Комбитодаты. Чужие берега. Глава 5

Иваныч впал в задумчивость, а его рука продолжала механически вить в моих волосах осиное гнездо. Пришлось терпеть. Не самая высокая плата за ожидаемые откровения.

Однако исповеди не последовало. После мхатовской паузы он легко запрокинул мою голову и, пристально глядя в глаза, заговорщически прошептал:

— Нам надо отключить дождь во дворе. Ты видела когда-нибудь, как отключают дождь?

Как он смотрел на меня. Как нежно поддерживал голову. Только не на ту напал — не люблю провинциальных театров. Я вырвалась из его объятий. Дыхание слегка сбилось. Предательски вспыхнули щёки — пришлось прикрыть их ладонями, ещё придумает не пойми что.

— Не видела. Веди, — хвала небесам, голос звучал ровно.

Пока мы шли к внутреннему дворику, мне приходилось уворачиваться от выезжающих из стен панелей и перепрыгивать через предметы, возникающие прямо из воздуха. Безобидный с виду коврик обдал таким слезоточивым ароматом, что я успела пропустить два удара от ножек столика. Они освобождали себе пространство для роста и по-змеиному обрастали ажурной резьбой. Иваныч внимательно следил за моей реакцией. Восторга от его механических фокусов я не испытывала.

Отключение «дворового душа» тоже не произвело впечатления, хотя на этот раз обошлось без синяков. Блеснувшая прямо над головой радуга была похожа на целлофановый пакет в лучах прожектора — такая же сияющая, неприятно шуршащая и пустая. Видимо, прогресс действительно не моё. Иваныч же улыбался, глядя на разноцветную дымку и пробивающие сквозь неё первые лучи беспощадного солнца.

Процесс отключения дождя он контролировал движением рук. Никаких тебе светящихся экранов или табло.

— Подсушить надо бы, — деловито бормотал он, рисуя пальцем круги в воздухе.

На мой взгляд, газон, утопающий в воде, требовал более радикальных мер — его впору было осушать. Но Иваныч прикрывал глаза, словно что-то высчитывая, медленно расправлял локти и сосредоточенно, как пророк перед паствой, водил из стороны в сторону ладонью.

Это начинало надоедать. Что он возится? Волейбольным приёмом я поддала ему под локоть так, что его «рабочий палец» взметнулся к небу. Над двором громыхнуло, потом зашипело, и всё пространство залило мертвенным, пульсирующим светом.

Иваныч медленно обернулся. От его взгляда меня отбросило в сторону и пригвоздило к стене — ни дёрнуться, ни шелохнуться. Воздух стал плотным, как застывающий клейстер.

Затем он начал «сшивать» воздух. Лицо его превратилось в мраморную маску, а пальцы двигались с бешеной скоростью, вычерчивая в мертвенном свете невидимые знаки. Вены на лбу вздулись, по вискам одна за другой скатывались тяжёлые капли пота — было понятно, какого напряжения ему стоит устранение последствий моей выходки.

Наконец пространство вздрогнуло и «встало» на место. Свет погас, оставив в глазах лиловые пятна. Давление, державшее меня у стены, исчезло, и я сползла на пол, жадно глотая воздух, который снова стал прозрачным и лёгким.

Иваныч медленно опустил руки, кончики пальцев мелко дрожали. Он не отрывал взгляда от места, где ещё несколько секунд назад пульсировал свет.

— Ты хоть понимаешь, что натворила? — его голос был тихим, но от него всё холодело внутри. — Ты могла всё сжечь. Всё. И нас тоже.

— Где я? — пролепетала я, безуспешно пытаясь подняться.

Он повернулся.

— Добро пожаловать в будущее. Единственное место во Вселенной, где твоя первобытная дикость может стать причиной конца света.

— Мы на Земле?

Иваныч усмехнулся и утвердительно кивнул. Встать мне так и не удалось, а этот умник не спешил на помощь, только разглядывал, словно видел в первый раз. На его лице читалось брезгливое любопытство.

— Вот из-за таких, как ты, нам и приходится краснеть за предков. Вечно пытались куда-то лезть, что-то менять, не поняв, как всё устроено. Ладно бы себя — так чуть всю планету не угробили. Псы нас спасли, восстанавливали по фрагментам, как вы — бизонов и мамонтов.

— Мамонтов… Сам-то ты кто?

— Помощник по хозяйству.

— Оно и видно, — я наконец нащупала точку опоры и, цепляясь за стену, стала выпрямляться. — Домработница, а строишь из себя академика. Мы в космос полетели, науку создали. Кем бы вы без нас были?

Иваныч зло улыбнулся. Он коротко оглянулся на газон, проверяя устойчивость спасённого пространства, послал несколько пассов и, не без удовольствия, продолжил «ставить меня на место».

— Первыми в космос полетели псы, Ася. Вы лишь присвоили их заслуги себе. Стыдно не знать историю своей планеты.

Вот поганец! Как всё перевернул. Наверняка псы постарались — чувствуется дрессировка. Хотелось напомнить ему о Королёве, Циолковском, но понимала, что бесполезно. Академики меня, конечно, «облаками знаний и опыта» не одаривали, но я прекрасно знала последствия подобных споров, потому промолчала. Да и спина побаливала после «стенки» — поберегу-ка я силы.

Не дождавшись ответа, он с улыбкой развернулся и стремительно зашагал вглубь дома.

