6

екал   Севастьян….
   

ИСТОКИ
Орловский  помещик  на  ярмарке  в  Нижнем  Новгороде,  проиграл  в   карты     курскому  помещику  несколько  душ… По  праву   крепостного  права  появился  Тихон Туйнов,  на  хуторе,   на  берегу   реки,  в  селе  Большое  Аннеково,  Фатежского  уезда,  Курской  губернии.   А что  и  как  проистекала  до   этого   нить  рода…   Тихон  был  молчун, прабабушка  умерла  рано,  его   сестра    тоже,   Констатин   Тихонович  вообще  молчал.   Все  что  я  пишу,   это  то,  что  узнал   в   Харькове  от  дяди  Феди и  тете  Марии  Туйновой-Меньшовой, и тети  Насти, прекрасная  память  которой, всё это хранит.  Только  мать   Ольга  Константиновна  не  любила   распространяться на эту  тему.
Мой  дед   Константин  Тихонович   Туйнов  родился  в  1880  году, на  4  года  раньше Севастиана, в  селе  Анненково  Фатежского  района,   Курской   губернии.  Вместе с прадедом Тихоном,  который  был  хорошим  огородником, выращивал  и  поставлял   курскому  купцу  овощи. Прошел  мировую  войну, растил восьмерых детей,  работал  на  поле  и  в  огороде   со  старшими  детьми   и   женой    Натальей  с   утра  до   ночи.  К  1931 году  большая ,  работящая   семья, (старшие  дети  не  отделялись  жили  все в  одном  доме) имела  на  12   человек,  2  лошади, 2  коровы, 8 овец  и  8 десятин  земли. Раскулачили  эту  семью  отобрали   все  нажитое  и  отправили  в  ссылку   в Караганду…  Дед  работал  на  шахте,  строительстве, строил  кирпичный  завод,  работал  конюхом   на  скотном   дворе  угольного  разреза.
Мой  дед   Константин  Тихонович   Туйнов  имел  золотые  руки. Мастерил он телеги, арбы, клал печи,  которые  стоят  до  сих  пор  во  многих   домах   Федоровки,  Михайловки  и   Кирзаводе.  Кстати, и  печи  в  домах, где проводил  службу  и  ночевал   Севастиан,  на   нашей   улице  тоже  сложены им. За  год  до своей  смерти  соорудил  нам   качели   и  карусель,  на  которых   каталась  вся  ребятня  из  прилегающих  к   кладбищу   домов. В голодные  послевоенные  годы мы  выжили  благодаря  корове Маньке, а  потом  Зорьке. Дед  уезжал на  все лето в колхоз, к  своему  другу   Мукушу.  Дед  уезжал  в  совхоз  или  колхоз к  своему  другу   Мукушу. Там  на  сенокосе  работал, зарабатывал машину сена, и поздней  осенью,  машина  с  сеном, уложенная  по  всем  правилам, на  2  бастрыка,  въезжала во двор. Гора сена  сваливалась,  шофера  кормили  и  угощали,  а мы залазили на  стог  сена  по  лестнице, стелили наверху  половики, одежду, одеяла. Вот   дед  уложит  нас, руки  раскинет: я  справа под  мышкой  Вадим  и   Юрий  слева. Сумасшедший  запах  свежего сена… Громадные  звезды с неба  улыбаются…   Дед   Константин говорит:
 - Это Млечный  путь, вон Стожары  а  то   Медведицы  Большая  и  Малая.
Какой  это  был  сон  на  вершине  стога  сена, под  мышкой  у   деда, под звездным  небом …   
А первый  раз я  спал  с  ним  еще  в  бараке,  где  мы   жили  в двух  комнатках  7  человек. Однажды  я проснулся   среди  ночи,  какой-то страх  охватил.  Я  босиком   пошлепал  к  деду: «Мне   страшно..»,  залез  к нему под  одеяло,  уткнулся  лбом   в  его  бороду (он  спал  на  досках, постеленных  на  железной  раме  кровати) на тюфяке  набитом, сеном. Он прижал  меня  к себе и я уснул  мгновенно.
