Соловьиный сад

Я давно мечтал приобрести сборник рассказов «Соловьиный сад» Николая Познякова и оказался в квартире его владельца не только благодаря бескорыстной любви к литературе, но и по причине вовлечённости в немногочисленную страту коллекционеров, объединённую деятельным интересом к экслибрисам и антикварным книгам. Наверное, я был самым молодым в постоянно истончавшейся группе собирателей редких изданий, хотя пора моей юности была уже далеко в прошлом. Вообще-то, в библиофильской среде возраст значения не имеет: в ней все равны друг перед другом как в монашеском ордене, и даже количество и качество книг в личных библиотеках не берётся в расчёт и никого не разделяет. Наверное, потому, что все служат одной и той же Прекрасной Даме – Премудрой Софии.
Сборник Познякова «Соловьиный сад и другие рассказы» был издан в 1900 году в типографии моего однофамильца, а, скорее всего, родственника по отцовской линии. Я собирал все книги, отпечатанные в типографии М. Меркушева, и имел твёрдое намерение выменять эту книгу или купить. В силу определённых обстоятельств отец ни разу не касался темы генеалогического древа, по-видимому, наложив на неё безусловное табу. Однако тогда, когда уже не осталось никого из тех, у кого можно было бы о чём-нибудь спросить, у меня нашлось немало косвенных подтверждений нашей родственной связи с хозяином типографии на Невском, Михаилом Лонгвиновичем, моим возможным двоюродным прадедом.
Кроме того, меня, да и обладателя заветного томика «Соловьиного сада», роднила с автором сборника страсть к книжным раритетам, поскольку Николай Позняков был известен как выдающийся библиограф и видный библиофил. Он так любил свои книги, что отписал им своеобразную «охранную грамоту», снабдив экслибрисом со словами: «Эта книга украдена у Н.И. Познякова». Такая фраза впоследствии серьёзно озадачила простодушных наследников, не разделявших увлечения своего родственника и пожелавших поскорее избавиться от библиотеки Николая Ивановича. И, как нередко случается с нерадивыми благоприобретателями, наследники не отнеслись должным образом к памяти прежнего владельца и всё напутали, снабдив каждую книгу, предназначенную для продажи, пометкой для покупателей: «После смерти Н.И. Позднякова продана», – ошибочно добавив к фамилии Познякова лишнюю букву «д».
А надо заметить, что имеющийся в библиотеке моего товарища по увлечению экземпляр «Соловьиного сада» был авторский, с охранительным экслибрисом Познякова и циничным штемпелем его наследников, что, бесспорно, удваивало мой интерес к книге.
Хозяин квартиры, в противоположность мне, был самым старшим из тех, кто приходил на наши библиофильские посиделки. Мой визит, разумеется, был заранее согласован, однако, похоже, меня здесь совсем не ждали. Ещё раз осведомившись о цели моего посещения, хозяин проводил меня в гостиную, а сам удалился в свой кабинет и, по-видимому, позабыл о моём присутствии.
Мне же не оставалось ничего другого, как только ждать, заняв себя изучением интерьера и ознакомлением с полками книг, пестрящих буквенными узорными надписями на кожаных корешках.
Все три окна комнаты, в которой я оказался, выходили на Садовую. Отсюда хорошо просматривалась площадь Тургенева и большая часть Покровского сквера, где на конечной станции отдыхали трамваи. Дальше взгляд тонул в строгой геометрии внутренних дворов и улиц, а также в мозаике разноцветных крыш, украшенных изящными башенками и архаичными печными трубами. Несмотря на фактически городской центр, тут было удивительно тихо, и звенящие трели начинавших свой маршрут трамваев, лишний раз подчёркивали эту пронзительную уличную тишину.
Антикварные книги, которые занимали в гостиной всё подходящее для них свободное пространство, органически вписывались в среду старой петербургской квартиры и, казалось, вели непрестанный диалог со сверстниками снаружи – домами из обозреваемой отсюда городской панорамы.
