Последний танец Эсмеральды. Глава 13

Глава 13

Я стоял на балконе в курилке. В кои-то веки здесь было пусто и свежо. Я облокотился о перила и смотрел поверх верхушек пожелтевших деревьев. Это была ужасная неделя. Все эти дни, начиная с понедельника, я ободрял себя, повторяя, что всё это пройдёт. Я снова приду в себя и стану прежним. Это просто эмоции, может быть солнечные бури, или я немного простужен. Я боролся. Я не желал сдаваться. Подумаешь, экая особенность. У всех, у всех свой интересный жизненный путь — немного запутанный и, конечно же, не лишённый сложностей, внутренней борьбы, отвержения и боли. Что такого в этой Сабрине? Просто о ней все болтают, да ещё, как назло, постоянно при мне. А я с самого начала не хотел слушать, не хотел вникать. Я многое слушаю и никогда особо не углубляюсь. Может быть, в данном случае так получилось, потому что всё-таки Сабрина была не совсем чужим человеком. Да, мы не были друзьями, не были парой, но всё-таки между нами что-то было. Было ведь то, что обычно происходит между близкими людьми. Хотя не всегда для этого нужно быть по-настоящему близкими. В этом сумасшедшем веке, где ценности так стремительно сменились, стало очень просто спать без разбору с кем попало, при этом даже имени не зная. Но Сабрина — не кто попало. То есть она не совсем та, о которой можно так сказать. Не то чтобы она для меня особенная. Хотя, конечно, у меня было с ней нечто, чего я раньше ни с кем не испытывал. Не испытывал физически. Но она ведь в этом деле действительно хороша. Это даже Тахир с самого начала заметил. А ведь тогда она была ещё совсем девственницей. Стало быть, ей просто природой дана эта нежность, чувственность, трогательность, эта необычайная, почти умопомрачительная сила — быть просто женщиной: страстной, кроткой, очаровательной, сладостной…
Бывает, наткнёшься на такое чудо — и потом тяжело забыть. Но это всего лишь постель. Вроде изысканной еды, вкус которой не каждый повар сможет повторить, но всё это плотские утехи. Я, в целом, не сравниваю Сабрину с едой и всё такое. Что со мной творится? Почему я не могу перестать крутить в голове эту ненужную дребедень? Ну правда ведь — полная чушь, какой-то бред. Я будто под гипнозом. Это не по моей воле произошло. Меня как будто насильно заставили думать о ней, сочувствовать её прошлому, собирать в голове пазлы её жизни. Хотя свою-то жизнь я помню отрывками — лишь какие-то особенно яркие моменты. Почему же её жизнь выстраивается у меня так точно, так хронологично? Я готов поклясться — это какой-то заговор. Кто-то там сверху просто всё так устроил, чтобы я от начал до конца слушал о том, как сложилась судьба этой пухляшки. Боже мой… Я теперь ей ещё и прозвище дал. Неужели я такой дурак, что начал к ней привязываться только потому, что чуть больше узнал о её прошлом? Да блин, мы спали с ней каждую неделю в течение пяти немалых лет, и это было классно. Но я не привязывался к ней, а теперь что? Я должен был что-то сделать. Может быть, мне сменить имя? А это ещё зачем?
Короче, господин Азар, судя по вышеизложенному монологу, мы приходим к выводу, что вы спятили. И, кажется, у нас пока нет точного названия вашему сумасшествию. Но вы держитесь. Авось это не навсегда.
— Привет, Азар. — вдруг врезался в мои размышления знакомый голос.
Я обернулся. Позади меня стояла Сара. В её взгляде мелькнула грусть и молчаливая безысходность. Она не дождалась первого шага и сама подошла ко мне.
— Как у тебя дела? — спросила она, облокотившись рядом со мной на парапет.
— У меня всё как обычно… — растерянно произнёс я. — Работы в последнее время много.
— Да? А я не заметила. Кажется, на этой неделе, наоборот, у нас почти отдых от пациентов.
— Что, серьёзно? — рассмеялся я, и тут же понял, каким неестественным был этот смех.
Сара посмотрела на меня с подозрением.
— Азар, ты не заболел случайно? Ты выглядишь каким-то бледным. Я бы даже сказала — зелёным.
— Всё возможно, — поспешно ответил я. — С этой погодой попробуй не простудиться.
Сара протянула руку и коснулась моей щеки. Я сразу ощутил, какие прохладные у неё пальцы.