Последние  месяцы   перед  смертью дед почти  ничего не ел, больше лежал за печкой. Однажды  в  ноябре   мать утром спрашивает а где дедушка? Куда  делся папаша? Появился дед обеду,  молча положил на стол  деньги   и ушел за  печку.  Это  были   деньги  за последнюю  сложенную  им  печь. Сколько их, добротно сложенных  дедом  и   дядей  Жорой,  до  сих  пор  греют  людей…  Мать заплакала: «Да  что  же вы, папаша, неужель  у  нас  совсем  есть  нечего». Умер  дед 21  января  1952  года. Утром  нас повели  к  умирающему  деду,  в  ту  комнатку  за  печкой,  где  потом  на  той  же  кровати, головой  на  юг, спал потом я. Сначала пришел старший  брат  Юрий,  потом дедов любимчик, двоюродный брат Вадим (если  ему  разрешалось  брать  в  дедовых  ящиках  любые  инструменты, то  мне  без  спроса -  ни-ни..! ) Дед  задержал  на  нем  взгляд… Теплая  искра  появилась  на  секунду.  Потом  подошел  я. Дед смотрел строго, с какой-то  грустью, как бы стараясь о  чем-то меня  предупредить. Уж теперь-то я  знаю, о  чем  говорил его взгляд: «Тебе передаю проклятье рода,  отмаливай, терпи…» Посидели молча.  Потом  дед устало  прикрыл  глаза,  и  нас, детей  мама  с  тетей  Настей  потихонечку  выпроводили. После обеда из комнаты  деда  послышался  плач: « Папаша –а-а..! Да  на  кого  ж  ты  нас  оставил ... Осиротели  мы….»
Это  был  год  страшных буранов.  Люди  замерзали  в  степи  сбившись  с  дороги,  угорали. Во  время  бурана  низкие  трубы  печек   бараков   забивало  снегом, и  к весне  Федоровское   кладбище   увеличилось  почти  на   треть.  Бураны  продолжались с  неделю, мы  в   школу  не  ходили.  Дома  до  крыш   были   завалены  сугробами. Могилу  деду   копали   два  дня.  Приходилось  прогревать  землю  кострами,  выкопанное   тут  же   заносило снегом. Мужчины, копавшие могилу часто  приходили обогреться, обсушиться. Ходил  и  я   с  ними  один  раз,  проваливась  по   пояс в рыхлом снегу, падая  навстречу мокроснежным буранным  порывам, пробиваясь сквозь серо-сизую тьму  по глубокой  борозде  среди  забураненного  поля, набив  полные  валенки  снегом. Странные  мысли  возникли. Вот  в  этой  яме, узко  вырытой  среди  громадных  сугробов, в 200  метрах от, дома, который  он  с таким трудом строил  и в  котором  он  сейчас  тихо  лежит  в  гробу, он  завтра  поселится. Где-то здесь рядом  под  снегом  безымянные  казахские могилки, могилы  с колышками  из   тюрьмы…  Отпевание  моего  деда  Константина  Тихоновича  проводил  Севастьян, в нашем  доме  по  адресу  Рыбалко (Степная), 5.   Чтобы  съездить  за  ним, отчим  Николай   Мартынович,  попросил  лошадь  с  санями  в  конторе   угольного  разреза.  Отогревшись  и  попив   чаю (а   добираться  по  бурану  через  заносы  до дома Севастьяна, на  Большой   Михайловке, там  где  сейчас  его   церковь,  пришлось около 7 километров. Севасьян  с монахиней  приступили  к  обряду. Мне запомнился он как крепкий подтянутый, чернобородый, с пристальным  взглядом. Отчим Николай Мартынович  вышел в другую  комнату.   Севастьян спросил: «Почему  мужчина ушел  из  комнаты?»   Мать  пояснила: «Он  католик  по  крещению».  «Пусть  войдет.  Бог  один». После крещения  Севастьян  посмотрел  на меня  внимательно, спросил, как меня  зовут. Я   ответил «Стасик».  «Станислав - это  польское имя»  Мать подсказала: «Вы его, батюшка, окрестили  Святославом еще  1945 году».
