Бессмертие

 1.
Женька шла и размышляла.
Удивительно, как сильно может измениться мир, если начинаешь воспринимать его, встав на голову. Привычные вещи вдруг обретают новые детали, но одновременно лишаются уже известных качеств. В правом закутке внутренней стороны кухонного стола, как оказалось, застыл сухой кокон - шмеля или другой какой летяги-работяги. Чашки и любая другая посуда стала бесполезной - из неё всё начало выливаться и вываливаться. Материальное стало абстрактным. Просто мыслью, смешением красок, света и образов, фантасмагорией. Не доставало лишь моих собственных размышлений.
Я призывала поток сознания. Поток сознания отказывался приходить. Видимо, его вестибулярный аппарат был слишком привередлив и узколоб для принятия новых - перевёрнутых - взглядов на такую привычную уже, казалось бы, жизнь.
И потому всё покрывалось тягучей красной плёнкой от поменявшей своё естественное течение крови. Иллюзорная пороговая ситуация.
В комнате становилось душно, сосредоточиться на белом шуме и отсутствии мыслей было всё труднее. Семнадцать…Десять…Четыре…Всё. Мир снова стал привычным. Хотя, кто сказал, что естественный мир - тот, в котором мы передвигаемся при помощи ног, а не рук?

Часом позже, изнывая от жара, потоками проникающего отовсюду - будто солнце приблизилось к дому и застыло напротив окон моей комнаты - я обводила синечерниловые заголовки конспектов чёрной гелиевой ручкой. Меняла их сущность. И неожиданно поймала себя на желании воткнуть в лучезапястный сустав остриё авторучки. Что было бы, будь у меня вместо обычной крови - чернила? Книжные дети. Ведь мы книги глотали, пьянея от строк. Сколько ещё их, ненаписанных, будет? Кому и от кого? Зачем? Расширять, углублять литературный океан. И самим в него же нырять, стремясь постичь скрытые в раковинах жемчужины авторского смысла.
Но жизнь любого человека - тот же роман. А замысел - в нашей ли он власти?
Это не подарок судьбы, не аванс даже. Долг. Кредит с бесконечно увеличивающейся процентной ставкой. А близкие люди? Друзья? Кто-то неожиданно встречается нам на пути, а кто-то. К кому-то мы невольно привязаны с незаросшего родничка. Все. Каждый по-своему. И я.
Не хотела, но привязалась. Прилипла. Я липучка-приставучка, ты кому меня отдашь? Пенопластовый шарик, который и хочешь смахнуть с рукава - и не можешь. Не отцепляется он. Не расстаётся.
Прохудившиеся подошвы кед наступают на отражённое в лужах небо, мутят воду в оставшихся после дождя лужах.
Мимо по ступеням прошмыгнул подросток в чёрной толстовке и таких же чёрных штанах - вздутых, как паруса, похожих на арабские, шароварах, сердито, по-ежиному сопя и уткнув взгляд под ноги.
Куриная слепота. Девичья. Кукушкины слёзки. Не крокодиловы, настоящие, полные горечи.

Быстрая ходьба, тень волочится по нагретым серым плитам асфальта, проходя сквозь окурки, стёкла и скукоженные лиственно-травяные пучки.
Ошмётки жизни. Даже не падаль и не компост. Растопка для костра да утеплитель для птичьих гнёзд.
След от кошачьих когтей - «Дуся, ну зачем ты меня поцарапала? Хорошие кошки так себя не ведут!..». Вытерпишь тут, когда тебя обзывают какой-то Дусей. Прекрасно понимаю кошку. И у неё ведь никто не спрашивал - «Не будете ли против, если я Вашу шерсть запачкаю своим запахом?»
Насилие, если разобраться. Рабовладельческие отношения. Автотроф и гетеротроф. Естественная пищевая цепь.
Женька выбирается из горла чердачного люка на крышу. Напротив маячат бесконечные поезда панельных домов. Над их лысыми головами - всесогревающее солнечное око.
Ничего не значащее в это время суток «fiat est lux et lux fit». А закат был ал. И наступил мрак. Тьма, пришедшая со Средиземного моря, не просто накрыла город - поглотила его весь без остатка. Вода в море стала настолько плотной, безмолвной и неподвижной, что звёзды и луна, в ней не столько отражались, сколько были впаяны в это антрацитовое полотно.
Женька, тщетно пытаясь распутать волосяной узел на затылке, обессиленно опускает руки. Что ж. Видок так себе… Улыбаясь воспоминаниям и предвкушая ежевечерний просмотр фильма с мамой и двоюродным братом, она покидает крышу, быстро, но легко спускается по бетонным ступенькам, таящим столько историй о жителях этого дома - 9, 8… Сейчас надо обязательно успеть распечатать закат…5, 4… Как здорово жить рядом с такой смотровой площадкой… 1. Открыв дверь, выбегает из подъезда, делает шаг на дорогу… Треск. Визг. Боль. Огромный грейпфрут висит в небе. Ветер целует мои губы, треплет волосы, закрывает веки. Темнота. Мир потух.

            2.

