Дело авиаторов. Брайтенбах

Колокольцев был почти прав – ни в абвер, ни в Аусланд-СД советской разведке не удалось внедрить своего агента. Удалось в гестапо… собственно, даже не внедрить – Вилли Леман сам вышел на контакт и предложил свои услуги.

За деньги… за большие деньги. Которые ему были нужны сразу по нескольким причинам. Во-первых, он был серьёзно болен диабетом – лечение требовало немалых денег.

Во-вторых, помимо семьи и двоих детей, ему нужно было содержать ещё и весьма требовательную любовницу. В-третьих, он был игроманом, просаживая немалые средства на скачках.

Вилли Леман родился 15 марта 1884 года в Лейпциге. Он довольно рано решил проявить самостоятельность, в 17 лет ушел из гимназии и начал работать, освоив профессию столяра.

После чего завербовался в военный флот. Военная служба пришлась по вкусу мальчику из хорошей семьи, а начальство отметило его усердие и исполнительность многочисленными наградами и поощрениями.

Леман прослужил на флоте более 10 лет, пройдя путь от юнги до унтер-офицера. В 1911 году демобилизовался и приехал в Берлин, где вскоре встретил старого друга Эрнста Кура, который к тому времени работал в полиции германской столицы. По его протекции Леман был принят на работу в уголовную полицию.

Через два года перешёл в политическую полицию – в отдел борьбы со шпионажем (контрразведку), которую впоследствии и возглавил. После того, как в мае 1918 года в Берлине было открыто Полномочное представительство (посольство) РСФСР, за его сотрудниками стало вестись наблюдение контрразведывательным отделением Лемана. После ноябрьской революции, Вилли Леман стал председателем общего собрания чиновников полиции Берлина.

В 1920 году власти Веймарской республики воссоздали тайную политическую полицию, в которую вернулись Леман и Кур. Леман должен был пройти переаттестацию для дальнейшего повышения по службе, однако из-за приступа диабета экзамен был отложен.

Вскоре его назначили исполняющим обязанности начальника канцелярии отделения, которое занималось слежкой за иностранными дипломатическими представительствами.

В 1927 году на должность начальника был назначен опытный разведчик, и шансы Лемана на дальнейшее продвижение по службе сильно упали. Он выбрал для работы место в картотеке отделения, в которой сосредоточивались все сведения на сотрудников иностранных посольств.

«Дядюшка Вилли», как называли его молодые сотрудники, ведал и перепиской отделения, что позволяло Леману быть весьма информированным чиновником… у которого к тому времени были уже не просто серьёзные финансовые проблемы.

А самый натуральный финансовый кризис, справиться с которым он решил (как и многие) преступным путём. Весьма рискованным, надо отметить – за выбранный им вариант можно было и на гильотине оказаться.

Однако ситуация с деньгами явно была уже катастрофическая; кроме того, Вилли, как бы это помягче сказать, креативностью не отличался (обычное дело для чиновников Второго рейха и Веймарской республики).

Поэтому он решил, грубо говоря, продать родину, предложив свои услуги тем, против кого работал. Советской разведке – Иностранному отделу ОГПУ. Вступив в преступный сговор…  правильно, со своим закадычным приятелем Эрнстом Куром. У которого и с деньгами, и с фантазией было точно не лучше, чем у Вилли.

Сказано-сделано. В марте 1929 года по его предложению Кур (к тому времени уже уволенный из полиции – что характерно, за растрату) отправился в советское полпредство. 

После беседы с ним сотрудников ИНО ОГПУ в советской разведке пришли к выводу, что Кура целесообразно завербовать на материальной основе. Ибо с идейностью у него было чуть меньше, чем никак.

Агента А-70 (такой код был присвоен Куру) планировалось использовать для сбора сведений о лицах, интересующих советскую разведку, за что ему полагалось ежемесячное вознаграждение в зависимости от качества предоставленной информации.

