Откуда родом?

ЧАСТЬ 3
Глава 4

Редкость – оказаться на даче в начале июня, когда ещё не поспели ягоды и фрукты, и нет особой необходимости в поливе. Зато растущий в центре садового участка дуб, возраст которого более тридцати лет, притягивает к себе взгляд и доставляет радость уже одним тем, что, рассматривая его крону, кажется, что тонешь в ни с чем не сравнимом благоговейном очаровании. К концу июня листья на дубе, как правило, уже крепнут, украсившись волнистым контуром. Рассматривая лист, словно отлитый в форме и выстывший, пытаюсь определить своё отношение к его удивительному виду и ловлю себя на том, что одновременно хочется назвать его и красивым, и нелепым. А о том, как через год этот лист повстречает рассвет, сейчас шуршит рефреном под ногами его родня. В этом шорохе слышится и память прошлых лет, и напоминание о бренном. Как раз о таких, очень давних, но трогающих душу событиях напомнили мне эти прошлогодние листья дуба, ещё год назад крепкие и упругие, а сейчас сухие и жёлтые, лежащие под ногами и рассыпающиеся в труху под подошвами ботинок.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

– Откуда родом? – спросил меня вице-губернатор.
– С Алтая, – ответил я.
– А родители, деды, бабки? Они явно приехали на Алтай откуда-то, – заинтересованно продолжал мой попутчик.
– По материнской линии: дед Прокопий Никифорович Ищенко – с-под Харькова, бабушка Анастасия Алексеевна, девичья фамилия Шкурская, – со средней полосы России. Они оказались в Сибири в годы Столыпинской реформы, точнее, переезжали их родители, а мои дедушка и бабушка, будучи детьми, понятное дело, путешествовали с ними. Дед был десятилетним мальчиком – запомнил этот переезд, а бабушка, так та родилась в селе Бураново, по дороге из Барнаульского переселенческого пункта к месту, которое им определили для поселения на землях нынешнего Восточного Казахстана. На месте переселенцы организовали общинное земледелие, а мой прадед Алексей Романович Шкурский был выбран старостой.
– Мои родители таким же образом оказались на Алтае, – после некоторой паузы заключил вице-губернатор. – Ну, а по отцовской линии, если уж обо всех родителях рассказывать? – переспросил он.
– Здесь другая история, – продолжил я. – Отец родом с Украины; после войны закончил техникум и был распределён, вместе со всей своей группой, на тракторный завод на Алтае. Поскольку это предприятие было эвакуировано из Харькова, и его основу его составляли выходцы с Украины, соответственно руководство завода старалось получать молодое пополнение из тех же мест. А мой дед, тот что в юном возрасте оказался в Сибири, завербовался, как тогда говорили, на этот же завод уже в конце сороковых годов и перевёз свою семью из села Высокогорка, что в Курчумском районе Усть-Каменогорской области, где родилась и выросла моя мама. Их семья прожила там тридцать восемь лет. На заводе мои родители и познакомились.
– Понятно, подытожил вице-губернатор. Значит мы – земляки, сами – с Алтая, а корни наши – за Уралом.
Разговор этот состоялся по дороге в аэропорт в служебной «Волге», обслуживающей руководство области в столице. Накануне другой вице-губернатор, отвечавший за науку и высшие учебные заведения, бывший к тому же моим однокашником, представил меня своим коллегам и депутатам Государственной Думы от нашей области. Это случилось, когда мы с ним, после посещения офиса Фонда Ивана Михайловича Бортника, вышли со станции метро «Китай-город» и подошли ко входу гостиницы «Россия», где у него была назначена встреча для согласования программы пребывания в Москве.
– Глеб Борисович, – представил он меня, назвав и мою фамилию, которая ничего не говорила его сослуживцам, что было видно по их лицам.
– Занимается оптической наукой – светило в своей области, – добавил он. – Вы ведь и компьютеры из оптических волокон делаете? – обратился он ко мне, тем самым сделав моё представление более значимым.
Пригласив меня пройти с ним через проход для VIP-персон, вице-губернатор продолжал рассказывать о своей родне вплоть до того, как мы уселись в кресла самолёта.
Стюардесса принесла ужин, после которого в самолёте выключили яркое освещение, и мы, как опытные командировочные, не один десяток раз возвращавшиеся из столицы, вытянулись в креслах, насколько это было возможно, и заснули. Вылетев из Москвы в двенадцать ночи и находясь в пути четыре часа, мы прибывали в восемь утра, поэтому должны были, учитывая четырёхчасовую разницу часовых поясов, отдать сну всё полетное время, дабы не клевать носом по прилёту.
