Гимны

В Средневековье гимны были популярным литературным жанром. Тогдашние люди верили, что Господу приятно выслушивать их, так же, как приятно выслушивать восхваления себе земному царю. В наше время гимнами славятся государства, учреждения, организации. Личностные гимнографические песнопения, звучащие в церкви, воспринимаются как архаика.
Такое их восприятие свойственно не одним атеистам, но и самим верующим христианам, хотя последние не всегда готовы в этом признаться.
Отношение к гимнам менялось по мере угасания веры. В 18 веке они исполнялись уже не столько как искренние изъявления чувств, сколько по сохраняющейся традиции. В образованном сословии возобладала деистическая интуиция: даже если Бог есть, Он в земные дела не вмешивается. Обеспокоенная коррозией благочестия, Церковь решила остатки веры законсервировать, нарядив её в декоративную пышность. Девятнадцатый век пышные декорации с веры совлёк и отправил её доживать в крестьянские избы. Храмовая позолота, в том числе и словесная, для большинства окончательно превратилась в формальную этикетность. Раз Бог ни при чём и колесо жизни вращается само по себе, то и земные владыки – всего лишь винтики-шестерёнки в приводном механизме; поэтически славословить элиту сделалось чем-то постыдным. Правда, в двадцатом веке случился гимнографический рецидив, но его карикатурная пародийность (Богу был уподоблен выдуманный немецким евреем вселенский пролетарский кулак) только усилила отвращение к личностному гимнославию. После развенчания культов псевдопролетарских вождей русские люди уверились: гимны славимых развращают, а исполняющих их унижают. На этом фоне гимны личному Богу и святым праведникам Его ныне воспринимаются как стилистический диссонанс с живой жизнью. Церковь в сознании большинства превратилась в музей восемнадцатого столетия, чья экспозиция имитирует расцвет барокко и классицизма.
Даже намёки на то, чтобы как-то осовременить церковный стиль, оживить излияния молитвенных чувств, приспособив их под более адекватные для нашего времени формы изъявления благодарности, трактуются охранителями законсервированной декоративности как посягательство на устои христианской религии. Для них это было бы равнозначно её осквернению. Европа пошла по такому пути и посмотрите, в какую пошлость, в какой разврат она погрузилась, - таков их убийственный аргумент.  То, что барокко и классицизм – европейские стили, выводится ими за скобки. Получается: мы, защищая православное богослужение, охраняем Европу 18 столетия от Европы новейшего времени. Чем они принципиально отличаются одна от другой – этим вопросом мы почему-то не задаёмся. На самом деле бубнёж из невнятной словесной пышности, бравурные марши и маньеристские завывания дьяконов под видом специфически православного молитвословия – это типологически та же самая барочно-классицистская питательная среда, из которой обильно произросла современная европейская массовая культура. Неудивительно, что она терпима к той пошлости, которая лавиной захлестнула чаты православных приходов (место, где ведут себя более-менее естественным образом) и, наоборот, отторгает честную, подлинно самобытную русскую реалистическую немассовую культуру.   
Пушкинский «Пророк» - это именно по-русски высокий стиль православной литературы, в отличие от пропитанных униатским духом зубодробительных сочинений Полоцкого, Прокоповича, Стефана Яворского. В этом стихотворении наш великий поэт-реалист не использовал ни одной разговорной лексической единицы, но при этом звучит оно вполне современно и по смыслу доступно даже для отроков, чего не скажешь об оглашаемых под сводами храмов канонах-акафистах в переводах ревнителей пышного благочестия. Почему для нас архаичные, неудобоусваиваемые, не дающие простора для творческой интерпретации стили оказались дороже возрождающего и развивающего средневековую православную иконичность пушкинского реализма?
Екатерина Великая придворных сановников, заслуживавших наказания за допущенные провинности, заставляла декламировать наизусть тексты барочных авторов. Выучить такой текст, где смысл почти не проглядывал за словесными выкрутасами, было сродни пыточному истязанию. Неужели нас тоже за что-то наказывают?