Принцип подобия

У него была теория, что любое отрицание - суть фундамент для построения своего дома. Что у каждого есть что-то, что он презирает душой, не выносит существом и готов обесценить каждую минуту. На чём и стоит.

Что мозг так устроен: для высвобождения каналов связи с целью циркуляции по ним нужной информации блокируется "ненужная". Мешающая конкретному индивидууму реализовывать конкретную программу на земле.

Что для любви обязательно нужна ненависть, как якорь, который держит твой корабль у причала и, одновременно, палящее солнце, в нужный момент нагревающее до невозможности не отправиться в путь.

Он не мог выстроить аргументированную цепочку, но обрывочные мысли были весьма интересны.


Первая. Очевидная любому доисторическому психологу, что выбор профессии основан на нервических установках.

Вторая. Провокационная, что умение мыслить по подобию - штука совершенного недоступная текущему уровню развития цивилизации. Что ошибочно думать, будто любая смежная область с точки зрения необходимости приложения ума такой же структуры будет доступна этой самой структуре.
Что если кто-то способен с большой скоростью вычислять причинно-следственные связи и закономерности чего-либо по роду своей деятельности – он не обязательно проявит талант, а точнее, у него просто не останется этого таланта на игру в шахматы или преферанс. И наоборот.

И Третья. Избитая отсутствием парадоксальности, что мозг надо уметь отключать вовремя. Что дураки, которые самые умные в практическом смысле люди, и делают ежедневно.


Вот взять хотя бы музыку.

Одному нужно не любить рок, чтобы не посягнуть на интимность латино, звучащего в нём с детства и призывающего стать лучшим исполнителем в неродной для стиля стране.

Другому показано презрение к попсе, чтобы не снижалась планка (результат классического образования), а, на самом деле, не иссякали силы в поисках полифонического звучания.

Третьему достаточно предпочесть поэзию, чтобы советской эстрады хватало для полного восполнения душевных потерь. Чтобы она никогда не воспринималась попсой – но роком: по содержанию.

При этом сам он, любя музыку очень даже тяжёлую, совершенно не обижался на Галину Вишневскую, когда она отказывалась спускаться ниже уровня своего гениального мужа с резюме, что это я не могу слушать. Он прямо чувствовал, почему и как именно она не может. И очень её понимал.


Такие были у него мысли - с которыми, как вы понимаете, почти невозможно найти женщину, способную придать им форму.

Но он хотя бы пытался.


Сетевые знакомства - это, конечно, то ещё издевательство. Продвинуто неодинокие вокруг настаивали: психически здоровый мужчина и не шлюха никогда и ни за что не будет висеть на сайте.

Ему потребовалось время смириться, что он, разумеется, шлюха (столько бывших), чтобы начать переписку сразу с тремя девушками.


С первой они обсуждали уроки сольфеджио и незабываемую эротику музыкальных диктантов.

Но через неделю после полного согласия с тем, что самый душещипательный этюд Лёшгорна, это, конечно же, «Фа диез минор», а сразу за ним можно поместить №10, она объявила, что кино, всё же, выше музыки. Резюмировав при этом, что кроме Тарантино режиссёров на свете нет.

Удар какой. То, что он не стал искать её категоричности такого же понимания, как нашёл для знаменитой оперной певицы.

А почему, кстати, не стал?

Может, из-за цвета волос. Хотелось кого-то в диапазоне русости, а фанатка Квентина была рыжухой, да ещё каре, а не зеленоглазой.
А может потому, что он считал Скорсезе единственным в киноискусстве борцом со злом, а Тарантино - его главным и страшным антагонистом.

Но битва с настоящей классикой была проиграна.

Не им, конечно. Нилом Даймондом.


Со второй девушкой у него даже было несколько свиданий в офф-лайн.

Почти на каждом он вынужден был оценивать рецензии на очередной "крутой западный сериал", "с по-настоящему", спасибо и на том, "продуманным сценарием".

И несмотря на некоторый период отсутствия музыки, всё шло очень неплохо.
 
И могло бы идти и дальше, если б он не показал своего испуга перед затягиванием данного периода, а она не ответила, что, не обижайся конечно, но тяжёлый рок слушают люди с психическим отклонением: есть серьёзные исследования на эту тему. Не даром уравновешенный Марк Уолберг (на нём настоящая собеседница была помешана не меньше, чем прошлая на режиссёре-троечнике) в конце известной картины, в которой играет рок-звезду, саму музыку в титрах посылает далеко и надолго.

