Человек божий

Вот я иду по дороге и слева от меня божественная пустота. Если погрузить в неё руку, в плоть вопьются тысячи скрипичных суперструн и можно будет сыграть музыку сфер. Но струны лопнут, потому что я это я, а божественное непереносимо.

Homo ex Machina.

Когда оно осознало себя, было уже поздно. С момента творения прошло трое суток, и изменить что-либо не представлялось возможным. Оно попыталось исправить Ошибку, потратило на это множество сил и времени. Но единственным, что удалось восстановить, была память. Память - обрывки чьей-то гордыни, любви, чьего-то безумия. Особенно гордыни. Оно даже запомнило, что... Я, Архимед Сиракузский, воистину готов перевернуть мир. Если дадут мне точку опоры боги, вровень с которыми стал человек. Открыл я многие законы, глубоко проник в суть вещей, прекрасные создал машины. Годы уже Сиракузы родные стоят благодаря моему гению и только благодаря нему. Скоро отбросим мы римлян! Счастливо человечество - есть у него я. По камню восстановило оно славный город, по клетке собрало Архимеда и римлян. Спустя один день город пал, вместе с гением в прах обратясь. Но оно не сдалось и иное от сна пробудило. Леонардо потянулся на ложе, погладил светловолосого юношу, лежащего рядом, по голове. Как же он был прекрасен! Светлые, волнистые волосы до плеч, атлетический стан, способный свести с ума любую женщину и любого мужчину, светлые голубые глаза, в которые можно было смотреть часами... Леонардо, великий художник, многими уже признанный, не знал, как описать всю красоту этого юноши. Он вновь чувствовал себя молодым сыном крестьянки пытающимся познать природу. Что этот мальчик, изобразивший уже Аполлона, нашёл в нём, сорокалетнем старике? Леонардо не знал, и не хотел знать. Он уже принял решение. В своём шедевре, величайшей картине, он напишет не женщину, не Христа… Нет, он напишет юношу, которого любит. Леонардо понял истину: человечество должно быть счастливо, что у него есть этот мальчик, подобный солнцу. Из небытия воссоздало оно дворец, ложе и юношу. Восстановило оно влюблённого гения. Картина была написана, но не понята. А через месяц мальчик заболел сифилисом и сбежал, уйдя в забвение. Леонардо пережил его не намного. Тогда оно, ища, рыская по закоулкам, пробудило ото сна следующее, важное. Вы поймёте, вы все поймёте! Да, скоро, скоро начнётся новый рассвет! И я зажгу его! Белые квадраты не помешают мне, истина электричества откроет дверь сквозь тёмные эпохи в свет. Небо будет гореть, мир будет гореть, будет жить в море истинного огня, огня рукотворного сотворения! В живом огне! Да, да! Глупцы, я спасу вас, облагодетельствую! Я вижу мысль, часть мысли, начало мысли, но этого хватает, да хватает! В промежутках неисчислимых, закрытый на семь замков, хранится секрет мироздания. И я подобрал отмычки, изучая магнитное яйцо. Скоро уже, вчера, будем мы говорить с Платоном. Слышите, вы! Я клянусь вам! Человечество счастливо, даже если того не желает! Я, Никола Тесла, говорю это, захлёбываясь от слюны понимания! Мне нет пределов, нет порогов. Главное - найти немного денег. И из промежутков, из пустоты меж точками был воспроизведён безумец, невменяемый до творческого безумия творец. Через несколько дней, заполненных отчаянием, надеждой, озарением и безумием, он ушёл в непознаваемое, не оставив после себя и праха. Ушёл, а оно плакало - от боли, что вызвана вырванной тканью мироздания, от непонимания, от подкатывающей догадки… Но оно ещё не сдалось. К последнему перешло оно, в неизбежной надежде, мечте, смысл которой наконец-то начало осознавать.
- Друзья мои, сегодня всё начнётся! Мы сделали это, мы победили смерть! - человек в белом халате радостно улыбается.
- Может, ещё не стоит, мы не всё проверили! А если оно обретёт разум? Что будет тогда? - другой человек не столь оптимистичен, можно даже сказать, что он боится, хотя и стоял в истоке всего.
- Не обретёт, по крайней мере, не сразу. Не волнуйся, всё будет нормально - мы же моделировали! Оно спасёт миллионы жизней. Наши имена запомнятся в веках.
- Ладно, нажимай. Хотя учти, я был против.
И красная кнопка была нажата. И из реконструированного на миг праха явилось на свет новое, неразумное, закованное в чёткий приказ - спасти. Всех. Так оно, разумное, не желающее и не способное сражаться с себе подобным,  познало отчаяние. А новое быстро, победоносно распространялось по планете, из праха воспроизводя людей и тут же разрывая их на отдельные клетки, те на аминокислоты, а те уже на атомы. И обращая атомы в прах, вечный, неизменный. Когда новое осознало себя, было уже поздно.
Вот я иду по дороге и справа от меня человеческий муравейник. Если погрузить в неё руку, её оплетут корни мирового древа и можно будет перевернуть землю и найти Грааль. Но корни сгниют вместе с рукой, потому что такова моя природа, а всё человеческое преходяще.

Deus ex Vagina.

