Станция Великие Луки

Зима выдалась тяжёлая — молчаливая, неподвижная. Серый, забившийся в каждую щель снег лежал на путях уже третий месяц. Он давно перестал быть белым: копоть, масло, грязь — всё оседало на сугробах, превращая их в тяжёлые серые валы.

Узловая станция Великие Луки погрузилась в густую тишину, и это безмолвие лишь изредка нарушал ветер, гудевший в проводах, да колёса вагонов, стучавшие на стыках.

Вдалеке, за облаком едкого пара, медленно тронулся пассажирский поезд. Тяжёлый чёрный паровоз дышал через огромную чугунную грудь — хрипло, как старик, только что поднявшийся с постели. Колёса скрипели на накатанных рельсах, и этот звук растворялся в дыму, накрывавшем станцию мутным, белёсым покрывалом.

На платформах почти никого не осталось. Несколько сутулых фигур в тёмных шинелях стояли неподвижно, словно часть этой угрюмой архитектуры. Пути лежали пустые, тихие; вагонов почти не было — всё разобрали, разогнали, увели на другие ветки. Только стрелки да телеграфные провода, дрожащие от ветра, напоминали, что всё ещё здесь есть жизнь.

Мороз пробирал до костей. Из трубы паровоза валил густой дым, и казалось, он вот-вот опустится на рельсы и сломит их своим весом. Пар растекался по всему пространству станции, скрывая фасады складов, людей, сигнальные мачты — всё, что могло бы выдать присутствие человека.

На платформе стоял дежурный. Он смотрел вслед уходившему поезду, пока тот не растворился в белой мгле, и думал: сколько ещё таких поездов уйдёт, прежде чем хоть один привезёт что-то новое в его жизнь?

Он втянул голову в воротник, поправил фуражку и медленно пошёл к будке. Станция Великие Луки снова погружалась в тишину — тяжёлую, как копоть на снегу.

Ветер прошелестел по проводам — глухо, протяжно, как будто кто-то далеко-далеко звал его по имени. Он остановился на миг, прислушался, но вокруг было пусто. Только пар, медленно оседающий на сугробы, светился под фонарём