Однако для выполнения задания СССР Кур должен был обращаться к Леману, которого такое положение дел не очень устраивало. К тому же Кур неразумно тратил деньги, полученные от советской разведки, спуская их на шумных вечеринках в берлинских ресторанах.

Опасаясь, что это привлечёт внимание берлинской полиции, а затем выведет и на него самого, Леман решил установить прямой контакт с советской резидентурой. Первым представителем советской разведки, который встретился с Леманом, был служащий консульского отдела (и сотрудник ИНО ОГПУ) Павел Корнель.

В ходе первой встречи в кафе Леман рассказал о своих возможностях, и пояснил, что его интересуют деньги. Леману, чья информированность сомнений не вызывала, по его запросу была предложена сумма в пределах месячного жалованья берлинского полицейского чиновника среднего ранга. Он согласился.

Ко времени начала сотрудничества с советской разведкой Леману исполнилось 45 лет, он обладал ничем не примечательной внешностью, жил в небольшой двухкомнатной квартире в центре Берлина вдвоём с женой Маргарет, детей в семье не было. По-русски Леман не говорил.

Начальством и сослуживцами Леман характеризовался как человек солидный, без выдающихся талантов, но со рвением, крепкий профессионал, педантичный, аккуратный и добросовестный, не мздоимец и не кутила, но ценящий достаток и знающий цену деньгам. После вербовки Леману был присвоен оперативный номер А-201.

С 1930 года в обязанности Лемана в тайной полиции Берлина вошла разработка персонала Полпредства СССР и борьба с советской экономической разведкой в стране. Что было в чистом виде симуляцией бурной деятельности (сибурдизмом), ибо в то время СССР и Германия настолько тесно сотрудничали в области промышленности, экономики и обороны, что никакой необходимости в экономической разведке… просто не было.

Кроме того, Веймарская республика была на тот момент самой свободной (точнее, самой разгильдяйской в плане секретности) страной Европы, поэтому практически всё, что было реально нужно советскому руководству, оно получало из открытых источников.

В результате сформировался стандартный показушный симбиоз: Леман делал вид, что его сведения являются исключительно ценными… а его заказчики из ИНО ОГПУ делали вид, что ему верили – и убеждали в этом начальство. Ибо и ему, и им нужно было как-то оправдать средства на их содержание.

Какая информация из проданной им советской разведке, соответствовала реальности, а какая была его фантазиями – тайна, покрытая мраком. Мало кому за пределами разведсообщества известно, что главная проблема разведчика (любого) – лютое враньё его источников. А любой разведки – лютое враньё её кадровых разведчиков…

Для повышения конспирации в работе с «особо важным агентом», советская разведка в начале 1931 года привлекает опытного разведчика-нелегала Карла Силли. Учитывая ненадёжность Эрнста Кура, в особенности его склонность к выпивке и пьяной болтовне, его отстранили от работы, а позднее перевели в Швейцарию, где он на средства советской разведки содержал магазинчик, служивший для связи разведчиков.

После создания гестапо в апреле 1933 года, отдел Лемана стал частью новоиспечённой тайной государственной полиции. В декабре 1933 года Леман был передан на связь разведчику с опытом работы в США и Франции Василию Зарубину, который специально для этого из Парижа прибыл в Германию в качестве представителя одной из американских кинокомпаний. Именно Зарубин дал Леману новый оперативный псевдоним Брайтенбах.

В мае 1934 года с одобрения кураторов, Леман вступил в НСДАП и в СС; а летом того же года принял участие (правда, «на подхвате») в «Ночи длинных ножей».

В 1936 году Леман был переведён в отдел гестапо, занимавшийся вопросами контрразведывательного обеспечения оборонной промышленности и военного строительства… и вот тут-то он развернулся по полной программе, пользуясь полным невежеством кураторов в том, как на самом деле работал Фюрерштаат.

Леман умело создал у своих заказчиков иллюзию, что он имеет доступ к совершенно секретной информации. На самом деле он был, по сути, всего лишь охранником-кадровиком, которых к этой информации и близко не подпускали.

