Чернобыль

Последнее время мне всё чаще говорят, что я скатываюсь в чернуху. В безрадостное уныние… как будто уныние бывает иным. И тут же добавляют, что злоупотребляю подражанием. Красивое сочетание. Им, значит, можно, а мне… Так и вижу довольное назидание своевременных лиц. Описали, успели… Но ведь жизнь продолжается и другой у нас нет.
А между тем, литература, да и всецело искусство, не просто вторично по отношению к действительности… Оно буквально вытекает из набивших оскомину ежедневных рассветов. Петухи, будильники, заводские гудки… На завтрак картошка, на вечер - жена. В антракте мороженое.
Серые будни вовсе не серы. Они просто… привычны. И даже более: они - оптимальны. Все знают - волки дёргают крайних. И мы неосознанно тянемся поближе к серёдке. Даже в мирное время шаг влево, шаг вправо - карается порицанием. Кричать, руками махать… всё бесполезно. Инерция? Стереотипы? Привычки? И оголтелая вера в светлое будущее. Забрать её – как табурет из-под ног вышибить. Болтайся в петле – хватайся за воздух.

Войну Семыкин не застал – не успел. И судьбу свою с армией связал по каким-то иным сугубо личным причинам. Сперва рядовым, хрен пинал, потом подучился и в рост. То на манёврах инициативу проявит, то за столом подшустрит. В общем, начальство таких примечало. К тридцати пяти уже подполковник. Вот-вот полковника обмывать… впрочем, история не об этом.
Страна наша всю жизнь зубки точила. В те годы особенно. Карибский кризис в разгаре, а это даже сейчас, спустя столько лет, всё равно не смешно. У начальства в голове бесконечные стрельбы, а ракетный полигон на всю Родину как будто один. В итоге, уехал Семыкин за своим повышением аж в Казахстан.
На долго уехал. Сам думал, что на полгода, а вернулся с двумя чемоданами, женой и озорным мальчуганом.
Она в девичестве Гульназ Валиханова. Для нас же просто - Гулька полковница. Смешливая баба была, беззаботная… Ещё бы, они ведь в воен-городке сразу трёшку пробили. По тем временам – невероятная редкость. Обустроились, на довольствие встали. Сынишку в садик пристроили. Даже телевизор купили. Громоздкий такой, квадратный. Енисей-3 назывался. Впрочем, это только со слухов. Сама-то я у них не бывала.
В общем, все вокруг обзавидовались, а между тем в семье пошли неприятности, о которых мы узнали лишь через год.
Началось всё, как оно и бывает, с простой ерунды – с паршивого волоска на рубашке. Аккуратно завязанный вокруг третьей пуговицы. Гулька его оборвёт, а тот через неделю опять. И догадаться, откуда ноги растут, университетов кончать не обязательно.
Свободных баб в гарнизоне раз два и обчёлся, но скандал поднимать остереглась. Решила, пусть идет, как идёт. Может позориться не захотела, а может устраивало… Вот только обида, она как вода: сочится по капельке, но когда через край…
Им бы дома всё обсудить, глядишь и уладили, разрулили по свойски… Так ведь нет, надо в крайности - подняла вопрос на парткоме.
Муж вечером со службы вернулся: «Дура! что ты наделала?! Беги, забирай заявление. Сама без работы, меня разжалуют, на что сына растить?»
Задёргалась, смекнула, что хватанула с излишком, да поздно. «Офицер – всем пример». И в глазах государства Семыкин стал, чуть ли не изменником родины.
Понизили до майора, спихнули под Тынду.
Гульназ никуда не поехала. После развода могла вернуться к родителям, но не решилась. Предпочла остаться при части. Конечно уже не в трёшке, а в общежитии... Работать пошла - путевой обходчицей в местном депо.
Несколько лет Семыкин писал, перечислял алименты, присылал мёд и всякие безделушки. Потом перестал. А через какое-то время пропала и Гульназ. Труп её нашли уже по весне, когда сошёл снег. В оранжевой полинялой жилетке с поржавевшим ключом на тридцать два.
Иногда поговаривают - её волки успели распробовать. Врут. Волков в наших краях никогда не было.

