Цвет счастья

               


Семь лет Николай жил в предвкушении счастья, на которое откладывал с каждой зарплаты, начиная с того времени, когда Вадька ещё под стол пешком ходил. Семь лет в почтовом ящике ожидалась не квитанция за свет, а повестка в райские кущи. И вот, когда очередь наконец подошла, выяснилось, что счастье имеет специфический оттенок.
— «Кара-Кум», — гордо объявил Николай, войдя в дверь, как в триумфальную арку с зажатой под мышкой бутылкой «Советского шампанского». Он произнёс это слово так, будто речь шла не о цвете машины, а, как минимум, о масти редкого скакового жеребца.
Тоня бросилась к окну. Во дворе, у подъезда, отливая пыльно-желтоватым на солнце, стоял новенький «Москвич». Тоня шмыгнула носом. Так выглядели дедушкины кальсоны после десятой варки в оцинкованном баке. Вадька, прилипший лбом к стеклу, вытаращил глаза от удивления: его прошлогодний рисунок, на котором он изобразил мечту Николая, ожил — во всей своей тусклой красе. Зря тогда отец потешался над выбором цвета нарисованной Вадькой машины, зря советовал ему наслюнявить карандаш для пущей яркости. 
— Это надо отметить сразу, — предложил Николай, потрясая бутылкой.
— Коля, ну какое «сразу»? — всплеснула руками Тоня. — Машина же стоит, сияет... Кара-кумом этим. Соседи смотрят! Валька из сорок пятой уже три раза мимо прошлась — всё разглядывает, что там внутри. Сейчас от любопытства нос свой под капот сунет. Прокати нас хоть вокруг квартала!
— Да ну её, эту Вальку, — сказал Николай, — терпеть её не могу всеми своими фиброзами.
— Пап, ну пожалуйста! — Вадька уже прыгал у двери в одной сандалии.
Николай вздохнул, с тоской посмотрел на бутылку шампанского и мужественно отставил её в сторону. Покупка машины — событие общедворового масштаба. Небось все соседи из окон повысовывались на полкорпуса — гадают, кому это такое счастье привалило.
— Ладно, — согласился Николай, — поехали! Только дверями не хлопать, за ручки не дергать. Это вам не казённое такси.
Через пять минут они торжественно грузились в салон. Внутри пахло новеньким дерматином, резиной и почему-то немного — пластмассовой куклой.
Николай уселся за руль: как Гагарин перед полётом в космос. Он вцепился в баранку так сильно, что костяшки пальцев побелели.
— Поехали, — сказал он.
— Коль, ты прям одеревенел как будто, — шепотом сказала Тоня.
— Тихо ты! — шикнул Николай, не поворачивая головы. — Будешь кудахтать — высажу, поедешь на трамвае.
Он завел мотор. «Москвич» отозвался бодрым, но каким-то простуженным рокотом. Машина дернулась, как паралитик, и, оглашая двор победным воем первой передачи, медленно двинулась мимо завистливых окон...
Сразу за рядом пятиэтажек начинались дома частного сектора Цыганского посёлка. Асфальт тут же кончился, уступив место пыльным в ухабах дорогам. Из-за каждого забора раздавался хриплый лай собак.
— Коля, разворачивайся! Хватит уже, накатались, — испуганно зашипела Тоня, то и дело подскакивая в кресле. — Нас сейчас занесёт прямо в чью-нибудь калитку!
— Не каркай! — обливаясь седьмым потом огрызнулся Николай. — Сиди спокойно. Колея глубокая — из такой не выбьет.
Он судорожно переключился на вторую, машина взвыла, подняв за собой такое облако пыли, что в салоне стало нечем дышать.
— Окна открой, мы же сейчас задохнёмся! — простонала Тоня, обмахиваясь сумочкой.
— Нельзя, — не сводя глаз с дороги отрезал Николай. — Обкатка! Пыль набьётся в новый салон. Ты хочешь, чтобы и внутри всё покрылось кара-кумом? Не хочешь? Ну так сиди и не трынди.
Наконец, из пыльных переулков Цыганского посёлка, Николай вырулил на улицу Хорошева и опустил, наконец, оконное стекло.
— Тонь, прикурить можешь? — выдохнул он, чувствуя потребность срочно снять напряжение. — Я там, в бардачке, положил.
Тоня, которая до сей поры ни разу не курила, послушно достала пачку «Примы», чиркнула спичкой, закашлялась от первого же глотка едкого дыма и протянула сигарету мужу.
Николай, всё так же глядя прямо перед собой на дорогу, будто вёл космолёт через тернии к звёздам, кое-как решился разжать онемевшие пальцы и, руля одной левой, правой вслепую пытался ухватить сигарету. Но Тоня зашлась неуёмным кашлем, рука её с «Примой» дёргалась то и дело и никак не хотела стыковаться с Колиной. Порыв летнего ветра в открытое окно — и зажжённая сигарета, вырвавшись из Тониных пальцев, шустрой кометой спикировала Вадьке за шиворот.
Вадька взвизгнул и завопил, Коля вздрогнул и едва не угодил в кювет.
— Ну всё! Всё! — Николай в ярости ударил по тормозам, подняв ещё один столб пыли. — Закурил, мать твою! Закурил Матвей Петрович!
Тоня вмиг перестала кашлять, просунулась в узкое пространство между передними сиденьями, обратив свой зад к лобовому стеклу, запустила пятерню Вадьке под майку, вытащила оттуда зажжённую сигарету и выбросила её в окно. Вадькины вопли трансформировались в тихий, жалобный скулёж.
— Коля, — спросила Тоня, когда «Москвич» уже подъезжал к подъезду их дома, — а с каких это пор ты у нас стал Матвеем Петровичем?
Только выключив мотор и вынув ключ из замка зажигания, Николай позволил себе хихикнуть. То был нервный смешок человека, только что осознавшего, что опасность миновала, но ещё не успевшего расслабиться как следует.