В соседнем доме на  ул.Рыбалко, З  Севастьян иногда ночевал.  Однажды в  ночь на Новый  год,  в нашем доме  собрались  все  соседи,  а меня  с  малышней  отправили  в  этот  дом. Малышня  скоро  засопела,  а я  не  могу  заснуть,  лежу  на  сундуке. Передо мной  в  углу  иконы  лампадка, заполняла  теплым  светом   всю  комнату, глаза  с икон  приближаются, смотрят  внимательно…  Какие-то  видения в полусне  полудреме   ощущение   покоя  и    какой - то  тихой  радости…  Странная, незабываемая  ночь… На  этом  сундуке  всегда  спал  Севастиан, когда  приходил  проводить  службы.   Про  эту ночь  на  сундуке  я  вспомнил, когда  посетил  храм  Богородицы  на  Юго-Востоке  и  прикоснулся  к  раке  с его мощами.  Пошла  та  же  энергетика,  что и  на  сундуке  в  далеком  детстве, но  более  мощная,  могучая  и суровая. Та, в детстве, была  горячая. Какие-то  теплые  волны  раскачивали  вверх  и вниз, а  эта  ровная, как  органная  музыка.
 
ВСТРЕЧА:  ПАЛАЧ-ЖЕРТВА
  Неотвратимость  наказания  за предательство  традиций. Убийцу  всегда  тянет  на  место  преступления. Совесть…  Предки  требуют  переоценки, покаяния,  чтобы  проклятье  не  перешло  на   потомков.
Недавно  вдруг  вспомнил, да  так  ярко,  будто  вчера  было (1946 или  1947 год) мне было 5–6 лет.   Лето, на  улице  жара, пыль… Играюсь  в  сарае,  в холодке.
Дед Константин что-то  мастерит  в  сарае, (работал  конюхом, делал  колеса  для   телег, чинил  сбрую) запах свежей  стружки, столярные  инструменты ,  молотки,  зубила  и  прочее...   Болты, гайки, обрезки дерева,  палочки,   проволочки - это  были  игрушки нашей детской  поры. Девочкам,  матери или  старшие  сестры , шили  тряпочные  куколки ,  платьица..   Настоящих  игрушек не  было, только  в  детсаде  несколько  штук  на  группу.
Заигрался…  Слышу, дед  снаружи  с кем  то  разговаривает.  Молчун обычно, за день  можно   было слова  не  услышать, да и  еще  почему-то так  сердито:" Мы   же  с тобой росли  вместе... Все  детство, молодость  в  одном  селе... Вместе  гуляли… Друзьями   считались, почти  сватами … А сколько  я  тебе  помогал.. Все  время  приходил то дай  лошадь  пахать...  Дай  муки… А  ты  меня в  кулаки  записал, с  малыми  детьми  на  смерть  послал. Из  наших,  курских  выжили   в  ту  зиму   один из  десяти …  И  Наталья  умерла  от  голода, все  детям  отдавала, и   могилы  нет… Бросили   ее со  всеми  вместе, в  общую  яму … А  ты  думал, что  меня  уже  и в живых  нет...  Да  нет  выбрался, и   все  пятеро детей  выжили  и  уже три  внука растут. А  ты  как  был  баламут , перекати-поле, пьяница, так  и  остался , и  все  зло  тебе  вернулось, и ты  уже  сам  сюда  попал, отсидел  и  опять  ко  мне  пришел,  ночевать  просишься…  Еще  отольются  тебе  и  твоему  роду  наши  слезы…"
       Мне  страшновато  стало,  не  по  себе… Мало  что  понимая, я   потихонечку  выхожу  из  сарая . Сидят   у  порога  дед  и какой-то  старик  с  котомкой,  жалко и  виновато  смотрит, погладил  меня  по  голове: "Туйновская  порода..."   Я  бегом  к  матери  в  барак : "Дедушка  сердитый... С каким-то чужим дедом  разговаривает…" Мать  недовольно  и  строго.