Но мне не спалось, ведь не каждый день случается общаться с вице-губернатором, и, что удивительно, больше всего он интересовался откуда я родом, чьих кровей, словно пытался убедить себя в неслучайности своей собственной жизненной судьбы, словами и делами оправдывающей его предназначение, и искал опору на подобную же линию жизни, которая вела от предков к сегодняшнему результату.
Сидя в кресле самолёта во время долгого перелёта, я задумался о том. чем обусловлена задача моей жизни?  И, не витая в облаках, мысленно согласился с вице-губернатором, удовлетворённым нашей беседой и отдыхающим после дел в столице, – конечно же историей рода! И, само собой разумеется, что мысли перескочили на воспоминания, связанные с семьями моих родителей.
Прилетев в Новосибирск, а оттуда на «Волге» вице-губернатора добравшись до дома, я был доволен знакомством. Мы по-дружески расстались с Лукой Владимировичем, и я считал, что мне повезло познакомиться с замечательным человеком моего социума. Но это было ошибочное суждение: скорее всего я не подошёл для его круга, и в дальнейшем он никогда и никоим образом не проявил ко мне интереса. Более того, будучи председателем комиссии по распределению губернаторской помощи малому бизнесу, деньги, обещанные мне и загодя отработанные мною поставкой осветительных хирургических инструментов для медицины катастроф, он своим решением переадресовал работникам лесной промышленности области для приобретения десятка автомобилей УАЗ.
С тех пор служебные дела Луки Владимировича меня не интересовали, и сейчас я не собирался заглядывать в Интернет, чтобы показать мою осведомленность о судьбе чиновника, один раз встретившегося мне на жизненном пути. Лишь случай, когда я набрал в Интернете фамилию Надиров, напомнил мне о вице-губернаторе: в ссылке на газетную заметку его фамилия соседствовала с фамилией казахстанского учёного, – оба они были сопредседателями конференции по нефтяной тематике. Это порадовало меня и в какой-то степени затушевало мою обиду на вице-губернатора, который, судя по всему, сыграл определённую роль в возвращении заслуженного уважения россиян к Надиру Каримовичу. Заодно лишний раз я убедился в верности моей оценки Володара Астаповича: его чёрствость, непредусмотрительность, а отчасти и трусость были причиной того, что он отказался в своё время подписать письмо в поддержку Надирова.
Поскольку вице-губернатор больше не встретился на моём пути, я не собираюсь интриговать читателя ожиданием появления этого персонажа в дальнейшем. Также постараюсь поступать и с другими героями романа, общение с которыми было непродолжительным.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

Папина мама, она же – моя бабушка Мария Кирилловна, которую заочно я, только-только научившись говорить, именовал «бусей», тыкая пальчиком в фотографии в семейном альбоме и отмечая про себя красоту лица высокой стройной женщины. Мои фотографии, подписанные рукой мамы: «Бусе на память», которые она посылала Марии Кирилловне, я обнаружил в фотоархиве моих родителей уже после смерти бабушки. А в семилетнем возрасте вместе с родителями я гостил у неё в далёком приморском городке на юге Украины.
 На железнодорожном вокзале нас встретили родственники отца. Не помню как доехали до дома моей бабушки, но с улицы он сразу бросился в глаза – большое бревенчатое одноэтажное строение на двух хозяев. До войны его занимала вся семья бабушки, но после войны часть дома, которая сгорела при бомбежке, была восстановлена и передана другой семье, поскольку жилья в городе не хватало. Бабушка с мужем и мой отец втроём остались жить в половине дома, выходившей торцом на улицу Горбенко. Перед домом был огромный двор с сараями по его периметру. В сараях до войны располагалась производственная часть фирмы по оказанию ритуальных услуг, которой с давних пор владела их семья. Там были столярный цех со слесарным участком и конюшня. В цехе изготавливали гробы и надгробия, а содержащихся в конюшне лошадей запрягали в катафалк. В зависимости от возможностей заказчика упряжка могла включать до шести лошадей. Во двор выходили невысокое крыльцо и пара окон. Противоположная сторона дома смотрела через узкий палисадник и переулок на ограду стадиона. Зайдя в дом, я увидел сидящую в кресле-качалке посреди зала свою «бусю» Марию Кирилловну. Как выяснилось, она не пошла встречать нас на вокзал, потому что не любила выходить на улицу и большую часть времени проводила в стенах дома.