— Азар, ты весь горишь, — с испугом произнесла она. — У тебя лихорадка. Как ты можешь работать в таком состоянии?
— Да ерунда, — как можно равнодушнее отмахнулся я. — К тому же ты сама видишь — я не работаю. Пациентов-то нет.
И тут мои ноги предательски подкосились, тело накренилось, и я бы рухнул, как треснувшее дерево, но Сара успела меня подхватить.
Следующие минуты плыли как в тумане. Сара завела меня внутрь. Мы прошлись немного по коридору, потом она уложила меня на ближайшую каталку, и меня куда-то повезли. А я лежал с закрытыми глазами и всё время повторял, что всё в порядке, что я здоров. И сам думал: они что, совсем сдурели? Я здоров. Куда они меня везут? Меня завезли в какую-то палату. Кажется, это был кабинет Тома. Тома как предатель начал светить мне в глаза фонариком, даже не слушая мои слова. Я устало зажмурился. Пусть уже делают, что хотят. И тут началось: то по коленям меня стукнули, то ноги вверх задрали, то манжетку на плече раздули. Они бы меня ещё к аппарату искусственной вентиляции подключили. И только я так подумал, как ощутил острую боль в локтевом сгибе. Я открыл глаза — а передо мной сидит Сабрина. Она подключила к венозному катетеру инфузию и чётко отдавала указания коллегам. Потом она принялась снимать с меня халат, касаться пальцами моей шеи, ощупывать меня за ушами. Я уже не мог говорить, но начал отмахиваться от неё, как от наваждения. Что ей нужно? Эта женщина сведёт меня в могилу. Я уже хочу просто не думать. Ты понимаешь? Просто тишину. Без тебя, без этих разговоров, без этой проклятой истории, которая почему-то поселилась у меня в голове, как будто это моя жизнь, а не твоя…
— Только не ты, — выдавил я.
— Что? — переспросила Сабрина и наклонилась ко мне так близко, что я снова ощутил тепло её дыхания, запах её кожи.
— Отодвинься от меня, — сухо, но уверенно произнёс я. — Только не ты. Пусть это будешь не ты.
— Не валяй дурака, — резко отрезала Сабрина. — Нашёл время для драм.
— Я не хочу, чтобы ты… Ты меня достала… Я уже хочу просто не думать…
Вокруг послышались перешёптывания.
— Это, наверное, он из-за Сары так, — сказала Барби.
— Боится, что если Сара снова увидит вас вместе, они опять не смогут помириться. — поддержала Селин.
— Хватит нести чушь, — резко оборвала их Сабрина, а потом снова обратилась ко мне: — Лежи и не вставай. Надо сбить температуру. А потом Тома отвезёт тебя домой. И до конца недели чтобы я тебя здесь не видела.
— У тебя забыл спросить, что мне делать. Не командуй мной, — едва дыша произнёс я.
Стоявшие рядом медсёстры прыснули. Сабрина строго посмотрела на них.
— Ничего смешного. Человек бредит, а вам бы только хиханьки да хаханьки.
— Извини, Сабрина, — отвернулась Селин, нахмурив брови, чтобы скрыть улыбку.
— Короче, присмотрите за ним. И если что — позовите Тома.
— Да, пусть Тома, Римерк, Стефан — кто угодно. Только ты не подходи ко мне.
— Да закрой ты уже рот, — выругалась Сабрина. — Что я тебе сделала? Ты вообще с ума сошёл?
Она уже собралась уходить, но потом обернулась и сказала девочкам:
— Когда ему станет легче, позовите сюда Сару. Может, ему полегчает. Никогда ещё не видела таких слабаков. Подумаешь, поругался с невестой. Что теперь — в обморок падать? Прямо как девчонка.
Она ещё что-то проворчала себе под нос и ушла. И как только она ушла, воздух вокруг стал тяжелеть, образы блекнуть. Всё поплыло, растеклось. Я закрыл глаза и будто провалился в какую-то длинную эластичную трубу.
Сон был тяжёлым, мучительным. Мне что-то снилось. Опять эта Сабрина. То смеётся, как колокольчик, то танцует в операционной, то плачет, обняв учебники, то лезет ко мне целоваться. И ведь как она меня целовала во сне. А я — как её. Так, что у меня свело все мышцы внизу живота. А потом я начал злиться — на Тахира, на Эмре, на ее отца уйгура, на Таль. Кто они вообще такие? Какие-то странные люди, которые сломали жизнь бедной девчонке.