Поэтому ему пришлось сочинять …, и он оказался таким сказочником, что мог бы заработать куда как больше на шпионских романах, чем на шпионаже… к тому же совершенно легально.

Леман передавал в Москву данные о строительстве подводных лодок, о бронеавтомобилях, сведения о выпуске новых противогазов и производстве синтетического бензина, о структуре германских спецслужб, их кадровом составе, методах работы… и всё это было липой, ибо добыть такую информацию, не засветившись, было нереально (отдел внутренней безопасности работал зер гут).

Всё это время Леман продолжал информировать советскую резидентуру о контрразведывательной деятельности гестапо, что позволило бы советским разведчикам избегать провалов… если бы разведчики существовали и, если бы кураторы НКВД могли передать своим агентам эту информацию.

На самом же деле, в Германии у советской разведки не было никого, кроме группы Харнака, которой передать столь объёмную информацию, как методы работы гестапо было невозможно просто технически.

В Москве очень хотели, чтобы Леман добыл сведения о внедрении агентуры гестапо в коммунистическое подполье и в русские белоэмигрантские круги… только вот эта информация была защищена настолько надёжно, что до неё ему было не добраться никак (принцип need-to-know соблюдался неукоснительно).

Тем не менее, ему удалось настолько «запудрить мозги» своим заказчикам, что его считали исключительно важным агентом. Это вынуждало НКВД постоянно усиливать меры его конспирации и безопасности по связи с ним.

Для него и жены были приготовлены паспорта на чужое имя, разработана подробная схема выезда из Германии в случае провала. После ухудшения состояния здоровья Лемана Зарубину было поручено передать тому крупную сумму денег на лечение у лучших профессоров Германии в клинике Шарите.

Увлечение Лемана бегами позволило создать убедительную легенду выигрыша солидной суммы денег, достаточной для лечения, что позволило предотвратить дальнейшее развитие болезни почек и диабета.

Однако в 1936 году Леман всё же был вызван на допрос в гестапо, где интересовались его связями в советском торговом представительстве. К счастью, оказалось, что речь шла об однофамильце, другом Вильгельме Лемане, которого любовница на почве ревности оклеветала как советского шпиона.

После её ареста и допроса подозрения с настоящего советского агента были сняты. На новый 1937 год в числе четырёх лучших работников гестапо Вилли Леман получил портрет Адольфа Гитлера с автографом в серебряной рамке (ордена в Германии тогда по условиям Версальского договора не существовали).

В 1936 году Лемана назначили начальником отдела контрразведки на военно-промышленных предприятиях Германии. Вместе с группами офицеров он стал регулярно посещать секретные военные заводы.

Вскоре в советскую резидентуру были переданы сведения о закладке на верфях более 70 подводных лодок (липа – лодки собирали из секций), о постановке на конвейер цельнометаллических истребителей, и о строительстве нового завода по производству боевых нервнопаралитических отравляющих веществ.

Всё это было чудовищной липой – особенно последнее. Ибо отравленный ядовитыми газами во время Великой войны, Гитлер категорически запретил производство и применение оных, справедливо опасаясь лютой ответки.

Особую ценность для Москвы представляла копия совершенно секретного доклада «Об организации национальной обороны Германии» … вы можете себе представить, что к документу для высшего руководства рейха допустили кадровика-охранника???

Леманом были переданы описания новых типов самоходных артиллерийских орудий (в реальности был только один), бронетехники, огнемётных танков (не было), миномётов, дальнобойных орудий, а также бронебойных пуль, специальных гранат и твердотопливных ракет для газовых атак.

Леман первым предупредил Москву о начале работ по созданию жидкостных ракет дальнего действия под руководством фон Брауна, сообщил о точном расположении пяти секретных полигонов, где испытывалось новое оружие… и это было тоже липой – о Пенемюнде союзники узнали только в 1943 году.

