаешь согласно человеческой природе – готов покинуть чудесный Эдем ради грешной земли и боли. Что ж, отлично я поработал над этим. И не волнуйся, в своем путешествии ты будешь не одинок.



Последнее предложение смешалось с неизвестной мелодией и долетело до моей спины, как дуновение ветра. Эжен крикнул вслед что-то еще, но я уже открыл широкие двери в конце коридора и готовился совершить безоглядный прыжок в чернеющую пустоту.
Кажется, я с трудом вскарабкался по металлической лестнице и через проем в стене выбрался наружу. Оглядел такой знакомый кабинет и свалился на диван. Закрыл глаза и почувствовал, как меня раскачивало на спокойных волнах. Наверное, это был сон. Как бы там ни было, я выплыл из зева реки, в которой утонул однажды.

Когда я открыл глаза, то услышал тихое шипение пластинки и мелодию «Старого замка» на повторе. Стол был завален книгами, а фотографии над ним мерцали в тусклом свете лампы. Пол заскрипел под ногами, когда я поднялся и снова оглядел кабинет. Затем вышел в гостиную и, не задумываясь, побрел к выходу.
Огни противоположного берега сияли в теплых, чернильных сумерках, а вокруг дома продолжал шуметь лес. Я сунул руку в карман пиджака и ощутил шероховатость согнутых пополам фотографий, как вдруг меня коснулась чья-то рука. Длинные, платиновые волосы женщины развевались на ветру. Я не мог оторвать взгляда от ее красивого лица и покрытых белой пеленой глаз. Мы стояли, не произнося ни слова, но она, кажется, знала, о чем я думал. 

Правды нет ни в прошлом, ни в будущем, думал я. Вся наша правда, как и жизнь, – дивный мираж, зыбкое настоящее на расстоянии вытянутой руки. Я крепко прижал к себе эту женщину. Все еще удерживая ее в объятьях, вытянул перед собой руки и сквозь пальцы посмотрел на вечернее небо. Вгляделся и отчетливо увидел за ними искаженные силуэты эластичной реальности, из которой мне предстояло построить собственный мир.