–Иди  гулять. Не  твое  дело...

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Два  года  назад звоню  в сентябре  дочери Лие. «Надо  всем  вам  покреститься  я деньги  на  крещение,  кровь из носа  соберу».  Храм там только открылся. Единственный  на  800 км от Актау (Гурьева).  Население  Актау 300  тысяч,  очередь  на крещение  громадная.  Женю,  внука,  договорилась покрестись  архитектор  и  строитель  храма, его преподавательница по художественной школе, лауреат  государственной  премии по архитектуре, Людмила  Моисеевна. 20 октября звоню: «Завтра,  Женя  крестится,  а  вы,  идите  и  скажите, что  нашего  отца и деда  крестил  сам  Севастиан  Карагандинский». Вечером  звоню в  Актау. Все  покрестились, и  Лия  и  Женя  и  Аня.  Крестный - сам  отец  Даниил, настоятель  церкви (в миру Ярослав Титович Опеченик), родом  с  западной  Украины.
 В ноябре прошлого  года  поехал  я  на  Федоровку, и  когда  я  подошел  к родному  бараку, увидел, идет  навстречу  маленькая  старушка. Она внимательно  посмотрела.  Спрашиваю:
- Вы  не  в   этом  доме  живете.
- Да.
- А давно?
- Всю  жизнь.   
- А  вы не  помните   здесь раньше  жили   Туйновы?
- А  как  же. Оля, Настя. А ты  кто?  Что-то  знакомое…  Ты  Вадим?  Нет?
- Я Станислав. А  вы  случайно  не  Харченко? А  как  Валя  поживает?
- Валя развелась, сейчас на даче.  Двое  внуков  уже,  работают…  Заходи,  подожди…   
- Да  нет… Большой  привет  ей. Схожу  к  деду  на  могилу,  столько  лет  не  был.  А  кто  в  нашей  квартире  сейчас  живет?
- Какой-то казах  молодой,  но  болеет  туберкулезом.
- А  вы  помните,  как  ваша  мать  к  моему деду  сваталась?   
Смеется…  Ну  конечно…  Она  его  очень  уважала  и  любила.   
- А  ты  помнишь,  когда  на  разрезе  работал, с  нами  путейцем,  помнишь,  как  тебя  вертушка  чуть  не  захоронила.  Говорила  же  тебе, подальше  от    путей,  рельсов. Чуть-чуть  не  «дозагорался».   
- Ну  и память  у  Вас, сколько  Вам  лет?   
- 90
- Дай   Вам  бог   всего  и  вашим  внукам,  Валюше  мой  сердечный  привет.