Несмотря на всю (якобы) важность информации, передаваемой Леманом, позволявшей советскому руководству адекватно оценивать боевую мощь вермахта, в 1937 году сотрудничество Зарубина с агентом осложнилось.

Попавший в Германии под пристальное наблюдение Зарубин вынужден был ограничить контакты с Леманом, а вскоре по приказу из Москвы выехал в США, откуда привёз в Берлин для связи с Брайтенбахом помощницу, молодую американскую журналистку антифашистских взглядов Люси Джейн Букер.

Её умение пользоваться самой современной на тот момент фотографической техникой помогло Леману в изготовлении фотокопий секретных документов.

В этот период Леман смог раздобыть оригиналы нескольких незашифрованных сообщений гестапо и их же зашифрованный текст, что дало возможность Москве, сопоставив документы, получить дешифровальный ключ гестапо.

Леман передал в Москву ключ к шифрам гестапо, используемым в телеграфных («Ферншпрух») и радиосообщениях («Функшпрух») для связи со своими территориальными и закордонными сотрудниками.

Толку от этого было ровно ноль, ибо это была уже безнадёжно устаревшая информация. Гестапо ещё за несколько лет до того перешло на использование шифровальной машины Энигма, код которой вскрыть в СССР так и не смогли.

В 1937 году в СССР начались масштабные репрессии, в ходе которых две трети сотрудников внешней разведки были уничтожены. Справедливости ради, надо отметить, что многие были расстреляны совершенно по делу, ибо вагонами гнали в Центр информацию, сочинённую совместно с агентами (такими как Леман).

Зарубин был вызван в Москву, и, хотя ему удалось избежать репрессий, в Берлин он больше не вернулся. Связь с Леманом продолжал поддерживать срочно переведённый весной 1937 года в Берлин из Парижа сотрудник советской разведки Александр Агаянц.

В это время Леман направил в Москву подробные сведения о структуре и кадровом составе IV управления РСХА (гестапо), деятельности гестапо и абвера (военной разведки), планах и намерениях Гитлера в отношении соседних стран.

И это было чудовищной липой, ибо кадровика-охранника к такой информации никто никогда не подпустил бы. Чтобы её получить, нужно было бы завербовать одновременно Генриха Мюллера и Ханса Остера… и пол-Генштаба вермахта. 

В декабре 1938 года состоялась последняя встреча Агаянца с Леманом, вскоре после неё советский разведчик был госпитализирован в Берлине и скончался во время операции (или был убит).

В начале 1939 года из-за ухудшения отношений Германии с США вернулась на родину Люси Букер. В самой последней шифровке перед её отъездом за океан Леман информировал Москву об усиленной подготовке Германией нападения на Польшу, что было доложено в Москве наркому Берии, курирующему внешнюю разведку, 19 апреля 1939 года, за 5 месяцев до советско-германского пакта о ненападении. Толку опять было ровно ноль – ибо в это время уже шли переговоры о заключении пакта - и Гитлер прямо об сообщал Сталину о плане Вайсс.

Перед предстоящей военной кампанией Германия проводила зачистку от иностранных шпионов (в первую очередь, советских, ибо новоиспечённому союзнику не доверяла от слова совсем). Опасаясь ареста, вынужден был покинуть Берлин и (тогда) нелегал Коротков, после чего Брайтенбах остался без связи.

Что стало для Лемана катастрофой – ибо доход от унаследованной женой гостиницы он… правильно, просаживал на ипподроме. Поэтому в июне 1940 года Леман решился на беспрецедентный и чрезвычайно опасный шаг.

Он опустил в почтовый ящик советского полпредства письмо, адресованное военному атташе или его заместителю. В письме Леман предлагал немедленно восстановить с ним оперативную связь.

Письмо было передано полпредством в Москву, где с ним ознакомился заместитель начальника 5-го отдела (закордонная разведка) НКВД Павел Судоплатов, а подтвердил личность автора чудом уцелевший после репрессий в центральном аппарате Василий Зарубин.

