Геленджик. 425. Набережная исцелившихся

Немного зимней Венеции Бродского за окном: непроходимая глазом стена серого тумана с проглядывающими карандашной графики очертаниями домов и людей.

Это вести с морей. Оттуда всегда ветер приносит подобное. То ли влага, то ли эхо Венеции. Она ведь где-то там. Ну… примерно…

Придётся, буду немного бродским в венеции. Мёрзнуть к вечеру и восхищаться, любуясь.

Почти что нет. Но я же есть. И венеция есть, хоть и Геленджик.

Красота стоящей напротив девушки в определённом возрасте и при определённом роде занятий девальвирует улыбку ей.

Геленджикский туман венеции не по-венециански многолюден. И потому множество тоннелей, пробуравленных в тумане телами людей. Можно выбрать любой. И следовать. Вот тоннель красивой девушки, которым она шла к тебе. Ну, не ко мне непосредственно, но в направлении меня. Он ещё хранит её трогательные очертания, в которые грузное тело пешехода вписывается интимно.

Белый лист никогда не пугает. Хоть рисуй, хоть пиши. Потому что я из Сибири. Там белого кругом большую часть года. Хоть рисуй, хоть пиши. И рисуют, и пишут.

А здесь на юге из белого только чайки. Белый здесь в меньшинстве.

В геленджикском тумане венеции все чайки серы, как и все белые листы, как и все бродские.

И поют. Не стихами, так горлом. Потому что петь это прямая обязанность живущего в таком месте и таком климате. Даже если в тумане. Даже если не поэт.

Любой из многолюдских тоннелей ведёт к набережной. Ведёт к набережной и тоннель, проложенный изящными данными красивой девушки.

Набережная Геленджика исцеляет. За этим сюда и приходят. И приезжают. Но мало кто знает, каково она исцеляет в геленджикском тумане венеции. Эта природная редкость в несезон своей непредсказуемостью, переменчивостью и, тем самым, исцеляющей чудодейственностью малодоступна для отдыхающих. И только матёрый путешественник, способный позволить себе бесцельное ожидание непонятных эффектов природы, разглядит в этом тумане ожидания предвкушение. И будет прав и останется доволен эстетикой и пользой.

В этом наряде набережной и всего города, служащем пищей для глаз и воображения, пища для тела либо суетливая и не погашенная счётом, подаваемым после трапезы, в набережном салуне для бывалых, либо благостная на балконе appartamenti с видом.

И то и другое по размеру последующего счастья уравнивает вас с бесконечными бродячими, почти бродскими, котами города, которых здесь в изобилии и которые, как сказал наш Нобелевский, чтобы они не делали, всегда элегантны.

Постоянное проживание, не исключающее рутину, делает будничный поход в типографию со сценарием под мышкой для его оцифровки сквозь геленджикский туман венеции приключением, а пешехода, ищущего в типографии, во избежание рутины, приключений, делает немного венецианцем, а не просто гостем сердца цивилизации, где сценарий под мышкой не последний аргумент в пользу последнего.

Намокший туманом сценарий завершает картину переговоров с геленджикской венецианкой, служащей типографии, о непреходящей ценности единственного печатного экземпляра рукописи, что лишний раз свидетельствует в пользу туманнности внутри, обусловленной туманом снаружи.

В этом тумане шёпотом хочется уточнять: «ну, хорошо же?!» И только стремление не выпадать надолго из насущной реальности удерживает от этих бесконечных, как сам туман, уточнений.

Погружённость в туман как и погружённость в себя отделяют от себе подобных одинаково надежно. Погружённость в туман способствует погружённости в себя, создающей туман внутри, непонятным образом влияющий на туман снаружи. Надежда на уточнение «ну хорошо же?!» призвана перекидывать мостики между автономными островками, погружёнными в себя и в туман, движущимися каждый своим тоннелем.

Серо-бежевая рубаха с архаичным архитектурным орнаментом, покрывая своей длиной частично шорты, делает выступающие худощавые колени, необогреваемые недотягивающимися до них гольфами, одинокими и скучающими. И тогда путешественник, не предусмотревший все варианты поворотов климата, находит утешение в быстрой ходьбе, скрывающей недостаток средств для похода за покупкой чего-нибудь более соответствующего моменту.

Тем временем, и как бы то ни было, как говорится, и кстати говоря, туман рассеивается, что рано или поздно происходит с каждым туманом. И путешественники всех видов рубах выдыхают спокойно, меняя быструю ходьбу на созерцательное фланирование, перископом головы оглядывая проступающие сквозь остатки клочьев тумана разноцветные очертания достопримечательностей, красот и других обитателей города, на что и был изначальный расчёт.

Туман способствует инакомыслию, чему и были свидетелями я и Вы, уважаемый читатель, терпением своим преодолевший сей туман, за что премного Вам благодарен.

Геленджикский туман венеции, он же вода, — хоть и не венецианская nebbia, но вполне, — размывая очертания, скрывает недостатки и сотворяет то, что остаётся, красивым. То же и с любовью: любовь всегда красива. И в любви всегда красиво.