Подошел  к  окну барака,  где  мы  жили,  где я  родился,  окно  затянуто  изнутри  полиэтиленовой  пленкой.  Постоял,  посмотрел,  хотел  зайти,  но  не решился.  Вспоминаю, как друг  деда Мукуш  приезжал  несколько  раз к  нашему  бараку  на  верблюде на  санях. Громадная  шуба,  малахай,   кожаные  сапоги  почти  до  паха,  изнутри  войлок.  Они  чаевничали  с  дедом, а нас, малышню,  выгоняли  на улицу. Потом  в  нашей  квартире  жили  его  внуки,  Мукушевы,   а  это  сейчас  живет, вероятно  его  правнук
 
ДЯДЯ ЖОРА
Георгий Туйнов попал в  Караганду  в  8  лет, прошел  все  мытарства с сестрами  и  братом  Федей. В1935г. старшая  сестра Анна  уехала  с будущим мужем, инженером в Запорожье, а  позже  и Федор с Георгием уехали в Харьков. Окончили там ремесленное  училище и  тут  война. Федора  призвали. В Крыму  попал  в  плен,  бежал,  вернулся  в   Харьков. Георгия  отправили в Германию,  работал  на  хозяина,  кормили  одной  брюквой,  всю  жизнь  мучился  язвой,  работал  как  проклятый,  мало  ел, часто  глотал  соду  ложками, иногда  вместо  обеда  только  стакан  вина   после  работы. Еще  ходил  на    калым (специалист  был  отменный).   Потом   узнал, что  у  него  рак. Домучился,  дотерпел  до  свадьбы старшего  сына  Саши. Под  утро  тихо  ушел  со  свадьбы … и  долг  выполнил… А сын Саша  Туйнов  стал  генералом   авиации. Другой   Саша  Туйнов, сын Дяди Феди окончил  в  Харькове   танковое  училище и  тоже стал  генералом, танкистом.
  В  мае  1946г. приехали  дядя   Жора  и  дядя   Федя   в   Караганду.   У  дяди Феди  была   черная  артиллерийская  гимнастерка  с  медалями. Они  на  меня ее  одели, как  черную  рясу, перепоясали  солдатским  ремнем, и  я, как Чапай,  носился  по коридору  барака. Потом  дядя  Федя  уехал  в  Харьков,  где  потом  работал  всю  оставшуюся жизнь мастером по  строительству  при   Управлении  железной   дороги, а дядя  Жора, с  молодой  женой, с  которой  познакомился  в  плену  в Германии,  остался жить в Караганде. Жил в  соседнем  бараке,  помогал  деду  достраивать саманный  недостроенный  дом (тот  самый, третий  от   кладбища), который   мы и купили. В 1949  году  у  них  родился  сын,  Саша. Он потом стал  генералом   авиации. Весной  1949г.  в  мае  пошли  мы  с  дядей Жорой сажать  картошку. Огороды  нарезали  за  угольным разрезом, далеко  в  степи.  Рано  утром  погрузил  он  два  мешка  картошки  на  тачку (это два больших, сваренных   из  прутьев  и широкой  железной  полосы, колес  на  оси, и  две  оглобли  с  перекладиной, на  которых  крепился   деревянный   короб), и пошли  мимо  мельзавода, кирпичного  завода,  вокруг  разреза, мимо  места,  где стоит   теперь собор  с  мощами  Севастиана, по  степной  дороге, где  на  горизонте   синели  отроги   казахского   мелкосопочника (как  мы  их  называли «синие горы»,  которые  будоражили  детское  воображение  и  мы  часто  со  сверстниками  мечтали,  и  даже попытались  однажды  дойти  до  них), навстречу  уже  начинающему  припекать  солнцу. Больше 10 км шли, дольше 3-х  часов. Я  уже  плелся, держась  за  тачку. Отдыхали один  раз, минут десять.  Дядя Жора  перекурил, и пошли  дальше. Вообще он  не  любил  и  не  умел  отдыхать. Наконец-то  добрели  до  огородов.  Все  делянки  уже  были   засажены. Нашли  колышек  с  надписью Г. Туйнов. Стал дядя  Жора копать,  я  следом  бросаю  картошку. Посадили.  Попили  молока  с  хлебом,  уже  печет  вовсю  пошли  назад.  Вдали,  в   знойном  мареве,  виднеются  трубы.   Сколько  шли,  как…  Пить  очень  хотелось, а  водокачка  только  у  Кирзавода.  Потом  дядя  положил  меня  на  тачку.  А дальше в памяти провал. Уже  водокачка, холодная, ледяная  вода, озноб.  Очнулся  в  сумерках, в  комнате, в  бараке  дяди. Налили мне супчику  лапша  с  молоком. Есть  не  могу,  все  кружится.  Он:  «Ну  поешь  хоть  чуть-чуть».  Уже  и  сахару  в  суп  насыпал.  Потом  отнес  меня домой  на  руках.  Вот мой  любимый, тепловой  солнечный  удар.  Положение  планет  в  гороскопе  обеспечило  мне   эту  слабость.
