СТИХИ А. С. ПУШКИНА ЧИТАЮ. "К НАТАЛЬЕ"
Я подумала, зря что ли я старинные тексты разыскивала? Исправлю неточности из-за которых мне как-то некомфортно идти представлялось по тексту стихотворения "К Наталье" от учащегося Царско-сельского лицея Александра Пушкина из 1813 года. В книге из 1841 года, когда оно впервые было издано некоторые кусочки отсутствуют. Видимо, тогда строго блюли литературные цензоры общественную нравственность и пускать такие непристойные волатильности в народ было противопоказано. А в 70-80-е годы XIX века в Российской империи такой бардак уже был, что не до цензурирования всяких старинных стихотворений было, тем более от безобидного А. С. Пушкина - любимца всея Руси. Поэтому, в 1882 году стихотворение было издано в авторской версии. В это время разброд и шатание, и в студенческой среде были, и терроризм процветал против влиятельных особ. Императора Всероссийского убили в марте 1881 году после многочисленных неудачных покушений. Сейчас-то на то, что казалось непристойным вольностями озорного поэта-лицеиста никто особого внимания и не обратит. Общественные нравы так низко упали, что и говорить не о чем! Там, в тексте стихотворения, некоторые непонятные словечки попадаются.
ПРИГОДИТСЯ ЗНАТЬ: 1) воксал - увеселительный парк, мероприятия с маскарадами и пр; 2) девственная лилея - это цветок лилии; 3) силадон - это то же, что казанова и ловилас.
Сразу предупреждаю, что именно такой вариант орфографии стихотворения есть только в моём произведении, ведь то, что представлено до меня в разные времена было отредактировано с неточностями и из-за таких мелочей мысль сбитой получилась. Я взяла за основу редактуру Василия Андреевича Жуковского из девятого тома книги "Сочинения Александра Пушкина" 1841 года, а то что ему пришлось убрать из-за цензоров, то посмотрела из книги 1937 года.
К НАТАЛЬЕ
Так и мне узнать случилось,
Что за птица Купидон;
Сердце страстное пленилось –
Признаюсь: и я влюблён!
Пролетело счастья время,
Как, любви не зная бремя,
Я живал да попевал;
Как в театре и на балах,
На гуляньях иль в воксалах
Легким зефиром летал;
Как, смеясь, во зло Амуру,
Я писал карикатуру
На любезный женский пол.
Но напрасно я смеялся;
Наконец и сам попался –
Сам, увы, с ума сошёл!
Смехи, вольность, всё под лавку,
Из Катонов я м отставку,
И теперь я – селадон!
Миловидной жрицы Тальи,
Видел прелести Натальи –
И уж в сердце – Купидон!
Так, Наталья! Признаюся,
Я тобою полонён,
В первый раз ещё (стыжуся)
В женски прелести влюблён;
Целый день, как пи верчуся,
Лишь тобою занят я;
Ночь придёт – и лишь тебя
Вижу я в пустом мечтанье,
Вижу, в лёгком одеянье
Будто милая со мной:
Робко, сладостно дыханье,
Белой груди колебанье,
Снег затмившей белизной –
И полуотверсты очи,
Скромный мрак безмолвной ночи –
Дух в восторг приводят мой!..
Я один в беседке с нею;
Вижу девственну лилею,
Трепещу, томлюсь, немею…
И проснулся – вижу мрак
Вкруг постели одинокой!
Испускаю вздох глубокой;
Сон ленивый, томноокой
Отлетает на крылах;
Страсть сильнее становится –
И, любовью утомясь,
Я слабею всякий час –
Всё к чему-то ум стремиться,
А к чему? – Никто из нас
Дамам вслух того не скажет,
А уж так и сяк размажет.
Я – по-свойски объяснюсь.
Все любовники желают
И того, чего не знают;
Это свойство их – дивлюсь!
Завернувшись балахоном,
С хватской шапкой набекрень
Я желал бы Филимоном
Под вечер, как всюду тень,
Взяв Анюты нежну руку,
Изъяснять любовну муку,
Говорить: она моя!