С особой гордостью отец рассказывал, что над сараями у него была надстроена голубятня.  А со двора, разбежавшись, он запускал воздушных змеев. В потоке воздуха, дующего со стороны моря, змеи могли часами висеть в небе, так же, как и летающие драконы его друзей, придавая особый колорит приморскому городу. Как я понял, последовательность увлечений отца – воздушные змеи, голуби, помощь его отцу и деду в мелком производстве, биллиард, учёба в техникуме и охота на водоплавающую дичь в морских лиманах – соответствовали его интересам и возникали по мере взросления. Причём, биллиард был особым пристрастием отца. Получив опыт игрока в биллиардных санаториев, где играли классные, как говорил отец, игроки, в дальнейшем он вписывался в любой биллиардной в группу завсегдатаев.
Несколько раз все родственники собирались у дяди Феди, приходящегося родным братом бабушке, и его жены тёти Фени, общались за столом, накрытым рыбными блюдами и фруктами, пили вино из своего винограда. Поминали родных.
– Давайте выпьем за дядю Глеба! – предложил мой отец, и я, услышав своё имя, навострил уши. – Это ведь он нас с мамой спас, когда немцы покидали город в сорок втором, – уточнил он, и все, кто сидел за столом, выпили не чокаясь.
– Да уж, – вздохнула бабушка. – Брат забежал к нам уже потемну, сказал, чтобы хватали документы и плащи, потому что немцы всех жителей собирают на вокзале чтобы отправить в Германию. Мы побежали с ним к морю, где у него была припрятана лодка. Оттолкнулись от берега и стали грести. Темно, ничего не видно, только огоньки в порту, а вдали сторожевой немецкий катер с прожектором. Вышли далеко в море и повернули влево, в сторону косы. А тут и сторожевик почти что рядом оказался, прожектором море освещает. Я подумала, что всё, нас заметят и постреляют. Но Бог есть, пятно света от прожектора, которое двигалось в нашу сторону, остановилось метрах в десяти от нас и стало убегать в прочь. Дня три мы на косе в рыбацком домике прожили, а потом уже по берегу вернулись в город. Немцы к тому времени ушли.
– Где он теперь? – горестно вздохнула тётя Феня.
– Как пришло письмо о том, что пропал без вести, так с тех пор никакой весточки о нём, – заплакав и доставая платок, горестно пояснила жена дяди Глеба, сидевшая весь вечер молча.
– Вот весточка, – после затянувшейся паузы сказал мой отец, кивнув в мою сторону.
Все заулыбались. Стали поднимали тосты за здоровье. А я, сидя с Ирой за отдельным маленьким детским столиком и наполняя чашки лимонадом,  раздумывал: «Почему я – весточка?»
Потом играла музыка – это папа, перебирая стопку пластинок, выбирал фокстроты и вальсы, после чего ставил пластинки на диск проигрывателя. Взрослые танцевали, а мы с Ирой, взявшись за руки, кружились. Казалось, что так здорово будет всегда. Отец фотографировал всех и нас Ирой тоже заснял кружащимися с открытыми от смеха ртами.
Я иногда смотрю на эту фотографию и думаю – вот бы снова оказаться в этом дворике, помянуть всех взрослых, кто был в тот день за столом, выпить за здоровье живущих.
Уже под вечер мы провожали гостей, идя вдоль набережной чуть ли не до самого порта. Семья моей сестры жила в одном из двухэтажных домов, стоящих метрах в ста от берега моря и выделяющихся большими балконами и красивой отделкой. На двух балконах первого этажа лежали огромные морские мины, напоминая о недавнем прошлом. Типовые послевоенные дома с высокими потолками и лепниной в квартирах, называемые сталинскими, в пятидесятые годы строились по всей стране, в том числе и в нашем родном городе. Мы тоже жили в таком доме, только трёхэтажном, о чём я не преминул заметить сестрёнке Ире, чтобы не задавалась.
Уже придя в дом бабушки, улучшив момент, я спросил ее: «Ба, а почему меня весточкой обозвали?»
– Не обозвали, а назвали, в тебе, так получается, живёт память о твоём дяде, то есть моём родном брате. Если бы не он, не было бы сейчас ни нас с твоим папой, ни тебя, – пояснила Мария Кирилловна. – Ладно, беги спать, завтра много дел будет, – пообещала она.
