Рассказ 2, барона И. фон Мюнхгаузена XV. 2117

Новый спутник Меркурия

Записки из кабачка ««У старого мельника» », город Боденвердер. Из цикла «Невероятные беседы потомка барона Мюнгаузена XV».


Когда ««У старого мельника» » собирались свои, за дальним столиком у камина, можно было услышать такое, от чего у обывателя встали бы дыбом не только волосы, но и кружевной воротник. Но свои молчали и только покручивали усы.

В тот вечер Фридрих фон Мюнхгаузен, правнук великого барона, вошёл, хлопнув дверью так, что с полки свалился маринованный гусак. Вежливо поклонившись всем, он повесил шляпу и попросил Грету, кувшин вина.  Он молча плеснул в кружку себе рейнвейна, выпил, крякнул и сказал:
— Господа, сегодня я расскажу вам историю, как я бежал от терминатора.

За столиком переглянулись. Терминатором в их кругу космолётчиков называли не железного убийцу из дешёвых голографических сериалов, а линию смены дня и ночи на планетах без воздуха. Границу, где тень встречается с адом.

— Дело было на Меркурии, — добавил Фридрих, - я был курсантом стажёром  в службе инспекции Солнца.  Раз в месяц я должен был устанавливать сейсмодатчики на поверхности Меркурия. Все понимающе закивали, хотя никто, до этого ничего не слышал про эту службу..
Он пододвинул к себе кувшин и начал рассказ.

— Я посадил свой планетолёт RQ-4 на равнину Адская Жара, в нескольких километрах от западного края кратера Чехов. Садился я, надо признать, плохо. Потому что, господа, когда фотонный двигатель тормозит над поверхностью планеты, где нет атмосферы, но есть два с половиной радиуса солнечной постоянной, ваш искусственный интеллект начинает заикаться и цитировать Шекспира в надежде, что вы его отключите раньше, чем он расплавится. Я посадил корабль на четыре опоры, вышел через шлюз и сделал глубокий вдох.
В скафандре, разумеется господа.

Меркурий, господа, прекрасен. Если вам нравится смотреть, как мир превращается в сковородку. Над головой — чёрное небо, звёзды без атмосферы колкие, как битое стекло, а солнце там величиной с три ваших головы. Оно не светит, оно смотрит. И оно ждёт.

Планетолёт прочно стоял на ледяной равнине древней, как сама Солнечная система. Я выбрал это место не случайно, - лёд был ровный, прочный. Следуя инструкции, я для страховки намертво привязал планетолёт тросами к каменному пику, который торчал изо льда. Тросы, господа, были из вольфрамового волокна — те самые, что выдерживают вес планетолёта при шестикратной перегрузке. Я закрепил их так, что никакая сила во Вселенной не могла бы их вырвать.

Потом я спустился по небольшому ледяному склону и отошёл от корабля на полтора километра, чтобы поставить сейсмометр. Скользить ногам по льду не давал вмерзший в него реголит. Осколи был похож на сгоревший шлак, но острые, господа, что казалось могли резать титан, как сыр. Я наклонился, забил щуп в лёд, и тут мой наручный пульсар пискнул.

Я посмотрел на экран и понял, что совершил идиотскую ошибку. Господа, вы знаете, что на Меркурии день длится 59 земных суток? И что терминатор — граница света и тьмы — движется со скоростью четыре километра в час? Это скорость пешехода. Самый медленный рассвет в Солнечной системе. И самый смертоносный.

Я, как последний берлинский студент-планетолог, забыл проверить эфемериды.

Солнце всходило. Не надо думать, что это похоже на Землю. Там нет розовых зорь. Есть стена огня, которая выползает из-за горизонта. Температура за спиной, где ещё ночь, — минус сто восемьдесят. А там, откуда выползает край солнца, — плюс четыреста. И между ними — шестьсот градусов разницы на расстоянии вытянутой руки.

Я поднял глаза. Мой корабль стоял на солнце.
Понимаете? Я вышел в ночь, а он стоял уже в свете. Терминатор прошёл через него за те полчаса, пока я ставил сейсмометр. RQ-4 сиял  как наковальня в кузнице. Его корпус, рассчитанный на четыреста градусов, ещё держался, но опоры уже начали светиться вишнёвым светом.

Вы знаете, что на Меркурии нет атмосферы? Лёд там не тает. Он сублимирует. Переходит из твёрдого состояния сразу в газ, минуя жидкость. И когда первые лучи солнца коснулись вершины, лёд начал испаряться. Не капать, а исчезать.  Слой за слоем. Гора под планетолетом стала оседать.