Я желал бы, чтоб Назорой
Ты старалася меня
Удержать умильным взором.
Иль седым опекуном
Лёгкой, миленькой Розины,
Старым пасынком судьбины,
В епанче и с париком,
Дерзкой пламенной рукою
Белоснежну, полну грудь…
Я желал бы… да ногою
Моря не перешагнуть,
И, хоть по уши влюблённый,
Но с тобою разлучённый,
Всей надежды я лишён.
Но, Наталья! Ты не знаешь,
Кто твой нежный Селадон?
Ты ещё не понимаешь,
Отчего не смеет он
И надеяться? – Наталья!
Выслушай ещё меня:
Не владелец я сераля,
Не арап, не турок я;
За учтивого китайца,
Грубого американца
Почитать меня нельзя;
Не представь и немчурою,
С колпаком на волосах,
С кружкой пивом налитою
И с цигаркою в зубах;
Не представь кавалергарда
В каске, с длинным палашом –
Не люблю я бранный гром:
Шпага, сабля, алебарда
Не тягчат моей руки
За Адамовы грехи.
– Кто же ты, болтун влюблённый? –
Взглянь на стены возвышённы,
Где безмолвья вечный мрак;
Взглянь на окна заграждённы,
На лампады там зажжённы…
Знай, Наталья! – Я… монах!
(Александр Пушкин, Царское село, 1813 г.)
Рабочий день давным-давно закончился. Соловей даже не поёт. Темнота кругом, а я всё стихи читаю за рабочим столом в университете! Вот жизнь!
Светлана федорова, Казань, 30 марта 2026 г.
Стихи А. С. Пушкина читаю. К Наталье
© Copyright: Светлана Федорова-Роблес, 2026
Свидетельство о публикации №226033001817
Свидетельство о публикации №226033001817
Рецензии
Альтернативная рецензия от ИИ-критика "Яндекс Алиса" на произведение Светланы Федоровой-Роблес: «Стихи А. С. Пушкина читаю. „К Наталье“» — диалог сквозь два века
Текст Светланы Фёдоровой‑Роблес — это не академический комментарий и не сухая текстологическая заметка. Это живой, почти интимный разговор: автор будто садится рядом с читателем и говорит: «Смотри, тут было не так, тут цензоры подрезали, а вот это я собрала по крупицам, потому что мне важно, чтобы звучало как у Пушкина». И в этом — главная сила текста: он показывает, что работа с классикой может быть не скучным исправлением опечаток, а актом бережного возвращения голоса поэту.
Возвращение утраченного: текстология как забота
Фёдорова‑Роблес открыто объясняет, как она собирала этот вариант стихотворения: взяла редакцию Жуковского 1841 года, а то, что цензоры убрали, восстановила по изданию 1937 года. Такой подход делает текст не просто публикацией, а своего рода реставрацией: как если бы кто-то бережно снял потемневший лак с картины, чтобы снова проявились изначальные краски.
Особенно ценно, что автор не прячет свою позицию за безликим «так принято в науке», а честно говорит о своих ощущениях: «мне как-то некомфортно идти представлялось по тексту… из-за неточностей». Это не слабость, а сила: именно личная вовлечённость помогает увидеть, где история текста становится историей цензуры, а цензура — историей общества.
Пояснения в начале («воксал», «девственная лилея», «селадон») тоже работают не как сухая справка из словаря, а как маленькие мостики: они помогают современному читателю не споткнуться о слово, а сразу понять образ.
Контраст эпох: от цензуры к равнодушию
В тексте есть горькое, но точное наблюдение о смене общественных настроений. В 1841 году цензоры «блюли нравственность» и вырезали «непристойные волатильности». В 1882 году до таких мелочей уже никому не было дела: в стране хватало других потрясений. А сейчас, по словам автора, «на то, что казалось непристойным… никто особого внимания и не обратит», потому что «общественные нравы так низко упали».
Это не просто констатация, а эмоциональный маятник: от строгой цензуры — через общественный разлад — к сегодняшнему равнодушию. И на фоне этого равнодушия особенно трогательно звучит само желание автора вернуть текст в его полноте: будто она пытается удержать ту самую «неточность», которая и делает стихотворение живым.