Не поняв как это могло быть, чтобы не было бабушки, папы и меня, если мы на самом деле есть, я, укрываясь одеялом, представил себе дядю, моего дедушку, с автоматом, бьющего фашистов. Ворочаясь, ещё успел подумать, что надо обязательно нарисовать как он сражается, и заснул.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

Тётя Клава, хозяйка второй половины бабушкиного дома, выйдя на свой порог, ругалась почём зря. Я сразу понял, что являюсь объектом её негодования, потому что во дворике, кроме меня, никого не было. Ещё полдня назад, утром, от неё исходило освещённое улыбкой добродушие, когда она, вынеся из дома тарелку вареников с вишней, угощала ими меня. Вся округа казалась приветливой: птицы прыгали по крыше сарая и весело щебетали, цветы на грядках вокруг дома радовали глаз всевозможными красками, а со стороны моря дул ласковый ветерок, собирающийся подарить ещё больше эмоций ближе к вечеру, когда родители поведут меня на берег купаться и ловить на удочку бычков.
– Ты, негодник, потоптал мои любимые астры! – тётя Клава показывала пальцем на три или четыре сломленных цветочных стебля.
Рядом с ними на влажной, после ночного дождя, грядке в косых лучах яркого утреннего солнца рельефно выделялись следы моих сандалий. Это я, съев вареники, которыми угостила меня соседка, зазвав к себе на веранду, не рассчитал силы и, прыгнув с крыльца на дорожку, по инерции пробежал по клумбе с цветами.
– Глеб, домой! – мама позвала меня, видимо услышав брань тёти Клавы.
Подталкивая меня в прихожую, она по шахматному рокировалась со мной и, захлопнув за моей спиной дверь, приняла на себя гнев тёти Клавы.
– Пришлось за тебя извиняться, – вернувшись и вздохнув, сказала мама. – Это же ты по грядкам бегал?! – уточнила она, нисколько в этом не сомневаясь.
– Да, – еле слышно произнес я, подойдя к окну и видя как тётя Клава восстанавливает порядок на грядке. Мне хотелось ей помочь, и если бы она иначе среагировала на мою шалость, я первым бы выказал инициативу всё исправить. Но обида на несоразмерную оценку моих прегрешений уже поселилась в детской душе.
– Зря я тёти Клавины вареники ел! – в сердцах выдал я.
Краем глаза заметив улыбку на лицах мамы и бабушки, находившихся в комнате, я понял, что в чём-то они солидарны со мной, и это подвигло меня продолжить речь:
– И вообще, я больше ничего не буду есть, если она предложит!
– Твоё дело, – сказала мама, считая, что разговор закончен.
– А ведь пора уже на море идти! – как бы невзначай подсказала бабушка, и я окунулся в приятные заботы, готовясь к походу на морской берег.
В компании родителей, через час, мы вышли от бабушки и отправились к морю. Прямой дороги к берегу не было. Улицы Горбенко и Красная, недалеко от пересечения которых стоял дом бабушки, шли под углом к береговой полосе, поэтому можно было идти по любой из них, чтобы выйти на набережную. Мы шли сначала по Красной улице, а потом свернули на Морскую улицу. Идя по Красной, отец делился с мамой воспоминаниями юности. Из его рассказов я запомнил, что в здании реального училища после войны разместили техникум, в котором шла ускоренная подготовка специалистов по технологии машиностроения. Отец закончил этот техникум, но, надо сказать, что до этого он проучился один год в сельскохозяйственном техникуме, где собирался освоить профессию пчеловода. Оказалось, что пчеловодство не было его призванием. Помогая своему отцу, то есть моему деду, Ивану Ильичу, в простейшем производстве во время войны, он научился изготавливать формы и штамповал с помощью несложного приспособления алюминиевые крестики, а потом и ложки. Благо, до войны в Запорожье был построен алюминиевый завод, и листовой алюминий был доступен для умельцев.
Технология заключалась в следующем. На листе алюминия острым шилом по трафарету мой папа, будучи тринадцатилетним подростком в 1941 году, наносил рядами, один за другим, контуры крестика или ложки, после чего, зажав в тисках ножницы по металлу, вырезал ими полоски алюминия, на каждой из которых красовались контуры одного ряда заготовок. Полученные полоски алюминия не сложно было резать поперек, получая прямоугольники с прорисованным  контуром, по которому затем можно было вырезать и саму заготовку.
Как ни странно, но к этой технологии удалось прикоснуться и мне. Будучи по возрасту таким же подростком, как мой отец в военные годы, я помогал ему вырезать блёсны для рыбной ловли из листового металла, нержавеющей стали и латуни.