Я давно приметил, что если в доме присутствуют книги, то там невозможно почувствовать одиночество или испытать ощущение оставленности, поскольку за крышками книжных переплётов странным образом пребывают люди, которые давно приготовлялись к встрече и желали поделиться с тобой чем-то особенным, возможно, лучшим, что им в когда-то открылось. Поэтому тогда, когда мне случается оказаться перед книжными полками, я внутренним слухом улавливаю разноголосую перекличку нетерпеливых авторов, и эта разноголосица не позволяет мне сделать осмысленный выбор. Перед таким напором я теряюсь в своих предпочтениях и послушно доверяюсь Случаю, обычно всезнающему и расторопному. С книгами собственной библиотеки всё обстоит иначе. С ними у меня давно уже установились тесные дружеские отношения, и у моих книжных полок стоит благоговейная тишина – ведь с хорошими друзьями удобно и помолчать. Здесь же находилось слишком много книг, которые были мне неизвестны, и они, перекрикивая прочих, старались привлечь внимание нежданного гостя, а гости, насколько я понял, случались тут достаточно редко.
«Хочешь взглянуть на экслибрис Познякова? – важно заявила мне одна небольшая книжица. – Имеем при себе как экслибрис, так и беззаконный штемпель наследников. И, кроме того, мы немало обязаны былой популярностью лично Познякову Николаю Ивановичу и премного ему благодарны».
Упоминание себя во множественном числе меня нисколько не смутило: всё-таки книга была написана последним царским губернатором Яковом Георгиевичем Гололобовым, а отпечатана в 1886 году в небезызвестной типографии Ивана Сытина. На корешке негодующие слова о краже отсутствовали, зато внутри книги – оба штемпеля сосуществовали рядом. Издательство «Посредник», подготовившее книгу к печати, действительно пользовалось вниманием Николая Ивановича, и он посвятил его работе немало критических статей. Нашлись в них и добрые слова о повести Якова Гололобова, где повествование будущего губернатора было определено как «недурной психологический этюд».
Только самого Познякова критика совсем не жаловала. Если к пренебрежительному отношению творческой среды добавить ещё и личное неблагополучие Николая Ивановича, то даже сложно себе представить, какова у него должна была быть воля к созиданию, чтобы он на все свои занятия находил время. Можно лишь изумляться, откуда при таких удручающих бытовых обстоятельствах у Познякова возникало стремление браться за перо, и каким-таким образом ему удавалось находить средства для пополнения домашней библиотеки. Впрочем, и Гололобова тоже нельзя отнести к избранникам Фортуны, несмотря на зыбкую популярность его повести «Вор». Человеком Яков Георгиевич был конфликтным, не принимавшим чужих мнений и, скорее всего, глубоко несчастным. Хотя, если присмотреться к личностям и судьбам тех, кто сейчас выстроился передо мною, поблёскивая золотом фамилий на кожаных переплётах, то немного найдётся тех, кто жил и творил «благодаря», а не «вопреки» всем препятствиям и сложностям, которые с лихвой преподносила им жизнь. Сразу же на память приходил Пушкин с Есениным, чья созидательная деятельность была обусловлена избытком душевных сил, а не уязвлённым самолюбием или желанием дополнить собственное бытие химерами воображения. Однако именно при помощи последних писатель только и может увлечь читателя и лишь благодаря этим самым химерам воображения имеет возможность находить в «сердцах людей созвучия своим созданьям». Ибо нас бедных, уязвимых, страдающих и непривеченных Фортуной – решительное большинство. Вот, к примеру, зачем я и мой товарищ по увлечению, владелец «Соловьиного сада», обложили себя книгами и чувствуют себя комфортно исключительно в общении с ними? Наверное потому, что с книгами – ты всегда в приятной и интересной компании, они говорят с тобой на языке души, который воспринимается не только разумом, но и сердцем, и в его обиходном словаре нет оскорбительных и неуместных слов. Общаться с книгами – легко и приятно, и у них всегда находится для тебя время.
Только я подумал про время, как взгляд мой повстречался с циферблатом антикварных часов, стоящих на старинном комоде. Они не опаздывали и не спешили, только показывали какое-то другое время, не такое, которое было на моих наручных часах. Можно было легко согласиться с мыслью, что для хозяина этой квартиры время текло как-то иначе и что оно пошло как-то не так очень давно, когда у него ещё не было ни «Соловьиного сада», ни других раритетов, украшающих его книжные полки, а деревья в Покровском сквере были не такими большими. События, запустившие этот особый отсчёт, хозяин квартиры, безусловно, хранил в памяти, однако
они ничего не могли сказать непосвящённым. Зато смысл такого явления всегда оставался одним и тем же: природа, в том числе и человеческая, неспособна выносить пустоты, и всячески стремится её заполнить.
Были такие часы и у меня, и они тоже имели свой особенный ход. Физически эти часы не существовали, однако это не имело никакого значения, поскольку их действенный механизм очень точно отсчитывал часы и минуты, наполненные горьким чувством обиды, отчуждения и одиночества.