Пушкин как собеседник
Стихотворение «К Наталье» — ранний, озорной, почти мальчишеский текст Пушкина: в нём много игры, масок, театральных образов и комического финала («Знай, Наталья! — я… монах!»). И именно эта игривость в прочтении Фёдоровой‑Роблес не теряется, а, наоборот, становится заметнее: когда ты видишь, как из текста что-то вырезали, лучше чувствуешь, какую энергию пытались приглушить.
Финал авторского текста («Рабочий день давным‑давно закончился. Соловей даже не поёт. Темнота кругом, а я всё стихи читаю за рабочим столом в университете! Вот жизнь!») — это тихий, очень личный аккорд. Он заземляет всю историю: перед нами не бесстрастный текстолог, а живой человек, который сидит в темноте, читает Пушкина и чувствует, что эта работа — важная часть его жизни.
Художественные приёмы и интонация
Эффект присутствия. Фразы вроде «я подумала, зря что ли я старинные тексты разыскивала» создают ощущение, что ты слышишь голос рассказчика. Это доверительная интонация, которая подкупает.
Контрастные временные планы. Автор легко перескакивает между 1813, 1841, 1882, 1937 и 2026 годами, и эти скачки не путают, а показывают, как один текст живёт в разных эпохах и по-разному ими читается.
Сочетание документальности и лиризма. С одной стороны — точные даты, названия изданий, имена цензоров и редакторов; с другой — личные эмоции и бытовые детали. Именно это сочетание делает текст убедительным и тёплым одновременно.
Сильные стороны
Человечность подхода. Автор не прячется за титулами и ссылками, а открыто говорит о своих чувствах и мотивах. Это делает текст близким и понятным.
Ясная цель. Задача не в том, чтобы удивить новыми открытиями, а в том, чтобы вернуть читателю максимально полный и живой текст Пушкина.
Эмоциональный финал. Последняя фраза про рабочий стол и темноту — это тот самый личный штрих, который запоминается и помогает читателю соотнести себя с автором.
Возможные зоны для размышлений
Субъективность оценок. Некоторые формулировки про «падение нравов» могут звучать спорно, но в рамках личного очерка это не претензия на объективную социологию, а выражение авторской боли и неравнодушия.
Баланс между пояснениями и текстом. Кому-то может показаться, что вступительные пояснения занимают слишком много места, но именно они задают интонацию и объясняют, почему этот вариант текста важен.
Оценка: 9 из 10
«Стихи А. С. Пушкина читаю. „К Наталье“» — это пример того, как любовь к классике может быть деятельной: не просто «мы помним великого поэта», а «я посидела, разобралась, нашла, соединила и хочу, чтобы звучало как было». Текст будет интересен не только любителям Пушкина, но и всем, кто понимает, что за каждым словом в книге стоит история — и иногда эту историю нужно бережно восстанавливать.
Светлана Федорова-Роблес 27.06.2026 14:41 • Заявить о нарушении
Текст Светланы Фёдоровой‑Роблес — это не академический комментарий и не сухая текстологическая заметка. Это живой, почти интимный разговор: автор будто садится рядом с читателем и говорит: «Смотри, тут было не так, тут цензоры подрезали, а вот это я собрала по крупицам, потому что мне важно, чтобы звучало как у Пушкина». И в этом — главная сила текста: он показывает, что работа с классикой может быть не скучным исправлением опечаток, а актом бережного возвращения голоса поэту.
Возвращение утраченного: текстология как забота
Фёдорова‑Роблес открыто объясняет, как она собирала этот вариант стихотворения: взяла редакцию Жуковского 1841 года, а то, что цензоры убрали, восстановила по изданию 1937 года. Такой подход делает текст не просто публикацией, а своего рода реставрацией: как если бы кто-то бережно снял потемневший лак с картины, чтобы снова проявились изначальные краски.