Если бы сегодня я попал в этот город, то легко бы нашёл дорогу к морю, а выйдя на берег, увидел бы ту же колею железной дороги, уложенную по-над берегом, и бетонный парапет, высотой с метр, за которым с давних пор лежат бетонные блоки. От парапета до края блоков всего-то метров пять, поэтому  морские волны, скользнув по отшлифованной за многие годы  поверхности, ударяются в парапет. Лежать на блоках – одно удовольствие – это я испытал и оценил в семилетнем возрасте. А спрыгнув с края блоков в море, погружаешься сразу по пояс, и дальше, если шагать по дну, можно почувствовать плавное увеличение глубины, что не пугает, в отличие от купания в Чёрном море.
Подходя к берегу моря, мы перебирались по мосткам через ручей, который у самого моря образовывал небольшую по размерам и неглубокую заводь. То, чем занимались в этой заводи местные пацаны, представляло для меня предмет зависти. Кто чем мог – куском марли, сачком, завязанной с одной стороны на узел майкой – они ловили рыбу-иглу, тонкую, толщиной не больше детского мизинца и длиной сантиметров десять, рыбёшку с острым носом. Мне всегда хотелось тоже повозиться в этой заводи, но мама крепко держала меня за руку, когда мы проходили мимо.
Набережная, она же улица Максима Горького, представляла собой покрытую мелким щебнем, а местами ракушечником, проезжую часть, с одной стороны которой была проложена железнодорожная колея и установлен парапет, защищающий улицу от морских волн, а с другой стояла череда частных одноэтажных домиков, огороженных невысокими заборами. В одном из таких домиков и жили дядя Федя с тётей Феней. Приходя на берег моря, мы заходили через калитку в ограде в домик родственников и большую часть времени проводили под большим навесом, защищающим от солнца и ветра. На заднем дворе дома был пригорок, на котором рос виноград, а на длинных верёвках, между вертикально стоящими крест-накрест жердями, вялилась рыба.  Я запомнил тушки сулы, похожие на больших щук, и тарани, напоминающей жестяные крышки от больших консервных банок. Вкус этой вяленой рыбы, как и вкус жареной икры бычков, я помню до сих пор. В доме дяди Феди и тёти Фени всегда гостила их внучка Ира, моя двоюродная сестра, как объяснила мне мама родственную связь с ней. Любимым занятием у нас с сестрёнкой стало забираться на площадку из досок, прибитую в углу ограды, отделяющей дворик от улицы, и, облокотившись на забор локтями, всматриваться вдаль, любуясь морем.
– А там у нас порт, – говорила Ира, показывая рукой в правую сторону, где виднелись портовые краны и белые корпуса судов.
– Здорово! – выражал я свои эмоции.
– А там – волнорез, – продолжала Ира, показывая рукой на тёмную полоску, видневшуюся почти у горизонта. – Он волны режет, чтобы они берег не разбивали.
– А мой папа говорил, что он до этого волнореза плавал, когда жил здесь, – отвечал я.
– И мой папа тоже плавал, – отвечала Ира. – И бабушка Феня плавала, когда была маленькой. Я немного подрасту, тоже сплаваю, – давала она сама себе обещание.
Перед тем, как решить, стоит ли выйти на берег искупаться, нас с Ирой посылали посмотреть на море, и мы с удовольствием неслись к забору, залезали по коротенькой лестнице на площадку, встав на которую, спорили – сильные волны сегодня или нет. И если они были в пределах допустимого, с точки зрения Иры, опытной пловчихи, мы через пять минут уже неслись от калитки через железнодорожную колею к бетонному парапету, перелезали через него и оказывались на бетонных блоках, на которые накатывали волны. Здесь я научился плавать, правда, только по-собачьи. Но это был прогресс, поскольку помню, что для купания в реке, которая протекает у нас в городе, мне на пояс привязывали конец верёвки, а другой конец крепко держал отец.
Здесь я первый раз увидел как ловят бычков. Если забросить удочку, наживив на крючок червя, можно поймать чёрного бычка. Его считают сорной рыбой, но удовольствие от его ловли на удочку получаешь превосходное. Он клюёт даже на голый крючок, так что не беда, если черви закончились – можно продолжать рыбалку. Подкаменный, или белый, бычок – рыбка из благородных. Чтобы его поймать, нужно забросить леску с крючками метров на двадцать в море. Будучи пожаренный с луком, подкаменный бычок удивляет тонким вкусом, а его икра – это просто деликатес. Бабушка, выпотрошив бычков, принесённых нами с рыбалки, жарила икру специально для меня.