И появились они у меня давно – в далёком детстве. Да, я очень болезненно переживал отсутствие у себя друзей и просто благорасположенных ко мне мальчишек. Дворовые ребята меня сторонились, не брали в игры и их весёлые разговоры тотчас же прекращались, когда я невзначай оказывался рядом. В школе я сидел на отдельной парте против учителя, так как не находилось никого, кто бы из одноклассников пожелал составить мне молчаливую компанию на уроках.
Но больше всего меня удивлял Случай, никак не желавший поспособствовать сближению со сверстниками. Конечно, мне не нужно было постигать счёт и изучать азбуку, ибо я был очень хорошо подготовлен к школе и прекрасно умел читать и писать, да и вообще не нуждался ни в какой помощи или содействии и, наверное, создавал обманчивое впечатление зазнайки, заносчивого и чуждого интересам других преуспевающего школяра. В любом случае, между мной и остальными ребятами образовалась пропасть, преодолеть которую было невозможно ни с той, ни с другой стороны. И стоило ли удивляться, что с самого раннего детства я полюбил книги, ставшие для меня самыми надёжными и искренними друзьями.
Человеку вообще свойственно метафорически преображать своё окружение, очеловечивая всё сущее и наделяя его субъектностью. И это правило справедливо не только для изгоев и отщепенцев, ему подчинены и вполне себе «нормальные» люди, контактные и дружелюбные, совершенно непричастные к поведенческой модели «белой вороны». Мир имеет досадное свойство оставаться неполным, и искать тени небывшего предписано всем живущим, причём торных дорог в незнаемое не существует, и каждому приходится вершить свой путь по полному бездорожью.
Я уже сильно пожалел, что так неловко вторгся в незнакомый мне параллельный мир, поскольку отсутствие хозяина заставляло меня испытывать мучительное смущение и беспокойство. И зачем только мне пришла в голову нелепая мысль о посещении чужой личной библиотеки? Видимо желание прикоснуться к интересующему меня предмету оказалось сильнее буддийского принципа недеяния, которого я привык придерживаться, дабы избегать неизбежных моральных издержек. Я почти физически ощущал, как сгущалась атмосфера квартиры, делаясь настолько вязкой, что ей становилось трудно дышать. Обстановка комнаты, показавшаяся мне вначале занимательной диккенсовской «лавкой древностей», начинала теперь казаться зловещей и чуждой.
Тем не менее, многое здесь было понятно и знакомо, а что-то вызывало растерянность и недоумение. Особенно меня удивляло присутствие на всех горизонтальных предметных плоскостях мелкой пластики, изображавшей фигурки людей и животных, лепные орнаменты и декоративные безделушки. Стол, с точёными круглыми ножками украшала потемневшая от времени вышитая скатерть с кисейной бахромой, на которой стояла расписная фарфоровая ваза с жёлтыми колосьями и высохшими цветами цикория. Простенок до дверей в кабинет, где вполне можно было бы уместить пару стандартных книжных полок, был занят картиной в аляповатой гипсовой раме, покрытой растрескавшейся позолотой. Картина была похожа на тёмный провал в стене, затянутый бликующей прозрачной плёнкой, хотя при желании там можно было увидеть и людей, и какие-то дома, соединённые арочным мостом. Только рассматривать изображение почему-то совсем не хотелось.
Я вновь взглянул на часы, стоящие на комоде, и мне почудилось, что на них отсутствуют не только стрелки, но и сами цифры, а вместо них на циферблат упала тень небывшего, со всем неслучившимся – событиями, планами, встречами и надеждами. Я посмотрел на свои наручные часы, и с ними произошло то же самое. Мне вспомнился сон профессора Борга из «Земляничной поляны» Ингмара Бергмана, и тотчас подумалось, что такой сон может присниться каждому, кто, потерявшись во времени, придал мнимую субъектность своим иллюзиям.