Здесь, хочешь не хочешь, а приходится искать общий язык. Какие-то ценности для нулевого контакта. Все знают: писатель должен быть проще и ближе к народу. Этаким зеркалом. Но вот парадокс… Не готов ещё человек согласиться с собственным обликом. До того не готов, что предпочитает солгать и, прежде всего, конечно, себе.
Недельный запой называем досугом, слюнявую похоть – романтикой чувств, а грызня из-за денег – осуществленье мечтаний. Может хоть женщины… нет, всё то же самое. Только с истерикой и откормленным задом. Гадить и жрать; до хрипоты, до визга тянуть одеяло… и всё равно представлять себя розовой кисой. Сексуальной пушинкой на облачке грёз.
Каким образом тяга к прекрасному ухитряется соседствовать с животной агрессией – та ещё тема. И лень, и гордыня, и банальная жадность… Это моё! Но, сегодняшний день ушёл в никуда и виною тому… нет, только не мы. Кому-кому, а себе мы простим, что угодно. Даже мечты, которые обречены остаться мечтами.

- Тётя Зина идёт, - шепчет Витька, и детвора набивает головы в заборную щель. Штакетник скрипит, провисает на подгнивших столбах… Ребятишки в тайне надеются, что вот-вот и не выдержит.
- Запеканка будет. С сиропом, - лыбится Колька, когда повариха скрывается за гаражами. Можно уже не выделываться и остаток прогулки проходит в нешуточных спорах за лучшее блюдо.
Зинаида Огальская – женщина с опытом. Родилась в семье моряка, выросла в доме шахтёра. Покончив с образованием, устроилась в техникум. Без специальности – просто в столовку. Полы мыла, картошку грузила. Горячая как пирожок, за пару лет доросла до плиты.
Потом был какой-то конфликт и увольнение. Всё тихой сапой, но поговаривали, они там мужика не смогли поделить. Математика Моше Друбича. Тот ещё был… предприниматель.
После техникума Огальская кулинарного профиля не оставила. Пару лет покрутилась по привокзальным кафе, немного на хлебозаводе. Даже шашлыком торговала, благо бойкий характер располагал. Но осела в детдоме.
Бывшее здание военного госпиталя. Облупившиеся батареи, забитые ватой фрамуги. Вечно сырой подвал с запахом псины и дохлыми крысами. Половину закрыли под склад, половину - выдали беспризорникам. Ленточку резать Сам приезжал. Справился.
Зарплаты так себе, зато никаких сюрпризов. Опять же, обрезки, помои… Поросят держать – милое дело. Да и детей Зинаида любила. Наверно. Своих завести не случилось, вот и тянулась к доверчивым глазкам. А те, как могли, отвечали взаимностью.
В общем, нормальная жизнь, не хуже соседской. Вот только детей Зинаида хотела своих. Чтобы дома, чтобы варежки штопать да дневник проверять. Хотела, но не могла. Ушла молодость, ушла красота, ушла талия… Поезд ушёл. Полустанок остался.
Тыркалась-тыркалась, а потом возьми да приди в канцелярию, мол, так и так – хочу взять себе Оленьку из третьей группы.
Администрация только рты пораскрыла. За столько лет ни одного усыновления, а тут свой же сотрудник проявил долгожданную инициативу. Просто праздник какой-то.
Откладывать нечего – побежали бумажки готовить. Фамилия, имя… Кто будет отцом? А отца-то и нет.
Задумались, почесали в затылках… Как же вы, Зинаида, одна с этим справитесь?
Та улыбается, мол, дело привычное. С целым детдомом справляюсь и ничего.
Ладно, допустим, а зарплата у вас?..
Спросили словно с упрёком. Словно не при делах. Словно не сами назначили.
Потом вкрадчиво сожалели, обещали заняться вопросом. Провожали, подавали выпадавший платок.
На следующий день повариха набросала в чан с детским компотом бледных поганок.

И всё это делаем мы. Мы – с большой буквы. Вчера, завтра, прямо сейчас… Больше-то некому. Но при этом никогда не видим в неугодном герое себя, хотя с лёгкостью допускаем существование именно такого, но абстрактного персонажа. Более того, чуток поразмыслив, запросто подберём подходящего человека среди знакомых. Среди друзей? Среди родных? Их-то мы знаем, и это знание неумолимо пополняет список отрицательных черт.
Забавно, что себя-то мы должны знать лучше всего… Но где? Где этот злосчастный прейскурант самобичевания? Увы, система не может влиять на себя изнутри. Не может видеть, не может оценивать. Инстинкт самосохранения на столько силён, что проще переделать весь мир.
По образу и подобию… Отнюдь. Вовсе нет. Ни в коем случае! Благодать так уязвима, так субъективна, так относительна. Не надо зеркал! Мы ещё не готовы. Мы только пожмём плечами и отмахнёмся.