– Балуете вы внука, – сказала как-то моя мама, обращаясь к Марии Кирилловне и видя, что та старается, чем только может, угодить своим гостям.
– Как не побаловать? – ответила бабушка. – Мой брат даже во время оккупации умудрялся на рыбалку хаживать за бычками и делился с нами, с продуктами ведь было трудно: посадили мы тогда в овраге за городом кукурузу, ею и пробавлялись всю зиму. А ты нынче внука привезла – я как будто весточку от брата получила. Спасибо тебе, что имя его снова в нашем доме произносится!

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

Февральская революция 1917 года пошатнула в россиянах опору на привычные устои, зиждящиеся на почитании Царя Батюшки. А после октябрьского переворота Советская власть пришла и в Курчум – райцентр в Восточном Казахстане, и соседние села. Комитеты бедноты появлялись в них, становясь опорой новой власти, отменившей веру в Бога.
Эпохальные события, уложившиеся в какие-то три-четыре года, лишили людей опоры на некую центральную власть и заставили самим устраивать жизнь, породив в сёлах что-то вроде республики, вынужденной налаживать жизнь сельчан и защищаться от внешних сил, шаткость которых ощущалась по их стремлению пройтись по дворам, разорить амбары и отобрать скот, угрожая оружием. Вынужденная инициатива сельчан, с появлением в стране Советской власти, начала несколько упорядочиваться. Беднота получила право на подъём в социальном лифте, на который она не могла рассчитывать в прежние времена.
Интервенция и появление ставки Колчака в Омске быстро отозвались в верховьях Иртыша, и вчерашние комбеды превратились в небольшие партизанские отряды, уйдя из сёл. Такую форму приняла гражданская война в этой местности. А после разгрома белых ещё некоторое время по сёлами мотались разъезды атамана Краснова, отступавшего под напором красных в Китай.
Когда отряд Губ ЧК,  направленный из Усть-Каменогорска вдоль правого берега Иртыша, вошёл в Высокогорку, его жителям стало ясно – происходит смена власти, точнее, безвластие, к которому привыкли в последние годы, качнулось в сторону красных. Как развивались события, можно только предполагать: то ли мужики встретили отряд у входа в село, то ли приехавшие собрали сельчан на сход, но однозначно, у старосты не сложились отношения с руководством отряда, и в итоге Алексей Шкурский  был под под конвоем препровождён в амбар одного из домов, где встали на постой командир и комиссар отряда.
– Эх, хлопци, хлопци! – только и повторял Алексей, стирая кровь со лба, по которому стеганул конец плётки и рассёк кожу.
На следующий день губчекисты отрядили пару конников для того, чтобы съездить в горы, где «сховалысь» партизаны.  Как выяснилось, они, через своих дозорных, знали о гостях, появившихся на селе, и собирались потемну послать к своим людям в Высокогорку связного, чтобы уразуметь обстановку и сориентироваться. Узнав от конников, что старосту села заперли в амбар, они готовы были наброситься на посланцев новой власти.
– Да кто же знал, что он свой? – оправдывались парни.
Итог: Алексея, пробывшего в холодном амбаре две ночи, родные вывели оттуда под руки – сам он идти не мог. Думали, что простыл, будучи без тёплой одежды, но он держался за сердце, испытывая нестерпимую  боль. Отвары не помогли, через день Алексея не стало. Бабушка рассказывала, что он не стерпел обиды, оттого у него с сердцем нелады и приключились:
– Инфарт був у ёго, унучек! – и добавляла, вздохнув: – А як же ты похож на свого дида!
Алексей Романович приходился мне прадедом. Один из его братьев остался в родном селе и не поехал в Сибирь, в тридцатые годы возглавлял райком партии, руководил хозяйством в районе. Другой брат, тогда же, уехал в Петербург, продолжил учёбу и писал братьям, что работает «при дворе», занимая «хорошую должность». Он неоднократно звал их к себе, обещая уладить и с работой, и с тем, чтобы дети получили образование.
Представляю себе мою бабушку, жительницу Петербурга! Хотя, наверное в 1917 году она, как и её свёкор, брат отца, эмигрировала бы, и историю семьи писал бы уже не я, а какой-нибудь житель Канады или Франции.
Но судьба сложилась так, как она сложилась: бабушка только к концу жизни научилась писать.
– Зачем тебе грамотность? – спрашивал её муж, мой дед, Прокопий Никифорович. – Я тебе всё, что надо, и прочитаю, и напишу!