Когда весь этот бред рассеялся, и я будто вынырнул из тумана, я наконец смог открыть глаза. И первое, что я увидел — милое личико, сплошь покрытое веснушками. Я не сразу её узнал. Но как только она назвала меня по имени, я окончательно пришёл в себя.
— Сара, — отозвался я.
— Ты нас всех напугал, — сказала она, уже с облегчением.
— Сара, ты прости меня.
— Я больше не сержусь, — быстро остановила она меня. — Давай всё забудем. Просто будем вместе.
Я не нашёл, что ответить. Она наклонилась и поцеловала меня. Её чистые, прохладные губы показались мне странно незнакомыми.
— Сара… моя веснушка… ты прости… — продолжал я.
Она всё время пыталась меня остановить, будто боялась, что я потрачу слишком много сил на слова. Но я торопился. Я спешил быть честным с моей веснушкой. Я не должен сделать так, чтобы она заболела вместе со мной. Я не должен причинить ей боль.
— Давай подождём… — едва слышно произнёс я. — Пожалуйста…
Я сам не до конца понимал, что именно предлагаю — паузу, спасение или настоящее расставание. Я хотел только одного: чтобы эта Сабрина, чёрт её возьми, перестала меня преследовать, исчезла хотя бы из моей головы, оставила меня в покое. Я хотел снова быть здоровым, в ясном уме, чтобы спокойно говорить с Сарой о будущем, слушать её претензии, даже усмехаться, когда она начинает театральничать. Но, повторяя это про себя, я уже отдалённо понимал, что обманываюсь. Скорее всего, будущего с Сарой у меня уже не будет.

В тот день меня принудительно отправили домой, да ещё и заставили Тому сопровождать меня.
— Если что-нибудь понадобится, позвони мне, — любезно сказал Тома, накидывая на меня одеяло.
Я распластался на диване, как слизень, лишённый всякой воли и формы. У меня даже не было сил поблагодарить его как следует — слова застревали из-за сухой спазмы в горле. Тома задержался у порога, вроде как собираясь уходить. Но в последнюю секунду все же небрежно бросил:
— Знаешь, я рад, что ты в таком состоянии. Возможно, впервые за всё время нашего знакомства ты выглядишь более настоящим, чем обычно.
— Только этого мне ещё не хватало… — еле выдавил я, чувствуя, как раздражение лениво шевелится под кожей.
— А то ходишь весь такой из себя… задрот, — продолжил он с кривой усмешкой. — Ведёшь себя так, будто всё про всех знаешь.
— Ты чего, решил за мной приударить? Вали отсюда, продырявленный, — собрав остатки сил, вымолвил я, почти не разжимая губ.
— Вот, — фыркнул он. — Я же говорю: ты тот ещё дегенерат, а самомнение… Придурок. Так тебе и надо. Молодец Сабрина — умыла твою самодовольную рожу. Вот теперь лежи и страдай.
Если бы я чувствовал себя чуточку лучше, я бы намылил этому мудаку задницу. Хотя, наверное, ему от этого было бы мало горя. Тогда я бы расплющил его красивый нос… хотя, если подумать, нос у него уродский. Да и сам он весь — сплошное недоразумение. Понятно ведь, почему он именно сейчас решил высказаться — видит, что я не в состоянии дать отпор. Я от бессилия сплюнул и внезапно, сам от себя не ожидая, начал смеяться — сухо, нервно, почти истерично, как умалишённый, который уже не различает, где боль, а где фарс.
Тома несколько секунд смотрел на меня пристально, даже с какой-то настороженностью, словно прикидывал, не тронулся ли я окончательно, но, поняв, что я просто пытаюсь его спровоцировать, сплюнул в мою сторону:
— Дебил, — сказал он и уже был готов уйти, как я остановил его.
— Стой! — скомандовал я.
Он нехотя повернулся.
— Чего тебе? — с раздражением произнёс он.
— Скажи… что мне делать?
Тома замолчал. Он явно пытался понять, всерьёз ли я спрашиваю, или в моих словах снова скрыт какой-то подвох.
— Просто не беги, — наконец сказал он. — А точнее — беги в другую сторону. В её сторону.
— А что, если я не справлюсь? — проговорил я, чувствуя, как внутри поднимается что-то холодное и липкое. — Я боюсь сойти с ума.