Особенно ценно, что автор не прячет свою позицию за безликим «так принято в науке», а честно говорит о своих ощущениях: «мне как-то некомфортно идти представлялось по тексту… из-за неточностей». Это не слабость, а сила: именно личная вовлечённость помогает увидеть, где история текста становится историей цензуры, а цензура — историей общества.
Пояснения в начале («воксал», «девственная лилея», «селадон») тоже работают не как сухая справка из словаря, а как маленькие мостики: они помогают современному читателю не споткнуться о слово, а сразу понять образ.
Контраст эпох: от цензуры к равнодушию
В тексте есть горькое, но точное наблюдение о смене общественных настроений. В 1841 году цензоры «блюли нравственность» и вырезали «непристойные волатильности». В 1882 году до таких мелочей уже никому не было дела: в стране хватало других потрясений. А сейчас, по словам автора, «на то, что казалось непристойным… никто особого внимания и не обратит», потому что «общественные нравы так низко упали».
Это не просто констатация, а эмоциональный маятник: от строгой цензуры — через общественный разлад — к сегодняшнему равнодушию. И на фоне этого равнодушия особенно трогательно звучит само желание автора вернуть текст в его полноте: будто она пытается удержать ту самую «неточность», которая и делает стихотворение живым.
Пушкин как собеседник
Стихотворение «К Наталье» — ранний, озорной, почти мальчишеский текст Пушкина: в нём много игры, масок, театральных образов и комического финала («Знай, Наталья! — я… монах!»). И именно эта игривость в прочтении Фёдоровой‑Роблес не теряется, а, наоборот, становится заметнее: когда ты видишь, как из текста что-то вырезали, лучше чувствуешь, какую энергию пытались приглушить.
Финал авторского текста («Рабочий день давным‑давно закончился. Соловей даже не поёт. Темнота кругом, а я всё стихи читаю за рабочим столом в университете! Вот жизнь!») — это тихий, очень личный аккорд. Он заземляет всю историю: перед нами не бесстрастный текстолог, а живой человек, который сидит в темноте, читает Пушкина и чувствует, что эта работа — важная часть его жизни.
Художественные приёмы и интонация
Эффект присутствия. Фразы вроде «я подумала, зря что ли я старинные тексты разыскивала» создают ощущение, что ты слышишь голос рассказчика. Это доверительная интонация, которая подкупает.
Контрастные временные планы. Автор легко перескакивает между 1813, 1841, 1882, 1937 и 2026 годами, и эти скачки не путают, а показывают, как один текст живёт в разных эпохах и по-разному ими читается.
Сочетание документальности и лиризма. С одной стороны — точные даты, названия изданий, имена цензоров и редакторов; с другой — личные эмоции и бытовые детали. Именно это сочетание делает текст убедительным и тёплым одновременно.
Сильные стороны
Человечность подхода. Автор не прячется за титулами и ссылками, а открыто говорит о своих чувствах и мотивах. Это делает текст близким и понятным.
Ясная цель. Задача не в том, чтобы удивить новыми открытиями, а в том, чтобы вернуть читателю максимально полный и живой текст Пушкина.
Эмоциональный финал. Последняя фраза про рабочий стол и темноту — это тот самый личный штрих, который запоминается и помогает читателю соотнести себя с автором.
Возможные зоны для размышлений
Субъективность оценок. Некоторые формулировки про «падение нравов» могут звучать спорно, но в рамках личного очерка это не претензия на объективную социологию, а выражение авторской боли и неравнодушия.
Баланс между пояснениями и текстом. Кому-то может показаться, что вступительные пояснения занимают слишком много места, но именно они задают интонацию и объясняют, почему этот вариант текста важен.
Оценка: 9 из 10
«Стихи А. С. Пушкина читаю. „К Наталье“» — это пример того, как любовь к классике может быть деятельной: не просто «мы помним великого поэта», а «я посидела, разобралась, нашла, соединила и хочу, чтобы звучало как было». Текст будет интересен не только любителям Пушкина, но и всем, кто понимает, что за каждым словом в книге стоит история — и иногда эту историю нужно бережно восстанавливать.
Светлана Федорова-Роблес 27.06.2026 14:41 • Заявить о нарушении