На моём циферблате чётко обозначились события несбывшегося, на которые не смогли по причине отсутствия навестись судьбоносные часовые стрелки. Я увидел толстого мальчишку в белой футболке с новеньким кожаным мячом, искательно заглядывающего в мои окна; тоненькую девушку, у которой при встрече со мной появлялись ямочки на порозовевших щеках; коллег по работе, приветствующих меня в то время, когда для них я не мог найти подходящих слов и многое, многое другое. Несбывшееся дразнило меня своей доступностью, простотой и нормальностью. В нём легко угадывалось счастье, даже без всяческих поправок на какое-либо везение. «А счастье было так возможно, так близко!.. Но судьба моя уж решена...» Сколько же мной было прочитано книг, и как же часто там писалось об этом! Наверное, есть в том что-то очень превратное и противоестественное, когда о счастье любят писать несчастливые люди. Что ж, приходится лишний раз убеждаться в правомерности слов мудрейшего Лао Цзы: «Знающий не говорит, говорящий не знает». И верно – кто считает себя счастливым, не только не пишет восторженных книг о счастье, но и ничего о счастие не читает, и тем более не заводит для себя какой-либо особенный временной отсчёт. Жилище счастливых людей никогда не напоминает антикварную лавку, и они не собирают для себя библиотек из книжных раритетов. Они сосредоточены на своих повседневных заботах, и их привычно радует то, что не несёт на себе печати времени и что имеет легковесную приставку «блиц».
Хорошо ли это? Наверное – хорошо. Потому что понятно и правильно рассеяться без следа как дым от лесного костра, безвестно раствориться в памяти поколений как безымянный «пра» и не портить нетленный монолит вечности своей грубоватой зарубкой. И жить, как живётся, не служа доблестным рыцарем премудрой Софии, а безропотно преклоняться перед её дочерьми –Любовью, Надеждой и Верой, не задавая при этом себе вопроса «зачем».
От таких моих мыслей исходило приятное тепло, только оно было неспособно согреть здешний загустевший воздух, вязкий, словно прозрачный мёд.
– Вот то, что вы хотели увидеть, – сказал мне хозяин квартиры, выйдя из кабинета.
Я взял в руки книгу и открыл рассказ «Соловьиный сад». Весь текст рассказа был испещрён разными пометками и вставками, словно автор после выхода книги хотел переосмыслить своё произведение и вместо трагического повествования представить читателю жизнеутверждающую историю со счастливой развязкой. Я прекрасно знал, что издания с авторскими правками – это самые ценные книги в любой личной библиотеке и заполучить «Соловьиный сад» мне уже не удастся.
– А как вы думаете, зачем Николай Иванович замыслил переписать свою вещь? – спросил я у хозяина уникальной книги.
Тот пожал плечами:
– Наверное, случилось это тогда, когда было ему очень трудно, и он искал душевного равновесия в счастье своих героев… Ведь неслучайно же один из его псевдонимов – Чудило-мученик.
Я поблагодарил владельца книги за услугу и беспокойство, и едва удержался, чтобы не назвать его «мой прекрасный брат», как это было принято в рыцарских монашеских орденах.
Хотя может и неправ был этот мой прекрасный брат в мотивации Познякова. Но с одним я был совершенно согласен: книжный вариант рассказа был написан для читателя, а вариант с правками – переписан для себя, когда автора всерьёз переполняли захлестнувшие его чувства, когда он жил в каждом персонаже и сам назначал судьбы всем насельникам Соловьиного сада.
Не знаю, какого читателя видят перед собой авторы, когда стараются увлечь его своим повествованием, но «Соловьиный сад» написан точно не для меня. Я не знаю, смог ли бы переделанный Позняковым текст мне понравиться, но если бы Николай Иванович оставил мысль надеяться на читательский интерес и писал исключительно для себя, то почему бы и нет. Насколько мне известно, самыми замечательными и востребованными нередко оказываются вещи, когда писатель не ждёт читательского одобрения, а пишет в своё удовольствие и для себя. Но в любом случае, в книге самый понятный и центральный персонаж – это сам автор. Когда книга пишется для читателя, мы его видим таким, каким он был явлен миру: с достоинствами и недостатками, со странностями и причудами. Когда же автор пишет для себя, мы его можем видеть таким, каким бы он хотел быть, и что бы он хотел в себе преодолеть и исправить.
Позже я окончательно смирился с мыслью, что в моей библиотеке не будет «Соловьиного сада». Я привык воспринимать свою библиотеку как круг близких друзей и, окидывая взглядом книжные полки, всегда невольно произношу: «Тесней, о милые друзья, тесней наш верный круг составим». Вписался б в него Николай Иванович со своими нелепыми и несчастными из Соловьиного сада, пребывающими во «времена оно»? Совсем не уверен… Да и не нашлось бы у меня для него достойного собеседника, поскольку нет в моей квартире ни старого полотна с идущими непонятно куда фигурами, ни даже расписной вазы с засушенным стеблем цикория.