В 1958-1960 годах  я  жил  и работал  вместе  с Дядей Жорой в  Сталино (Донецк), освоил  под  его  руководством  штукатурные,  малярные,  ольфрейные  работы, научился  кирпичной  кладке, ложить  печи. И  сколько  помню его,  в  восемь утра закурит  «Север» (эти  папироски  назывались  еще  «гвоздиками») и эта  потухшая  папироска,  прилипшая  к  нижней  губе, держится  до 12 часов,  до  обеда. А до этого  никаких  перекуров  и  отдыха, после  чего   положит     мастерок или  кисть малярную. И  мне  приходилось   держаться  с  ним  наравне. Штукатурим  обитый  дранкой, потолок  на  высоких  лесах  громадного   цеха. Четыре  часа  набрасывать  раствор  на  потолок, левая  рука  держит  сокол с раствором, правая   вбивает  раствор  между  дранкой.  Одно  неверное  движение, рука  занемела  и раствор  с  известью  шлепается  тебе  в  лицо, глаза,  рот. Присел  без  сил  на  ящик  с  раствором (17  лет, вес  как  у  барана, 45 кг). Раз  глянул  дядя  Жора,  продолжая  работать,  второй… Потом говорит: «Ты  не  нашей   породы…». Я  вспыхнул,  встал  и  начал  работать…  Всю  жизнь  меня     преследовала и  помогала эта  фраза. Идешь ли  на   восхождение  в  горах Тянь-Шаня, бредешь  ли  по  пустыне  Мангышлака… В 1969 году  охотились  на «бобике» за  сайгаками, на  закате,  собираемся  возвращаться  на  базу противочумного  отряда, кончился  бензин,  кончилась  вода,  на  50  км  вокруг  ни  одного  населенного  пункта, только  наша  база. Надо  идти  на  базу, брать  машину  и  возвращаться.  Пошел  один… 36  км  за  6  часов, ориентируясь  по   Луне  и  звездам.  Мангистау – «Край  тысячи дорог».  Геологоразведка  нефтяники  по  ровной   пустыне  ездили  напрямик,  по  компасу,  поди  разберись  ночью  где,  куда  надо  повернуть  в  паутине  пересекающихся  дорог,  дорожек, троп  и  тропинок. Холодной  ночью, по  пустыне  в  одной  ковбойке, и  шортах без  глотка  воды… Спросите у  Маленького Принца Сент-Экзюпери, какое  это  наслаждение… И  ведь уже  чуть было не прошел  мимо,  вернее  пробрел  спотыкаясь,  как  в  пьяном  бреду,  когда  услышал  гул включенного движка  в  предрассветной  мгле.  Через  полчаса  уже   выехали  выручать полузамерзших   «охотничков».

ПАМЯТЬ
19  октября  2005г.  Вот и  поставлен последний  памятник на  могиле  одной   из  4-х упокоившихся  на карагандинской   земле  Туйновых,  моей  матери   Туйновой –Мастеровой   Ольги   Константиновны.

 Мне   не  забыть  той   могилы,
 Сложенный  тур  из  камней,
 И  ледоруб, вполовину
 Воткнут   руками    друзей.
 Ветер  тихонько  колышет,
 Гнет  барбарисовый   куст,
 Парень уснул  и  не  слышит
 Песен  сердечную  грусть
 Был  он  лихим  запевалой,
 И до  последней   ходил,
 Брал  он  легко  перевалы,
 Снежные  пики   вершин …
 Тропка,  как ленточка  вьется,
 Горная  речка  шумит...