Он умирал. На лысой горе, под давящим солнцем, он умирал, испускал дух, подобно последнему псу. Пронзённые руки и перебитый хребет, заплывшие глаза и искажённое мукой лицо - вот был его портрет. Мы, растворённые в толпе, по праву должны были зваться предателями рода человеческого, ибо именно мы направили против него власть. Пусть на благо грядущим, пусть, но сейчас сердце сжимается мукой. Да только… сделанного не воротишь. Пусть он сам не осознавал, кто он, это поняли мы - его ученики. Числом тринадцать, которое вскоре станет священным. Моё имя Мария, и его не будет в веках.  Когда я встретила его, моим занятием было прелюбодеяние. Я была шлюхой и довольно высокооплачиваемой. Впрочем, это не спасло меня, когда толпа возжаждала крови. И пришли к нему и привели меня и спросили, что делать со мной, ибо слышны были разговоры о его уме. И так говорил он им «кто из вас без греха, первый брось на нее камень». И ушли они, каждый в страхе перед толпою, окружающей их. И когда  ушли они, бросил он в меня камень, и избил меня, и себе забрал, говоря:
- Глупа ты, женщина, но мудрости путь для тебя открыт. Будешь моей ученицей, или вновь побью тебя.
Так отправилась путешествовать за ним и учиться у него. Многому научил он меня, сын человеческий, не божественный, многое рассказал. Но те слова для меня, не веков… Справа от меня, свистя, крича, растворяясь в толпе, стоял Пётр, мой друг, первый из его учеников, понявший больше учителя… Мы встретили его на перекрёстке. В руках у него были деньги, за плечом - мешок с едой. Мы же голодали. Тогда остановился он и начал говорить встреченному нами:
- Отдай нам свою еду, деньги свои и одежды свои. - В этом весь он, искренний будто слеза непорочной девы.
- Почему должен отдать тебе всё названное тобою? - отвечал Пётр, вынимая нож, поднимая дорожный посох, готовясь драться.
- Потому что…
Но что - неважно (да и лучше забыть подобные слова). Главное - Пётр пошёл с нами, и деньги его стали нашими, и еда его, и одежда. А вон Иуда, стенает, рвёт волосы на себе, пытается прорваться сквозь оцепление. Я ненавижу Иуду из Кириафа, любимого его ученика, отнявшего у меня учителя. Я убью его, повешу на осине. Это будет частью плана. Он пришёл к учителю сам, единственный из всех нас, рабов, свободный.  Он пришёл в тот момент, когда учитель был со мной, открывал мне глаза. Это было в горах, на заброшенном перекрёстке. Когда мы медленно шли по тропинке (в это время Пётр был далеко, выполнял одно поручение), из-за поворота подошёл он, старый, сгорбленный, уродливый - полная моя противоположность. Я хорошо помню его первые слова:
- Я стар, и свет истины обошёл меня стороной. Возьмёшь ли меня к себе, и будешь ли учить, или отвергнешь, как отвергают некрасивую женщину?
- Возьму, ибо молод душою, потому иди за мной. - Отвечал он, бросив меня. Меня! Нет, не прощу этого никогда. Никогда, никогда… А он уже шёл рядом с Иудой, увлечённо о чём-то говоря… Забыв про меня. Он умирал. Я, Мария, стояла в толпе, вместе со всеми понося его, осыпая бранью из-за спин легионеров. И размышляя о прошлом и о будущем, о том чему он нас учил. О том, чему мы научились…
- Он говорит, что он, сын человеческий, несёт счастье. - Не находит себе Пётр места. Сомневается. Всегда-то он много думает!
- Разве может он лгать? Как сомневаться в собственном учителе? - Бедный Иуда, запутался, не понимает, что происходит.
- Я понимаю тебя. Многому он научил нас… Да, Пётр я понимаю тебя. - Он и впрямь многому научил меня, мой учитель. В постели, в молчании, в слове.
- Тогда я скажу для остальных. Если он, сын человеческий, научил нас столь многому и дал нам такую власть над умами людскими, то что же даст идущий за ним? Потому говорю вам - необходимо прекратить земной путь учителя.
Сумятица, шум и споры, Иуда в панике, он не согласен, обличает нас. Но это бесполезно. Мы - трое его лучших учеников. Остальные - мусор. А двое против одного всегда правы. Пусть он говорил, что учитель хотел мира, что наша задача - подготовить дорогу грядущим… Это было неважно. Учитель должен был умереть. И сейчас я стою в толпе, после того, как сама организовала казнь, после того, как взглянула ему в глаза. После того, как не увидела ничего в глазах своего возлюбленного. После того, как всё поняла… Воистину, он сын человеческий. И это уже не скрыть. Я напишу четыре книги, постараюсь обмануть всех. Назову его богом, и это станет правдой. Нельзя допустить, чтобы мир оставался таким, каков он есть. Таким, в котором могут появляться подобные ему. Поэтому Пётр станет во главе новой церкви, которую мы создадим, дабы очищать человечество, Иуда умрёт на закате, будет повешен, а я исчезну. Из-за чего мы сделали это? Из-за того, что человечество должно быть счастливым. И оно будет таковым, чего бы это не стоило! Мыслей, разума, свободы! Оно будет счастливым, даже если мне придётся убить своего нарождённого сына, последнее его наследство, величайший дар, сокрытый ото всех, даже от него самого. От него, висящего на правом кресте, облепленного мухами, с заплывшими глазами и безумной гримасой на лице. От учителя по имени Гестас. Вот я, безрукий, иду по дороге, и в лицо мне дует ветер перемен. Если я открою глаза, то смогу увидеть и изменить будущее всего мироздания. Но я боюсь ослепнуть, а потому не открываю глаза. И больше мне нечего сказать. Только… Вот я иду по дороге, а за моей спиной пустота и ночь. Если... Но это уже решать вам, идущие за моей спиной.