Планетолёт спасло то, что он был  привязан. Когда лёд под ним испарялся, тросы натягивались, удерживая её на месте. Она не падала, он сползал. Я смотрел, как мой корабль медленно, сантиметр за сантиметром, опускается вместе с уровнем льда. И в какой-то момент она оказалась висящим на тросах, привязанным к каменному пику, который теперь торчал из облака сублимированного пара на добрых тридцать метров. RQ-4 висела в тени пика и был в безопасности.

Мне надо было вернуться. Но между мной и кораблём была огненная линия. Не линия, а  нож.

Скафандр у меня, господа, хороший. Он держит минус сто восемьдесят. Он держит плюс сто пятьдесят. Но плюс четыреста он не держит. Это вам не прогулка по Луне.
Я замер. Рассудок, знаете ли, работает на Меркурии быстрее, чем на Земле. Потому что если он работает медленно, вы становитесь куском хрустящего мяса в вакуумной упаковке.

Я посмотрел налево. Терминатор уходил вдаль ровной полосой. Направо — то же самое. Он не обходим. Он, господа, как линия фронта. И он двигался. На меня. Четыре километра в час. Не бегом — прогулочным шагом.

Но я знал, что в трёх километрах к востоку находится тот самый пик, тень от которого только что накрыла мою яхту. И в тот час, когда терминатор подходит к этому пику, тень от него выдаётся далеко вперёд, создавая «залив холода» среди раскалённой равнины.

Я побежал.
Не к кораблю, а вдоль терминатора, на восток, к пику.  Я бежал не по камням. Я бежал по льду. По тому самому леднику, который спускался от горы к равнине. И этот лёд, господа, начал сублимировать.

Представьте себе: вы бежите, а поверхность под вами исчезает. Не проваливается — испаряется. Каждый шаг оставляет след на сантиметр глубже предыдущего. Я бежал, а мои подошвы уходили в лёд, который превращался в пар под моими ногами. Скафандр скользит, реголит, обнажавшийся из-под льда, острый, как битое стекло. Я спотыкался, падал, вставал и снова бежал.
Пульсар показывал: температура слева — минус сто пятьдесят, справа, у самой линии, — уже плюс триста. А температура под ногами... господа, она была плюс двести. Под тонким слоем испаряющегося льда уже были раскалённые камни. Я бежал по сковороде, прикрытой тонкой, как папиросная бумага, ледяной коркой.
Я бежал двадцать минут. Двадцать минут, господа, по исчезающему льду. Я чувствовал, как ледник подо мной становится тоньше. И я знал, что если лёд исчезнет раньше, чем я добегу до тени пика, я останусь на голом камне, на солнце и скафандр продержится ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел понять, что такое настоящая жара.

Я добежал.
Я влетел в тень пика, упал на колени и обернулся. Терминатор, который я обгонял, всё ещё полз по равнине. Но ледник, по которому я бежал, исчез. Полностью. От него осталась только полоса чистых, отполированных паром камня, уходящая вдаль. Если бы я замешкался на минуту, мне было бы не почему бежать.

Я поднял глаза. Надо мной, на высоте тридцати метров, висел мой корабль, привязанный к каменному пику, который торчал из скалы, как палец.

А теперь, господа, задайте вопрос: как я забрался?
У меня не было лестницы. Не было верёвки. Все тросы были наверху, они удерживали планетолёт. Двигатели яхты я не мог включить дистанционно — они были заблокированы, пока открыт шлюз. Я стоял внизу, смотрел на висящую в тридцати метрах яхту и понимал, что если не найду способ подняться, то умру здесь, в тени пика.

Я достал из рюкзака запасной трос и ледоруб. Замахнулся и бросил. Ледоруб обмотался вокруг свисающего троса, зацепился, и вернулся ко мне. У меня в руках оказалась верёвка, ведущая прямо к планетолёту. Я дёрнул —верёвка  держалась крепко.

Я начал подниматься. По скале, господа. По голому меркурианскому камню, покрытому инеем. В скафандре, который весит сорок килограммов. Тридцать метров. Я подтягивался, цеплялся ледорубом за выступы, которых там, в принципе, не было. Но я их создавал. Каждый раз, когда я вонзал ледоруб в камень, я выбивал искры. Искры нагревала камень, он становился хрупким, и я вырубал себе ступеньку. Ступеньку за ступенькой. Медленно. Метр за метром.