Его отец – дед Никифор, как называла своего свёкра в своих воспоминаниях моя бабушка, Анастасия Алексеевна, был авторитетен в Курчумском районе и играл какую-то значимую роль, поддерживая их семью. Но, какую? Тогда я не спрашивал, а сейчас бабушки уже давно нет в живых. Можно лишь предполагать, но, пристроив своего сына на золотой рудник в соседнем селе Чердояк и дав ему профессию кожевенника, он заложил экономическую основу жизни следующих двух поколений. Прокопий Никифорович обшивал сначала Высокогорку, а потом и маленький степной городок, куда он переехал, завербовавшись на завод. Он мог и починить сношенную обувь, и сработать модельные ботиночки жёнам начальства. А на руднике, так же, как и на тракторном заводе, он занимался приводами станков, которые представляли собой широкие, толщиной в сантиметр, полосы многослойного прочного материала. Куски этих лент я видел в детстве разбросанными вокруг невысокого верстачка, за которым сапожничал дед.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

Рассказ о том, как бабушка Анастасия Алексеевна вышла замуж за моего деда Прокопия Никифоровича начну с того, что мама, как-то в 1990 году, потчуя отца ужином на кухне, сказала, что деду пришло письмо от его первой жены из Курчума. Я как раз заглянул на кухню напиться воды. Мама поняла, что я слышал то, что она только что сказала и как ни в чём ни бывало продолжила:
– У неё никого не осталось из родных: кого в тридцать седьмом расстреляли, кто на войне погиб, а если кто и пожил долго, то уже на кладбище покоится. Живёт одна, болеет, а после землетрясения в июне – пишет, что у них восемь баллов было –  стена дома треснула и она боится, что крыша обвалится на неё в любой момент.
– А что ей от нашего деда нужно? – спросил отец, – она же его лет шестьдесят как не видела.
– Да, она с Прокопием Никифоровичем прожила всего-то один год после свадьбы, когда он ушёл от неё. Моя мама говорит, что была причина, об этом вся деревня перетирала. Но не думала она, что Прокопий всего через год уже к ней посватается.
Я присел за стол рядом с отцом, огорошенный историей, рассказываемой мамой.
– У твоей бабушки, Глеб, были сёстры – Марфа и Варвара, они как раз собирались отпраздновать своё замужество одной свадьбой. Обсуждая кого пригласят на свадьбу, упомянули Прокопия. С ним была знакома вся деревня, хотя и жил он в другом селе – Бады. Причина известности состояла в том, что Прокопий был сапожникам и ладил обувь всем сельчанам в округе, а маминым сёстрам к свадьбе сшил ботиночки. Как не пригласить его? Тем более, что после развода Прокопий жил бобылём. «Может на свадьбе кого присмотрит себе в жёны? – высказала предположение Марфа. Её поддержала Варвара: «Вон, наша Тасенька, чем не невеста? На неё все парни заглядываются!» А Тасенька фыркнула: «Вот ещё, чего удумали!» и выбежала из избы.
Моей бабушке как раз к тому времени исполнилось восемнадцать лет, и по деревенским понятиям, как пояснила моя мама, она должна была присматривать себе жениха. Но если задержаться с этим, да сменить пару-тройку ухажёров, то справного жениха можно было уже не дождаться.
– Марфа взялась поговорить с родительницей, – продолжила рассказ моя мама. – А через три дня к дому подъехала бричка, запряжённая гнедыми жеребцами, и в дом постучали. Прокопий Никифорович в новеньких сапогах, в поддёвке и рубахе, подпоясанной плетёным ремешком, выглядел весьма и весьма привлекательным мужчиной двадцати восьми лет отроду. С ним приехала и вся его родня.
– Идея Марфы, похоже, понравилась матери, – усмехнулся отец.
– Да, по словам твоей прабабушки, обе её дочери после свадьбы должны были уйти в дома своих молодых мужей, а они с Тасенькой остались бы одни, – продолжила мама свой рассказ о перипетиях жизни её предков, обращаясь уже к нам с отцом. – Что такое жить в деревне без мужа, она хлебнула – мама, не горюй! Спасала корова, да птица – гуси, куры, и огород был подспорьем. Ещё работа в общине – женские руки всегда были нужны на уборке хлеба. И хотя односельчане после смерти Алексея Романовича, бывшего когда-то старостой общины, помогали ей чем могли, в доме уже лет пять как поселилась разруха. Конечно, пока старшие дочери были при ней, семья ещё как-то справлялась с хозяйством, а когда дочери уйдут, она не знала что делать.