В следующей истории города и имена героев пришлось изменить. Не по какой-то конкретной причине, но, как говорится, «во избежание». Тем более что люди живут и здравствуют, а смысл от перестановки всё равно не изменится.
Пётр Сычкин молодой выпускник МГУ получил долгожданный диплом весной девяносто четвёртого. Страна только оправилась после путча: хот-доги, Макдоналдсы, на ВДНХ электроника россыпью. Уже не в диковинку, но ещё непривычно.
Строить жизнь по специальности тогда казалось ниже достоинства. Будущее виделось в борьбе, а это обязывало загребать против течения.
Таким бывшего студента встретил начинающий и уже дважды неудавшийся депутат Маренков. Встретил абсолютно случайно и утянул в подмосковный Подольск раскачивать очередную бронебойную компанию имени себя любимого.
Компания удалась, депутат занял положенный пост, Сычкин приткнулся к районной газете. Штатный корреспондент с перспективой редакторства плюс чаевые за продвижение новой власти. В общем, на жизнь хватало, вот только жильё…
Жил он тогда с родителями, где-то на южной окраине столицы. Полтора часа до работы, полтора обратно. Даже при свободном графике расклад неприятный. Порывался уйти – не получалось. Всякий раз Маренков находил соответствующие слова и… В общем, на то он и депутат, чтобы слова находить.
После второй избирательной компании приятель сильно поднялся. По-прежнему депутат, но уже с позолотой. Сычкину тоже чего-то там перепало. Жигули купил, галстук, новый компьютер. Перестал отпугивать контингент обвисшими брюками и, не теряя момента, женился. Всё-таки штатный корреспондент с перспективой редакторства.
Она из Подольска. Там и жила, там и работала. Кем именно работала, врать не буду – не знаю. А жила с матушкой в однокомнатной, куда Пётр и прописался.
Здесь предвижу неизбежный упрёк, но, просто поверьте, это действительно был единственный вариант.
Приблизительно через год у молодых родился ребёнок. Очаровательная малышка, назвали Илоной. Маренков лично приехал поздравить: подогнал упаковку подгузников и абонемент на домашние матчи футбольной команды. Говорил про грядущие выборы, видел себя губернатором. Хвалил. Обещал. Жаловался на нелёгкое время.
На той компании Сычкин серьёзно просел. Борьба была жёсткой с компроматом с запугиванием. Какие-то люди звонили. По телефону - нестрашно. А в дверь – неприятно. Закончилось всё инфарктом у тёщи.
Старуху спасли, но перспектив не гарантировали. Пару раз намекнули… Впрочем, это и так все понимали.
Взойдя на новый пост, Маренков на какое-то время словно пропал. Злые языки пророчили худшее и, похоже, губернатор действительно где-то отлёживался. Вернулся мрачным, молчаливым, пустым. Два Мерседеса охраны.
Сычкин всё понимал, но ожидать божьей милости больше не мог. Больная тёща, жена, ребёнок, однушка… Вспомнил, что его приглашали в Москву редактором какого-то «глянца». Созвонился, договорился, в тот же день написал заявление. А рано утром звонок - на ковёр к губернатору.
Домой вернулся только под вечер. Пьяный как никогда и какой-то шальной. На вопросы жены долго дёргал плечами. Знаешь, любимая, он мне сказал, что мне нельзя уходить. Хорошо так сказал – пришлось согласиться. Говорил, что не знал… Говорил, что поможет... Не поверишь, обещал бесплатное место на кладбище, для твоей мамы.

- Ты же знаешь, что неправа, - парировал он, тыча сигаретой в лицо. – Зачем нам всё это? Поднимаешь грязь, которая и так каждый день. В руках, в ушах, перед глазами… Нытьё исполнять и моя жена может. Хорошо ещё, что в политику не упёрлась.
Отчаянно хотелось возразить, но я промолчала. Спорить с читателем… ничего бессмысленней придумать нельзя.
- Ты лучше для души напиши. Чтобы в ней радость такая и это, ну… благоденствие. Чтобы *непечатное слово* музыка, чтобы любовь. Собака и та понимает, а ты… Ты же знаешь, как оно делается. Так чтобы э-эх!.. И про огурцы. А то, что сейчас…
И он ушёл, обложив матом и меня, и редакцию, и вообще всю страну. Ушел, хлопнув дверью, а я уселась писать что-нибудь «э-эх!» И обязательно, непременно про огурцы. Кушать-то хочется.