Однако связь была установлена только в сентябре, когда с Леманом встретился вновь направленный в Берлин под видом электротехника советского выставочного павильона вернувшийся в Германию уже с диппаспортом всё тот же Александр Коротков.

Леман настолько умело запудрил мозги кураторам, что ему даже перестали давать конкретные задания - брали всё, что он приносил…  точнее, фабриковал (вопреки распространённым заблуждениям, работающие за деньги агенты обычно так и делают – ибо им плевать на пользу заказчикам от их работы). Проблема в том, что идейных всегда и везде исчезающе мало…

Среди материалов, раздобытых Леманом после восстановления связи, было большое число документов, свидетельствовавших о том, что Германия начала подготовку к войне против СССР.

Брайтенбах передал в Москву информацию о позиционных районах строительства укреплений вдоль границы с СССР, о действиях подразделений абвера на советском направлении, сведения о контингенте и деятельности школ по подготовке разведчиков для заброса в СССР. И опять дичайшая липа – это была чисто военная информация, к которой гестапо на пушечный выстрел не подпускали (военные дела – не дело тайной полиции).

5 апреля 1941 года Брайтенбах сообщил о намеченном вторжении войск Германии в Югославию. Толку от этого тоже было ноль, ибо вторжение началось уже на следующий день и потому подготовиться к нему не было никакой возможности.

Новым связным агента Брайтенбаха в этот период стал молодой сотрудник Иностранного отдела НКВД Борис Николаевич Журавлёв, незадолго до этого окончивший Школу особого назначения НКВД.

Местом встречи обычно была пивная. Секретные документы Леман зашивал в подкладку шляпы, приходил в пивную, где связник ожидал его в похожей шляпе, после чего происходил обмен шляпами. Получив от Лемана материалы, Журавлёв фотографировал их и возвращал до выхода Лемана на службу на следующий день.

Последняя встреча связника Журавлёва с Леманом состоялась вечером 19 июня 1941 года в пивной возле берлинской радиобашни. После начала войны связь советских спецслужб с Леманом была потеряна окончательно.

Помимо Лемана у советской разведки перед войной было ещё несколько менее значимых агентов в Берлине, толку от которых было ещё меньше. В ходе войны связь ни с кем из них не была восстановлена, и Центр не располагал информацией, что с ними вообще произошло.

Мощные рации, которые последний оперативник резидентуры Александр Коротков оставил берлинским агентам, не позволяли им связаться непосредственно с Москвой, а были рассчитаны на промежуточную станцию в Минске. Однако белорусская столица была оккупирована германскими войсками уже 28 июня 1941 года - через шесть дней после начала Операции Барбаросса.

По словам вдовы Лемана Маргарет, однажды декабрьским утром 1942 года Вилли, как обычно, ушёл на работу и домой больше не вернулся. Никаких объяснений исчезновению на службе мужа тогда ей получить не удалось.

В январе 1943 года в служебном вестнике гестапо было опубликовано извещение: «Криминалькомиссар Вилли Леман в декабре 1942 года отдал свою жизнь за фюрера и рейх».

Исходя из известной фразе о ценности пудинга, можно сделать вывод, что толку от деятельности Лемана был чуть менее, чем никакого. Ибо полученная от него информация не позволила даже смягчить (не говоря уже о том, чтобы предотвратить) чудовищной силы удар 22 июня 1941 года, который вызвал самую грандиозную военную катастрофу в истории человечества.

Переданная им информация не оказала никакого влияния на развитие военной техники в СССР. И потому, что военное сотрудничество между СССР и Германией продолжалось до 22 июня 1941 года (СССР закупал в Германии и самолёты, и боевые корабли, и подводные лодки, включая знаменитую «семёрку»), и потому, что хватало трофеев (в той же Испании, например).

Но, в первую очередь, потому что едва ли не подавляющая часть этой информации была высосанной из пальца чистой воды липой…