 Тот,   кто   в   долину   вернется,
 Холмик  простой  посетит …               
(Старинная   альпинистская   песня)

Вот  и  появился  скромный  мраморный  обелиск  на  месте подгнившего креста  с  облезлой  краской. Вглядываюсь   в  мрамор  над  надписью,  где   явственно  проступает  из  глубины  женский  профиль. Чуть- чуть  фантазии, и уже ясно  вижу  из  глубины  камня  любимые,  знакомые  черты. Догорает свеча  у подножья  камня, задувают  ее  порывы  ветра,  мягко светит  последнее  осеннее  солнце.  Подгребаю руками  землю, делаю  хоть  маленький   могильный   холмик,  за  четыре  года могила  провалилась  истоптана  копытами  телят,  коров. Крайний  ряд  могил.  В  10  метрах проносятся  поезда.  Ко мне,  в  Кустанай, от  меня в  Караганду  и  дальше.  Положил  крест  на  надгробную  плиту, разложил  на  кресте  печенюжки – людям, кто  найдет,  тот  помянет, птицам.  Забытые   неухоженные могилы тех,  кто дал  нам  жизнь, выдрал  из  лап  смерти, поставил  на  ноги, и  уже 65  лет  продолжает  вести по жизни, и  уже  воплощаются  в  наших  внуках, в  ком  больше, в  ком  меньше. В зыбком образе за  полировкой мрамора угадывается  кто-то из  моих  внучек. И  могила у железной  дороги, построенной теми, чьи  кости  под  насыпью  с 30-х  годов, на  кладбище, где  уже  лежат их  дети  и внуки. Стало  спокойно  на   душе. А  то  все  мерещился  мне  закат за  железной  дорогой  и  сверкающие  струны  рельсов  и  мать  сидит  на  них  и  смотрит  в  мою  сторону  грустно….  А  зимой, или  в ненастье  чудилось, что  она  стоит оперевшись   на  крест и  опять  смотрит  в  мою  сторону.  Оказалось,  что и  крест  сгнил, чудом  еще  стоял, и  могила с  землей  сравнялась, вот  и  смотрела с  укором:  «За  что, сын? Некому последнюю  честь  отдать?»
27.11.2005 годовщина  смерти последней  из  дочерей  Костантина Туйнова  Анастасии. Последние сутки  пребывания  души  на  Земле. На  моем столе в Кустанае сутки  горит свеча, в ее  доме  на  Федоровке  в   Караганде  идут поминки. Там дочь Таня, внуки зять, родственники, соседи знакомые и души  ее родителей, братьев, сестер, сына…
Так  и  живут в  доме, третьем  от  кладбища, где  лежит Константин  Тихонович   Туйнов, его внучка Таня,  младшая дочь его младшей  дочери, Анастасии и его  правнуки Ирина и  Алексей Герус. А  по   разным  краям  где-то  разбросаны потомки  его  других   дочерей и  сыновей. Вот  адреса  30-тилнтней  давности, связи  потеряны давно... Может  кто  помнит   о  них,  что-то  знает,  кому-то   может сообщит,    кому-то  передаст и    кто-кто  откликнется…  Ну  не  мог  исчезнуть   весь  род!  Должны  еще  жить:
 В Запорожье
Дочери Петра  Туйнова: ул. Малиновского, 10-72
Наталья Петровна Ворожко-Туйнова: ул.Малиновского 8-24
Дочери  Анны Константиновны Туйновой-Захаренко: Рекордная, 11 кв. 5   
 

В  Харькове
Вспоминаю я  тоской, Харьков  мой, струю зеркальную… Песня  пятидесялетней  давности  про  фонтаны  парка  им. Шевченко
 Дети  и  внуки Туйнова   Федора   Константиновича: ул. 23  августа, 16-8