Я поднимался двадцать минут. Когда я добрался до корабля, я повис на тросах, тяжело дыша, и посмотрел вниз. Тридцать метров пустоты. Потом я посмотрел на пик, к которому была привязана яхта. Если перерезать тросы, то планетолёт  упадёт. И тут меня осенило.

Я не стал сбрасывать тросы.
Я влез в шлюз, задраил его, включил двигатели. Тросы натянулись. RQ-4 дёрнулся, но не взлетел. Пик держал. Тогда я добавил тяги. Ещё. Ещё. Двигатели выли на полную мощность, планетолёт  трясся, как в лихорадке, а пик... пик, господа, начал поддаваться.

Вы знаете, что на Меркурии гравитация в шесть раз слабее земной? Скала, которая на Земле весила бы тысячу тонн, там весит всего сто шестьдесят. А двигатели RQ-4, если их разогнать до ста восьмидесяти процентов
— простите, этого не может быть?
А вот может, если вы Мюнхгаузен и вам очень нужно, — выдают тягу, достаточную, чтобы оторвать от планеты небольшой холм.
Я дал полный форсаж. RQ  взревел, тросы запели, как струны, и скала... скала дрогнула. Треснула по основанию. И медленно, величественно, как айсберг, отрывающийся от ледника, начала подниматься вверх вместе с планетолётом.

Я взлетел, господа, таща за собой на тросах каменный пик. Тридцать метров скалы, вырванной из кратера Чехов. Она болталась сзади, как нелепый хвост, поднимая облако реголита и сублимированного пара. Я выводил RQ-4 на орбиту, а за мной, на вольфрамовых тросах, летел кусок Меркурия.
На орбите я вышел в открытый космос и отвязал тросы. Упёрся спиной в свой корабль и ногами оттолкнул скалу. Пик остался висеть в невесомости. Я развернул планетолет, и последний раз посмотрел в иллюминатор. Утёс висел и медленно вращался вокруг своей оси, на высоте трёхсот километров. Внизу, в кратере Чехов, cсверкала свежая рана — место, где скала была вырвана с корнем. А на орбите появился новый спутник Меркурия, тридцать метров камня, льда и вольфрамовых тросов.

— И сколько же он там продержится? — спросил фон дер Хайде. — Атмосферы нет, сопротивление нулевое. Он может висеть там тысячи лет.
— А может и не висеть, — усмехнулся Мюнхгаузен. — Я же говорю: я подарил Меркурию луну. Будет у планеты хоть какая-то компания. Астрономы потом будут ломать голову, откуда взялся этот странный объект. Вольфрамовые тросы, следы ледорубов на камне... Я им, конечно, расскажу, но они не поверят.

Он откинулся на спинку стула, подкрутил обгоревший ус и добавил:
— А кто-то насчёт истории с конём на колокольне всё ещё сомневаетесь? Зря. Просто на Меркурии, господа, вместо снега  был лёд, а вместо весеннего утра — стена огня. А закон один: если опора уходит из-под ног, нужно, чтобы она уходила туда, куда тебе надо. Прапрадед ждал, пока снег растает. А я не ждал, я убегал от терминатора, по испаряющемуся льду. Это, господа, я считаю, развитие семейной традиции, её космический апогей.

— И сколько же километров ты намотал по Меркурию? — спросил старый барон фон Глейхен.
— Два с половиной. Вдоль терминатора.
— А почему, — спросил фон Глейхен, — ты просто не подождал, пока терминатор сделает полный круг и яхта снова окажется в тени? Это же Меркурий. 59 суток — и всё само вернулось бы.
Мюнгаузен посмотрел на него с укоризной.
— Потому, — сказал он, — что у меня в яхте оставалась распечатанная бутылка рейнвейна '47 года. Ждать 59 суток, когда она превратится в компот? Нет, господа. На то мы и Мюнхгаузены, чтобы не ждать, а бежать.
Фон Глейхен, который не верил никому, крякнул и спросил:
— А бутылка? Та самая, '47 года?
— Цела, — улыбнулся барон. — Я её выпил на орбите, глядя на свой новый спутник, и сохранил на память. Вино, господа, было терпкое, как меркурианский закат. А скала всё ещё там на орбите. Если не верите, смотрите в телескопы. Это, господа, мой вам подарок, а не только Меркурию — всей астрономии.
Мюнгаузен встал, взял шляпу, вежливо поклонился всем и вышел, хлопнув дверью так, что гусак на полке, вздрогнул, но не упал.

Постскриптум  — через несколько лет астрономы действительно обнаружили объект вращающийся вокруг Меркурия и дали ему имя то ли «Фридрих», то ли «Мюнхгаузен».