Прабабушку звали Марией, отчество не помню, и прожила она сто четыре года, скончавшись в шестидесятых годах прошлого века. Пару раз мама брала меня, тогда школьника, с собой навестить старую женщину, в последние годы жизни прикованную к кровати.
– Своими цыцками кормила щенков помещика, когда у его любимой суки молока не было, – слышал я обрывки рассказа моей прабабушки о крестьянской жизни во времена до крепостной реформы. – А когда перепись была в селе, помещик распорядился всех крестьян записать на его фамилию – так мой будущий муж Алексей Романович стал Шкурским. А мои родные носили фамилию Соловьёвы.
– Получается, что для Тасеньки, твоей, Глеб, бабушки Таси, как ты её называешь, это сватовство стало сюрпризом, – улыбнулась мама. – Но сошлось многое: её потенциальный муж, как говорят, подыскивал куда бы уехать из села, где на соседней улице жила его бывшая жена, а лучшей партии для Анастасии, по мнению её матери и сестёр, сыскать было трудно. Вот и сыграла твоя, Глеб, прабабушка свадьбу, разом выдав трёх своих дочерей замуж.
– Бабушка ничего мне об этом не рассказывала, – заметил я.
Когда в детстве родители забрасывали меня на выходные к бабушке, насколько я помню, она часами могла рассказывать о жизни семьи, «спивала» песни, читала письма своей сестры. Точнее, это я читал ей эти письма, по её просьбе. Ей было приятно.
– И что же наш деда Проня? – это уже мой отец, молча слушавший маму и меня, вернул разговор к сути проблемы.
– А что Прокопий Никифорович? – Он не простил своей первой жене измены. Бросил письмо в печку, на том история и закончилась, хотя бывшая жена и дом готова была переписать на нашего деда, только чтобы в старости одной не оставаться.
– Да, в любой семье имеются скелеты в шкафу, – подытожил отец.
Осколок этого разговора, по словам мамы, позже вызвал отклик и у Марии Кирилловны, папиной мамы, жившей с нами|: «А ведь у Бори была девушка, когда он уехал сюда по распределению. Она ждала его, но ехать к нему в Сибирь наотрез отказалась».
– Да, я знаю, – спокойно ответила мама Марие Кирилловне. – Борис обо всех своих девушках мне рассказывал, когда приходил к нам в цех и как технолог решал производственные вопросы. Некому было ему доверить свои переживания, а я оказалась этаким нейтральным зрителем, вроде попутчика в купе поезда, кому можно поплакаться в жилетку и знать, что он выйдет на следующей станции и больше никогда не появится в жизни рассказчика. Надо сказать, он самокритично, с юмором рассказывал о своих неудачах с девушками, ведь он не спешил жениться, с этим, наверное и связано то, что его девушка, которую он приглашал приехать, выставила условие, что они обязательно вернутся на Украину после завершения срока  обязательной отработки отца на заводе. А заводские девушки, с которыми он знакомился, достаточно быстро теряли к нему интерес, узнав о его девушке и, как говорит он, выскакивали замуж за его друзей.
– Я это к тому, что допускаю такую ситуацию, при которой эта девушка лет через двадцать, если доживёт, вполне может дать о себе знать. – ответила Мария Кирилловна.
– Вы хотите сказать, что и сами обратились бы к своему бывшему молодому человеку, который у вас, конечно же, был, ведь вы поздно вышли замуж, – спросила мама Марию Кирилловну.
– Он давно умер, как раз накануне моего переезда к вам. Впрочем, он был счастлив с той женщиной, которая составила ему партию. А если глянуть в двадцатые годы, то следует иметь в виду, что мой молодой человек – товарищ моего будущего мужа, был вхож в его молодую семью по первому браку. Но так вышло, что первая жена моего будущего мужа, её родители и семья, их фамилия Захарченко, были арестованы и расстреляны. В той чехарде смены власти на юге Украины в этот период за счастье считалось просто остаться живым. После этих событий Иван остался с дочерью, Раей её звали, а я очень сопереживала его горю. Понятно, что и он понимал мою печаль. Потеря, для него родных, а для меня друзей, сближала нас, и как-то само собой вышло, что ни у него, ни у меня в окружии не оказалось никого, кто мог составить нам партию. Никому не был нужен одинокий мужчина с девятилетней дочерью, у которых казнили всех родных, а сами они после этого находились под неослабным вниманием властей. Точно так и я казалась опасной особой для потенциальных женихов, к тому же мне было уже тридцать лет.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\