— Маленькое потрясение мозгу не повредит, — усмехнулся он. — Может, хоть так станешь нормальным человеком.
— Ясно… — я усмехнулся в ответ. — Это мне советуешь ты, который сам сбежал из Румынии, потому что люди поняли, какой ты на самом деле «нормальный».
— Понятно всё с тобой, — вздохнул Тома. — Короче, лежи и не вставай. Если что-нибудь понадобится — звони. Я, конечно, не приду, но хоть порадуюсь, что ты тут мучаешься. Знаешь, в аду люди тоже мучаются, потому что именно боль очищает, а страдание выбивает из души всю эту спесь.
— Слышь, ты мне ещё тут попроповедуй! — вспылил я. — Пошёл отсюда вон, по-хорошему.
Тома вышел за дверь и, прежде чем закрыть её, всё-таки не удержался:
— Неудачник, лузер. Да чтоб любовь к Сабрине высушила тебе кости!
И тут же захлопнул дверь. Ну что за детский сад… Показать язык и отвернуться, сказать гадость и сбежать, выкрикнуть «сам дурак» и заткнуть уши. Впрочем, это же Тома — от него другого и не ждёшь.
Всю оставшуюся неделю я провёл на больничном. Я не знаю, что это был за вирус, но чувствовал я себя отвратительно: температура то поднималась, то я становился холодным, как труп; меня мучила жажда, при этом губы постоянно пересыхали. Иногда без всякой причины грудную клетку будто стягивало изнутри — резко, без предупреждения, так что вдох превращался в усилие, почти в борьбу. И, как вишенка на этом проклятом торте, у меня на спине появились болезненные пузыри. Опоясывающий лишай. Никогда в жизни я так не болел. И самое страшное — я всё время думал о ней. О Сабрине. Я убеждал себя, что это всё из-за неё, что она — какая-то медуза, околдовавшая меня, что её присутствие губительно для людей, что близость с ней неизбежно ведёт к разрушению и смерти… я пытался разозлиться, найти в ней уродство, выдумать угрозу — лишь бы оттолкнуть от себя это чувство. Но при этом я ловил себя на том, что считаю часы до конца выходных, что жду, когда снова выйду на работу. Не из-за неё. Причём тут она? Я просто устал сидеть в этих стенах. В этой вязкой, липкой тишине я только больше чахну. А с другой стороны… если я заболел из-за неё, то именно она должна приложить больше всех усилий, чтобы я выздоровел. А что, если позвонить ей? Пусть придёт. Пусть принесёт ацикловир, поставит капельницу, сделает примочки…
Эх, Азар… ну ты и жалкое зрелище. Ты ведь просто ищешь повод увидеть её. Ведёшь себя не лучше, чем Сара, разыгрываешь тут мелодраму для домохозяек. И хотя я прекрасно понимал это, я всё равно сделал вид, что ничего подобного не имею в виду, что мне просто плохо — и потому я поплёлся на работу… в качестве пациента.
Там ведь коллеги. Они и полечат, и без очереди примут, и без лишних разговоров окажут мне помощь.
Так и получилось. Меня уложили на свободную койку в приёмном, поставили капельницу, насыпали кучу таблеток, намазали пузыри кремом с лидокаином. Я лежал, весь в поту, чувствуя, как тело то горит, то проваливается в холод. Вот видишь, Азар — ты действительно болен. Хорошо, что пришёл. А из коридора доносились голоса коллег, и среди них я отчётливо слышал её голос. Она, как всегда, раздавала указания, говорила с пациентами — в общем, делала всё то, что обычно… и этим самым действовала мне на нервы. Я злился — и одновременно успокаивался. Главное — она рядом. Где-то поблизости. На случай, если мне станет совсем плохо. Сабрина всё-таки лучший специалист. И только ей можно доверить жизнь — свою и своих близких. И стоило мне подумать о близких, как до меня донёсся голос Селин, которая распоряжалась принести ширму, потому что в соседней палате, на урологической койке, лежит родная тёти Сабрины. Я всрепенулся. Сама Шира здесь. Мысль о том, что за стенкой находится кто-то, кто знает о Сабрине не по сменам, не по коротким фразам на бегу, а по пережитым вместе моментам, по тому, что было до всего этого, вдруг начала царапать изнутри со скрипучей настойчивостью. Я буду все игнорировать. Это вселенский заговор. Почему именно сегодня и именно в эту минуту тетя Шира приперлась в больницу. Точно кто-то там сверху пытается меня свести с Сабриной, но я не дам себя провести. Я взрослый мужик и сам знаю, что для меня лучше. Я решительно перевернулся на бок, и почти сразу же оказался на ногах. Волоча за собой инфузионную стойку, я перешёл в соседнюю палату с той осторожностью, которая всегда кажется подозрительной. Бесшумно устоившись на холодных простынях, я незаметно отодвинул край ширмы.