Зловеще стрекотали цикады. Кваканье лягушек напоминало саундтрек к фильму ужасов. Головная боль. Простыни смяты. Тело напряжённо выгнулось и застыло.
Сон. Нет. Скорее ночной кошмар. Такой, от которого, как, бывало,  в детстве, сковывает  и покрывает вязкой липкой плёнкой. Целлофан, которым давится чайка…
Он толкнул её. Отшатнувшись, не найдя позади себя опоры, Женька опрокинулась.
Ржавая чугунная коса, вертикально торчавшая из бетонной утробы, полностью приняла на себя вес тщедушного Женькиного тела. Женька. А она всегда была точно фарфоровая, дюймовочная, как из сказки. Невесомая. Была, не есть. Уже была.
Штырь, ещё пару секунд назад бывший пыльным, холодным, и только таящим угрозу, теперь потеплел, забагрился, остро запах железом, стал следствием толчка, действующим лицом, не просто беззастенчивым орудием смерти.
Сквозь кофту в серо-голубую полоску, прорывая ткань спортивного топика - три года носки, и ни единой потёртости, не то что дырки, - ввинчиваясь в бледную, с редкими родинками кожу, с хрустом нарушая естественную линию рёбер,
По звуку было похоже, словно из лопаточной зоны неожиданно появляются крылья. Где твои крылья, которые так нравились мне? Если это были и крылья, то принадлежать они могли только ангелу смерти. Не ценим мы того, что редко, вопреки известному «карум эст квод рарум эст».
Но он же не хотел. Даже не помышлял серьёзно. Но и не задумывался о том, каким станет жизнь без присутствия Женьки в его жизни. Кузина. Кузен. Брат и сестра. Но ближе неё у Сашки никого не было. И не будет. Больше не будет. Таких девчонок… Нет, таких друзей ещё поискать надо! Днём с огнём не найти, а ночью - и во снах не увидеть.
Он смотрел на свои руки и не видел их.
И ведь поплачут о ней совсем недолго. А потом будут вспоминать раз в год на семейных сборищах. Просто сорвут и скомкают - как срывают и комкают объявления. Зубы кашалота. Бусы янтарные. Куплю дорого. Даже за безделушки цена стоит выше, чем за память о человеческой жизни. Чем за саму жизнь…
Саш…Саша!
Проснись, мальчик мой, у нас…Я не знаю, как тебе сказать…
- Что такое?
- Женька…
Одно слово. Но он понял. Сразу же. От начала и до конца. Испил всю боль и страх из материнских глаз.
А ведь они так и не помирились. И такая глупая, поистине детсадовская ссора вышла. Но гнев, наливаясь жаром, поднялся из гортани, обжёг нёбо, просочился сквозь щёлки между зубами и исторгся самыми обидными словами, которые ещё во времена четырёхколёсных велосипедов и кроватей с высокой решётчатой загородкой были равноценны страшнейшему и злейшему из проклятий.
- Ты мне больше не друг. И не брат!
- А ты мне не сестра! А подругой вообще никогда не была!
Вдребезги. Стылая желчь , слёзы жгут глаза. Не заплакать. Не при маме. Не сейчас. Женька. Медно-рыжие непокорные волосы, всегда потрескивающие искорками идей, ежечасно рождающихся под гладким бледноватым лбом с тремя родинками - поясом Ориона - у  начала пробора. Взгляд всегда таких пытливых, но понимающих и сочувствующих живых глаз цвета августовской полыни. Смеющийся аккуратный рот - ряд белых острых камушков за алыми волнами. Лёгкий и быстрый, немного трусящий от внутренней радости, шаг. Плывущие в знойном воздухе  тычинки одуванчика, сдутые от выдоха из сложенных в трубочку губ, сильные руки, натирающие  морковь, прежде чем смешать её с сахаром, маслом и изюмом, пахнущая земляничным мылом рубашка, разлетающиеся крылья невесомой летней юбки, кружащийся вокруг своей оси тонкий девичий силуэт, карандашные наброски на тетрадных полях, протянутые к вышитому на небесной мантии тонкому месяцу.   
А теперь - только развешанные на шпагатной нити полароидные снимки, припорошенные пылью. Просто воспоминание. Бабочка, наколотая на булавку.
3.
Сквозь закрытую дверь Сашка всё равно слышал судорожные вздохи матери.
Дыхание бегуна. Вдох носом, выдох ртом. Нос - рот, нос - рот. Чеканный ритм. Стук сердца. Пульс. Жизнь.
Даже после смерти есть жизнь.
Сашка зажмурился, слегка надавил подушечками пальцев на глазные яблоки. Среди мельтешащих в темноте капилляров
 появилась Женька - как на винтажной фотографии. Машет рукой, улыбается, запрокидывает голову во время смеха.
Она такая же живая. Только теперь в сердце и мыслях. Нетленна. Смертию смерть попрала.
Сашка подошёл к окну и, отдёрнув шторы, впустил солнечных зайчиков в комнату. Духоты больше не было. Не так, как вчера. Перед рассветом пролился дождь, и всё теперь дышало свободой, свежестью и покоем. Радостно искрилось и звенело.
Доказательство того, что после смерти всегда будет жизнь. После тьмы - свет. И после утраченной надежды - надежда новая, более сильная и чистая. Не оправленный алмаз, но стойкий и верный кремень. Рукопожатие родственных душ, провожающих друг друга в последний путь.
Нерушимый обет. Торжество жизни.
Слёзы полились сами собой. Не стесняясь, капали с кончика носа на подсыхающие в вазе ромашки на подоконнике. Приносили облегчение. Женька простила. И Сашка простил себя.
Она бы не хотела, чтобы он уходил вслед за ней. Будь сильным. Не ради меня. Ради нас. Сохрани дружбу, вспоминай и живи. А я буду рядом. В плещущем прибое, в вырезанных на коре платана именах, в шаршании обёрточной бумаги, в звоне колоколов, в липкости молодых листков, в запахе записной книжки с потрёпанной кожаной обложкой, в материнском поцелуе, в печальной улыбке луны. Во всём.