Вернулись в квартиру пыльные и пахнущие паленой Вадькиной майкой. Николай молча прошествовал на кухню и извлек из авоськи заветную бутылку. Шампанское за время их вояжа нагрелось до состояния парного молока.
— Коля, может, в морозилку его, а? — робко предложила Тоня, прикладывая к Вадькиному ожогу мокрую тряпку.
Но Николай отказался повременить.
— Я семь лет ждал машину, а теперь еще и пить по расписанию?!
Он решительно сорвал фольгу. Проволока-мюзле поддалась, не артачась. Почувствовав свободу, пластмассовая пробка медленно, но верно полезла вверх.
— Коля, отвернись от окна! — закричала Тоня. — Стекло разобьёшь, подушкой затыкать придётся! И в телевизор не целься, там «Семнадцать мгновений» скоро!
Николай заметался, как сапёр с тикающей миной. Прямо по курсу был сервант с парадным хрусталем — верная смерть чешским фужерам. А пробка рвалась наружу под напором тёплого игристого вина. В отчаянии он прижал донце бутылки к животу, согнулся пополам и голосом страдальца, мучимого запором, выдавил:
— Тоня! Кастрюлю неси! Эмалированную! Быстрее!!!
Тоня в прыжке залетела на кухню, схватила первую подвернувшуюся под руку кастрюлю и подставила её под дуло бутылки.
Раздался звук, похожий на лопнувшую шину. Пробка звонко ударилась о дно кастрюли, срикошетила в потолок, раскрошив побелку, и совершила жёсткую посадку на Вадькину макушку.
— Ой! — только и успел сказать Вадька прежде, чем его окатило шампанским. 
Пенный фонтан бил из бутылки, брызги разлетались праздничным салютом во все стороны. Когда канонада стихла и гейзер иссяк, оказалось, что лужа на полу была гораздо больше той, что в кастрюле. В ней плавала известка с потолка и маленький лавровый лист.
— Коля, она же... я её помыть не успела! — ахнула Тоня, глядя на этот натюрморт.
— Надо было водку купить, — Николай тяжело дышал, вертя в руках пустую бутылку. — Ладно, чего уж там, неси половник. Обмоем наш «Москвич».
Он зачерпнул алюминиевым половником порцию игристого и с достоинством, как на приеме в Кремле, разлил его по чешским фужерам.
Вадьке было поручено отнести кастрюлю обратно на кухню. Прежде, чем поставить её в раковину, он вытащил пальцем лаврушку, бросил вороватый взгляд на дверь и украдкой допил то, что оставалось на дне.
Ночь выдалась такой же душной, как и прошедший день. Вадька лежал под тонкой простыней, боясь пошевелиться: шишка на лбу пульсировала, будто дышала, а ожог на груди, заботливо смазанный гусиным жиром, нестерпимо пах столовкой.
После дегустации в голове у Вадьки крутился калейдоскоп: пыльные улицы Цыганского поселка, папа, превратившийся в Матвея Петровича, и этот странный напиток с привкусом борща.
Засыпая, Вадька подумал, что если его папа Матвей Петрович, то он, Вадька, стало быть, Вадим Матвеевич. И ещё ему представилось, как завтра он расскажет пацанам, как его обмыли шампанским. Он даже пил его.  Прямо из кастрюли.