Шира выглядела именно так, как я и ожидал: сухая, узкая, с теми тяжёлыми тёмными кудрями, которые лежали вокруг лба. В ней не было ни той расхлябанной болезненности, которая обычно подавляет настроение, ни показной слабости, которая вызывает сочувствие. Она скорее выглядела чуть уставшей. Я, видимо, слишком долго на неё смотрел, потому что она вдруг сказала, не поворачивая головы, что специально попросила ширму, чтобы побыть в тишине и покое. Пришлось обозначить своё присутствие, и разговор начался сам собой, без всякого усилия.
— А с тобой что приключилось? — спросила она и своей манерой говорить прямо, без вступлений, напомнила мне Сабрину.
— Просто недомогание, — ответил я.
— Такой молодой, а уже недомогаешь. А что потом будешь делать?
— Бывает со всеми. Меня, кстати, зовут Азар. Мы с Сабриной коллеги. Жаль, что я сейчас болен, а так был бы рад оказать вам помощь.
— Спасибо. Но я не так уж серьёзно больна. Просто при любом недомогании приезжаю именно сюда. Здесь я знаю: Сабрина окажет мне помощь быстро и квалифицированно. А так пришлось бы, как всем, сидеть и ждать по четыре часа своей очереди.
— Повезло вам с племянницей, — протянул я.
— Да и вам с ней повезло.
По спине пробежал холодок. Неужели она что-то знает про меня и Сабрину?
— Что вы имеете в виду? — спросил я осторожно.
— Я часто слышу от других врачей, как прекрасно она справляется со своей работой. В прошлый раз, когда я здесь лежала, её начальство говорило, что Сабрина выполняет работу за десятерых. — Шира отвернулась к окну. — В этом вся Сабрина. Она всегда была такой. Должна выкладываться по полной, даже если её никто об этом не просит.
— Неужели прямо всегда? Наверняка в детстве, как и все дети, она филонила от работы.
Шира коротко рассмеялась.
— Отнюдь. Хотя, кстати, я не застала её раннего детства. Она до шести лет росла без меня.
Я приподнял изголовье и взбил подушку. Это уже пахнет чем-то интересным. Пожилые люди любят рассказывать — им только найти свободные уши, и они выложат перед тобой всю свою жизнь, живописно, с подробностями, от которых то сжимается сердце, то становится тепло. И, словно подтверждая мои мысли, Шира протянула руку и отодвинула ширму, открыв между нами проход, почти как дверь.
— Сабрина — дочь моей покойной сестры. Когда нам перевалило за двадцать, мы с сестрой начали оформлять документы для переезда в Германию. Мы бухарские евреи, и в то время Европа как раз открыла для нас свои двери. Но когда всё уже было почти готово, моя сестра вдруг передумала. Она влюбилась в одного уйгура и осталась жить с ним на родине. Так что я уехала одна.
Она ненадолго замолчала, словно собирая воспоминания в одно целое.
— Мы часто писали друг другу, иногда даже созванивались. Но в Узбекистан я больше не возвращалась. В последний раз мы виделись на вокзале, когда она провожала меня. Потом она умерла от болезни, оставив совсем маленькую Сабрину. Как это часто бывает, мачеха сразу невзлюбила ребёнка. Я не знаю, что они с ней там делали… но ко мне девочка приехала запуганная, забитая, как мышь.
Шира несколько секунд смотрела в одну точку, и по её лицу скользнула горькая усмешка.
— Представляешь, когда Сабрина только переехала ко мне, она не могла нормально смывать унитаз. Я целый месяц с ней боролась. Объясняла, показывала, как нужно нажимать кнопку, как спускать воду. А она молчит, слушает, но делает всё по-своему — нажмёт осторожно, чуть-чуть спустит воду и убегает.
Шира усмехнулась, но глаза её вдруг стали влажными.
— Однажды я не выдержала и хорошенько её отругала. Она расплакалась, забилась в угол и начала дрожать. Я испугалась не меньше неё. Подошла, прижала к себе и осторожно спросила, почему она не может просто нормально смывать воду. Я даже подумала, что у неё, может быть, боязнь воды.