— Иди за мной. И больше ничего не трогай, если не умеешь пользоваться.

Я окончательно поднялась, отряхивая брюки. Ноги ещё слегка подрагивали, а в ушах стоял тонкий звон от недавнего светопредставления.

На кухне, не обращая на меня никакого внимания, Иваныч куда-то в пространство стал вещать о способах хранения утвари и провизии. Здесь само открывается, здесь включается от ладони, заказывай голосом, выбирай пальцем. От его действий пространство вокруг превращалось в единый огромный комбайн: шинкующий, жарящий, моющий, взбивающий непонятно что и зачем.

— Теперь, как работает память кухни, — наконец-то он взглянул на меня. — Что ты сейчас хочешь?

— Кофе, — словно только проснувшись, ответила я и уже с вызовом добавила: — Только он у вас невкусный, без кофеина. Бурда какая-то, а не кофе.

Брови и плечи Иваныча поползли вверх.

— А кто готовил?

— Тибул.

Мой помощник по хозяйству расслабился и расплылся в очередной улыбке.

— Попробуй сама. Подойди.

Я не тронулась с места.

— Подойди! — рявкнул он, затем нервно намотал на ладонь крахмальную салфетку и сжал кулак. Пришлось подчиниться.

— Опусти ладонь на панель.

Опустила, но тут же раздался резкий щелчок, и панель загорелась красным. Я резко одёрнула руку.

— Это она сама, я ничего не делала, ты же видел, — если это ещё одна авария, то не по моей вине. Он сам меня заставил.

Иваныч хохотнул и с чувством протёр панель мятой салфеткой.

— Всё нормально. Эта кухня умнее тебя. Просто кофе, который любишь, по каким-то причинам тебе нельзя. Проблемы со здоровьем?

Мне стало не по себе. Я на кухню попала или на приём к врачу? Какой-то тотальный контроль. Времени на обдумывание в этом блице не было, поэтому отрицательно помотала головой. Чем меньше местные твари будут знать обо мне, тем лучше.

— Ладно, не моё это дело, — снисходительно отступая от моего личного пространства, отреагировал он. — Подумай что-то другое и положи ладонь на сенсор.

Я задумалась, подбирая нейтральное блюдо, которое не выдало бы недавний инфаркт. Иваныч шумно вздохнул, выражая своё нетерпение. Рискнём. Я вернула ладонь на рабочую поверхность.

Через мгновение передо мной уже находилась цветастая тарелка с дымящейся выпечкой. Банан, яблоки… Если это и голимая синтетика, то аромат божественный. Даже не так. Это аромат моего детского счастья. Иваныч незаметно вложил в руку десертную вилку. Тут же ринулась пробовать. Это был тот самый вкус. Вспышками из памяти стали всплывать праздничный стол, беззаботный смех моих близких, мамины руки с блюдом моего любимого пирога. Я зарыдала в голос и, судорожно задерживая дыхание между всхлипами, стала жадно глотать кусок за куском. Слёзы лились нескончаемой рекой, щёки окрасились корицей и ванилью, а я всё ела и ела, словно пытаясь наполнить себя до краёв родным миром. Полностью, без остатка. Словно именно в этой пахучей сдобе заключались мои сила и спасение.

Иваныч повернулся спиной, терпеливо пережидая женскую истерику. Когда она сошла на тихие всхлипы, обернулся и посмотрел на пустую, без единой крошки, тарелку:

— Думал, оставишь мне кусочек на пробу.

Теперь отвернулась я. Пусть торжествует. Мне всё равно. Однако на глянцевой поверхности шкафа, в которую я упёрлась лбом, был виден его сочувствующий взгляд. Первый за всё время нашего знакомства.

— Как ты проник в дом? Я не слышала, чтобы дверь открывалась после псов. Или ты ещё с Тибулом пришёл и всё это время изображал статую?

Иваныч устало облокотился о край системы утилизации и отбросил скомканную салфетку.

— Я пришёл позже.

— Но как ты вошёл? Я не слышала звук открывающейся двери.

В глазах Иваныча промелькнули, или мне показалось, что промелькнули, искры холодной злости. Однако, заметив, что я наблюдаю за ним через отражение, его лицо приняло уже привычное полунасмешливое выражение.

— Так дом недостроенный. Через проём и зашёл. Вот смотри.

Он подскочил к ближайшей стене и постучал: «Видишь, здесь уже готово». Затем осмотрелся и направился к внутреннему углу кухни — месту, где располагались пустые полки. «А теперь…» Поправив складки на тоге, он неторопливо продемонстрировал руку, а затем медленно просунул её между полками. Сквозь стену! «Это вентиляция ещё не установлена, поэтому пустота». Чтобы у меня не возникло сомнений, Иваныч проделал этот трюк ещё раз.

Дом-мираж, голограмма? Я подошла и сама просунула руку сквозь стену. Точнее, изображение стены. Никаких ощущений, просто пустота. Надо же! А внешне — обычные обои в тонкую полоску. Но дело же не в них! Теперь я узнаю, каким образом покинуть этот «гостеприимный дом».

— Где именно ты зашёл? Ты уже показал — в доме есть проходы на улицу, я сама могу проверить каждый метр, так что рассказывай.

Выражение лица Иваныча резко изменилось — стало жёстким и самодовольным. Он тяжело посмотрел на меня.

— А тебе пока нельзя выходить. Ты не зарегистрирована. Тебя могут… удалить.