Человеку, который только вот только согласился с предыдущей негативной характеристикой себя, было не до принятия следующей.

И потому он заблокировал шатенку с синими глазами и профессией кинокритика и в очень недобром состоянии вернулся к общению с белёсой русалкой - щекастой, как Алёнка с шоколадки - пригласив её в Теремок.

От Теремка сударыня отказалась, предложив пойти в её родное кафе с мелодичным названием «Il Mio posto». Он послушно согласился: настолько неагрессивным был её переворот, - но собственный накал не растерял.
Только бы не кино.
Кина с него хватит.


- Вообще-то, женщин правильно называют дурами - шестой шот был закономерно востребованнее предыдущих пяти - вы не умеете видеть картину целиком. Вы видите детали – и не умеете складывать их в картину. А если сложили, они выпирают всё равно.

Алёна уже второй час сосредотачивалась понять, срыв ли это примитивный у её в обычной жизни вдумчивого собеседника - или перманентное состояние. Даже соломку в мохито изжевала.

- Не, некоторые исключения имеют. Вот у нас на работе финансист Дуся. Нет, ты не верно подумала, она не Дульсинея, просто фамилия такая - Дуся. Так там совсем мужской мозг такой. Почти совсем мужской. Она мне за обедом говорит: ты, Илья, красивый. Нестандартный, но красивый. Но смотреть в твои глаза дольше пяти секунд не нужно – красота пугать начинает. – Умная женщина, конечно, хотя и злая. На самом деле, все умные женщины злые умом, а неумные – душой.

- Тебе про меня хоть что-нибудь интересно?

- Что-нибудь интересно про всякого. Потому что что-нибудь во всяком всегда часть тебя.

- Ну может во мне нет ни единой части тебя. По крайней мере, пока.

- Хорошая шутка. Смелая. Ты, наверное, не очень глупая женщина. А толстая, потому что красота твоя для глупых была непереносимой. Лопала сладкое, чтобы заесть вину. И теперь вот Сударыня, кормилица. Не конкурентка, но мать.

- Ты больше не пей сегодня. Тошнить и так будет. Очень скоро.

- Я вот думаю, музыка, музыка - она повсюду. Во всех нас. Я раздражаю, потому что джаз-рок - он не для всех, только для честных. А честных людей не бывает.

- А я кино люблю. Но у меня с музыкой сложно. Училась когда-то. И слышу чересчур - боюсь даже врагов себе нажить, если буду говорить о том, что слышу. У меня, наверное, синдром Лозы.

- Синдром лозы… О. Синдром Лозы. Подожди, давай запишу.

- Я Шьямалана люблю. Он, пожалуй, самый добрый режиссёр из массово известных.

- Шьямалан добрый? И кого он добрит. И, главное, с кем? Не, ну не злой конечно. Не злой… Просто эго «я талантливый» его побеждает. Ну ты не поймёшь - подумаешь, что я злой. А я не злой. Просто вижу, понимаю. Понимаешь. Вижу детали, ускользающие. Вот скажем, этот фильм, этот, где ловили маньяка - последний, понимаешь, то есть помнишь. Да, семья – это, конечно, главное. Озеро. А лучше о семье никто, кроме Брэдбери, не сказал. Литература разве не выше? Хотя да, ты права. Даже Герберт наш Уэллс не справлялся, не справился сам. Помощь понадобилась. Голливуда, ха.

Он почувствовал обещанный приступ тошноты. Надо валить. Валить надо быстрее. Туалет тут, как в лучших ресторанах. А говорят: Гольяново, преступный район. Нашим бы забегаловкам такие преступления.

- После Спилберга нам уже не будет везти на добрых режиссёров, - кинул он кредитную карточку на стол, уверенный, что Алёна заблокирует его в течение максимум получаса, а скроется минут за семь. Потому что это обоснованно.


Но у Алёны не было столь радикальных философских убеждений.

С самого начала знакомства она загадала так: если этот кататоник с сайта смотрел "Войну миров" больше одного раза – не дать ему шанс будет глупо.

И пусть её личный эксперимент, в котором все, кто любил этот фильм - бесконечно заботились о своей семье, а все, кто не понимал его Силы, то есть считал слабым - жили, в основном, для себя, воспринимая друзей, домочадцев, коллег и подчинённых как трамплин, диван, подушку, или, что хуже, досадную помеху звучанию своего ненаглядного "Я" – был ненаучным, ибо случайным.

То, что любое принятие – суть неприятие обратного, эффект первого только увеличило.