Шира тихо рассмеялась.
— Знаешь, что она мне сказала?
Она посмотрела на меня, и в её взгляде смешались боль и нежность.
— Эта шестилетняя девочка прижалась ко мне и сказала: «Там столько воды льётся… Ты, наверное, её таскаешь всё утро со школы. Мне тебя очень жалко».
Я невольно выпрямился, будто меня кто-то толкнул.
— Я сначала не поняла, о чём она. Какая школа? Какая вода? А потом она объяснила: воду ведь нужно носить вёдрами из школы, которая далеко от дома, и поэтому её нужно экономить. Зачем так много спускать в унитаз — это же целое ведро.
Шира закрыла глаза на мгновение.
— Ты себе не представляешь, как у меня тогда сжалось сердце. Я взяла её ладонь… а там — мозоли. Маленькие, грубые, уже начинавшие заживать.
Я сел на кровати, потому что вдруг стало трудно дышать — в горле стоял ком. Неужели в шесть лет ребёнку можно устроить такую жизнь?
— Мне понадобилось много времени, чтобы научить Сабрину просто играть, — продолжила Шира. — А то она всё время пыталась работать: то стирает тряпки, то моет посуду, то с утра чистит мне чеснок. Иногда вставала в пять утра и начинала подметать террасу, потом поливала её водой и мыла бетон мылом. Еле отучила её от этих привычек.
Она длинно закивала, как будто с чем-то долго соглашаясь.
- Конечно, потом у неё было счастливое детство. Я старалась дать ей всё, как своей родной дочери. Но Сабрина до сих пор чувствует себя мне обязанной, хотя это совершенно лишнее. Она принесла мне столько радости… даже больше, чем родная дочь.
Об отношениях Сабрины и Таль я уже знал — и не было нужды спрашивать.
— Даже сейчас, в старости, именно она заботится обо мне, — сказала Шира.
— Не только я, — послышался голос за спиной.
Я вздрогнул, но оборачиваться не стал. Сабрина обошла меня и встала напротив Ширы.
— Что ты рассказываешь? — нарочито строго сказала она. — Всё отделение о тебе заботится.
— Но ко мне они так хорошо относятся благодаря тебе.

— Что за глупости? Так, ты сюда плакать приехала? Анализы пришли. Всё не так плохо. Сейчас переведём тебя наверх, в отделение, а там урологи решат, когда тебя домой отпустить.
— А как же Лапа? Она осталась одна, я даже соседку не успела предупредить…
— Я съезжу сегодня вечером. Возьму её к себе. Пусть пока поживёт у меня.
Сабрина перевела взгляд на меня.
— А вы, доктор, как здесь оказались?
— Меня сюда девочки положили.
Ай-яй-яй… как не стыдно врать? Ты теперь стал как Кристоф — поздравляю.
Сабрина сжала губы и покачала головой, будто говоря: «Всё с тобой понятно». И я поймал себя на мысли — а что ей, собственно, понятно? Она ведь ничего не знает… и всё равно смотрит на меня с такой проницательностью, будто читает меня насквозь. Вечно она думает обо мне всякие гадости.
— Мне уже лучше. Я могу идти? — спросил я, поспешно вставая с кровати.
— Как хочешь. Возьми у Селин мазь и таблетки. И хватит шататься по улице — сиди дома и болей как положено.
Её забыл спросить, что мне делать. Просто при Шире не хотелось спорить, а так Сабрина мне вообще-то не начальница.
Когда я вышел из больницы, мне стало заметно легче. Хотя бы в этом я был честен. А то в последнее время во мне будто совсем не осталось искренности. И только я об этом подумал, как появилась искренное желание — помочь Шире. Её кошка, Лапа, осталась одна. Сабрина, конечно, заберёт её к себе… но, может, стоит поехать и помочь? Обустроить, присмотреть.
К тому же кошки обладают почти лечебными свойствами. Может, рядом с ней я быстрее выздоровею. Кошки вообще удивительные существа. Я их люблю. У нас в Греции их полно — куда ни посмотри. В общем, решено: поеду вечером к Сабрине, помогу с Лапой. Могу даже забрать её к себе, если понадобится. Я имею в виду кошку… конечно.
Я тяжело вздохнул. Да… неужели я и правда такой жалкий, убогий, малахольный тип?