Его  дочь  Попова-Туйнова Лариса  Федоровна: ул. Поперечная,  6а, кв. 7
Сын Александр   Федорович   Туйнов, (вроде  бы  стал генералом  танковых   войск)  одно  время  жил в Йошкар-Ола, Лебедева, 41, кв. 11
В Самаре  жили  тети  и дяди Ларисы  и  Саши Тарховы,  Александр  Иванович и  Александра   Григорьевна: ул. Фрунзе 175-2
Дети Туйновой-Меньшовой  Марии   Константиновны: Александр, Виктор, ул. Байрона, 6\1, кв.4, жена Виктора Анна и  дочь Инна  Меньшовы
   В  Донецке Александр  и  Виктор  Георгиевичи  Туйновы
  Где-то  в  Томске  дети и  внуки  брата   Вадима  Михайловича  Туйнова
В Нижнем  Новгороде - моя  дочь  Елена  Станиславовна  Мастерова (тел.89026804390) и племянник   Николай   Юрьевич  Мастеров
Жил  когда-то в  Челябинск-21 (Мелькомбинат № 2, участок 1, дом  3 , кв  7)  Росинский   Василий   Афанасьевич, племянник  бабушки   Натальи   Дмитриевны   Росинской-Туйновой
В   Крыму, в  г.  Саки  (ул. Севастопольская ,48)  Росинский   Федор  Иванович  иего  жена Валя. Работал шофером  на  скорой   помощи.
Встретил  в  Интернете, в  Поиске (poisk.vid.ru), Мастеровых. Ищут  друг  друга  мои  двоюродные  братья, сыновья Виталия  и   Валерия  Мастеровых. Мой  дед  по  отцу, Василий   Гришин, был хозяином  сапожной  мастерской,  возле  церкви, в Кузнецке, что между  Пензой  и   Сызранью. Первых  родившихся  в семье детей  записали  под  фамилией Гришины, а  последних  трех  записали  уличной  кличкой-прозвищем, Мастеровы ( дети  мастера – сапожника). И  сейчас  мои  братья  из  рода  Гришиных-Мастеровых  живут в Сызрани:
 Геннадий Петрович  Гришин  (т.8-846-96-80-89)
  Вячеслав  Петрович  Гришин (т.8-846-43-3-82-17)
 Борис Петрович Гришин (т.8-846-43-5-82-41)
На  Мангышлаке, в  Актау (бывшем   Шевченко) живет моя  дочь  Лия  Станиславаовна  Мастерова, внуки  Женя  и  Аня  Мастеровы (т.8-329-2-50-05-82)



P.S.
Накануне  показывали телесюжет про родословные и  генеалогические  древа  Сталина  и Ленина и  находили их  связи  чуть  ли  не  с Рюриковичами.  И финал - утлая  вазочка с  засохшей  веточкой и подпись
 
О Н А    З А Б Ы Л А   С В О И   К О Р Н И
Помни  свой  род!

 Я  выполнил  свой  долг  перед  родом  Туйновых-Росинских. Закончил  к  своему  65-летию  эту  повесть. Совесть  моя  чиста   и  покойна. Единственный из  потомков  нашего  рода,  посетивших  могилу  деда  за 55  лет  после  его  смерти -  его  правнук  из  Харькова, сын  Ларисы  Федоровны    Поповой-Туйновой…
Манкурты - не помнящие  родства,  презревшие и  продавшие  свой  род,  свои  истоки (тюркск.)
Смотрю  передачу  «Жди   меня». Льются  слезы. Верю,  то  не  должно  быть  в  нашем  роду   манкуртов.   Есть  кому  выйти  на  этот  сайт и  прочитать  это  мое  последнее  сказанье….

 Совесть - совет  со  своими  предками, ангелами- хранителями,  которые  должны  родиться  нашими  внуками  и  правнуками. Забыть  предков,  потерять  связь  с кармической  программой  рода   -  вначале  появляется  проклятье  рода, потом  род  прекращается как  погибает,  засыхает  веточка, одиноко  выросшая  в  сторону  от  основного  ствола  дерева, слишком  удалившаяся  от  корней