Лубок эпохи Возрождения Штрихи к портрету Генриха

Впервые не в «тамиздате», не в «самиздате», а в Москве свободно — запрещенные ранее тексты Ремизова и Набокова, Галича и неизвестного Высоцкого, Кублановского, Льва Лосева, Александра Тимофеевского и Сорокина, ставшее вскоре песней Гребенщикова стихотворение Хвостенко и Волохонского… Кого только мы не привечали в нашем «Русском курьере». Просматриваю подшивку, все 69 номеров, выпущенных нами под водительством Александра Глезера с конца 1990 года по весну 1992-го, и вижу, что наш учредитель остался верен своим друзьям из 70-х, «нонконформистам»-лианозовцам, художникам и поэтам, нашедшим в барачном быте московских окраин брутальную поэзию и яркие краски. Я их встречал когда-то, рассматривая картины на квартире у Глезера, пока его не выслали после «бульдозерной выставки»: Кропивницкого, Мастеркову, Немухина и Рабина, Игоря Холина и Генриха Сапгира.

Впрочем, Сапгира я встречал и в официальной культуре: в титрах мультфильмов, начиная от «Моего зеленого крокодила», «Паровозика из Ромашкова» - и далее двадцать названий, многие в соавторстве с его другом Геннадием Цыферовым … Но в редакции, когда я начал собирать номера, он открылся по-другому. Без эпатажа, но пронзительный, культурный, но без экивоков, вроде бы окраинный, маргинальный — но повлиявший на русских современных поэтов, один только его стишок из двух слов на восемь букв «Взрыв!...Жив?...» определил многие поиски, скажем, Вознесенского.

Я не собираюсь писать настоящее исследование его творчества, без меня многие о нем написали, если уцелеет русская культура — и еще напишут. Скажу только о том, что нашел в первом номере ежемесячного приложения «Литература и Искусство» к нашей еженедельной газете «Русский курьер». А нашел я там вот такое стихотворение Генриха Сапгира:

Танки
(почти для детей)
Я услышал: в городе — танки
И нарисовал — на рисунке
В подворотне у зеленого бака
Танк принюхивается как собака
Лижет что-то из консервной банки
А другие воду пьют из колонки
Смотрят недоверчиво кошки
Месяц им показывает рожки
На асфальте отпечатались траки
Вот какие танки-раскоряки

Дочке я рассказывал сказки:
«Грубый танк совсем не знает ласки
Весь в мазуте, чешется от смазки
Угорел от грохота и дыма
Вымыть в ванне танк необходимо
Протереть мохнатой простынею
Чтоб сияло лицо его стальное
А давать ему можно — морковки
А водить как слона — на веревке
Станет он повежливей к людям
Да и мы вокруг все живее будем»

Ни в Тбилиси ни в Литве или Чили
Вежливости танки не учили
Памятник — в железе рыцарь конный
Танк — его преемник незаконный
Он — дебил — последний в этой банде
Топчет безоружных по команде
Глупый танк! Зачем нажрался «дури»?
Чтоб увидеть радугу в лазури? -
Смял киоск, переехал машину
Да и въехал с хохотом в витрину…
И — отпал — прожектора потухли…
На асфальте — зонтики и туфли
И раздавленные как большие куклы…

Видел я состав на полустанке:
На платформе под брезентом — танки-раскоряки
Разглядел я форм благородство
С древним родство, с кубизмом сходство
Угадал в прозрении мгновенном
Что разрежут скоро их автогеном
И в мартен загрузят останки
Чтобы сделать людям новые танки
1991

Я не помню, чтобы обсуждал с Генрихом это стихотворение, написанное за полгода до того, как реальные танки в августе 91-го вышли на улицы Москвы, а под мостом на Новом Арбате (тогда — Калининском проспекте) остались лежать трое убитых ребят, пытавшихся остановить капитана Суровикина (потом генерала, отличившегося на всех следующих войнах). Хочу сейчас рассказать, что я вижу в этом прозрении-предупреждении.

Во-первых, это написано так просто и твердо, как и надо писать для детей, в чем Сапгир уже был признанным мастером, ну или для тормозящих непонимаек. Во-вторых, зачем им всякие лишние запятые и точки, паузы обеспечивает значительность заглавных букв в строке. В-третьих, сам язык подсказывает/показывает отношение говорящего к предмету, он находит созвучие иностранного корня с пренебрежительным (а иногда просто бытовым-одомашненным) русским суффиксом «к». Можете сами отследить весь спектр отношения, добавим звуковое-изобразительное сравнение с мусорным баком в подворотне (не в центре улицы!). В-четвертых, Сапгир, упоминая Тбилиси (где генерал Родионов по приказу из Москвы вывел армию против  протестующих), Литву (где в Вильнюсе танки по приказу КГБ штурмовали телебашню) и Чили, находит точные параллели в диктаторском использовании оружия против мирных граждан. В-пятых, не боится и не верит, Генрих не боится сказать в лицо танкам, чего они стоят, и не верит в то, что пославшие их откажутся от новых военных игрушек...

В подшивке я нашел многое из того, к появлению чего был причастен, но о чем забыл: материалы и художественные произведения уфимцев Александра Банникова (первая публикация большого поэта в Москве), Рамиля Кильмаматова (фотолетопись глухих углов), Айрата Еникеева (фельетоны) и других, нашел материалы Тамары Калантар из стремительно отдаляющегося Таллина, нашел и политические материалы Любови Цукановой — аналитику и интервью, которые позже привели ее в «президентский пул». Много моих комментариев и заметок, большинство устарели, разве что свидетельствуют о времени. А в том же номере, что и подборка стихов Генриха Сапгира, которую я только что процитировал, оказалась моя рецензия на его практически первый личный сборник. По ее заголовку я назвал и эти «штрихи к портрету». Я рад, что удалось при жизни поэта высказать свою оценку, а не посмертно. Конечно, она не полная, тем более, что после этой книжки у Генриха вышел трехтомник уже в эпоху его полного признания. Но все равно, свидетельство времени, начало 1991 года. Итак,

Рецензия

Прочитаешь строчки:

В магазинах пусто -
Вместо
Хлеба — водка и спички

и сразу понятно, что давно написаны стихи. Тогда, тридцать лет назад, водка и спички были обычным товаром, но стихов об отсутствии хлеба не печатали. И не только из-за формальных изысков «пусто-вместо». А зря не печатали Сапгира — задержали естественное развитие литературы. Когда наивно и чисто после средневекового соцреализма литература вновь начала становиться на почву ногами, нащупывая первоосновы, стих Сапгира делал ненужным любые промежуточные маневры. Его детская смелость и жестокость, игровая амбивалентность, органичная цельность — вплоть до неразделимости добра и зла , прозы и поэзии — напоминали не только лубок, футуристов или обэреутов. Стихи говорили о прочности и верности Возрождения, а не отдельно взятой «оттепели».

И вот теперь они наконец-то напечатаны, сразу видно, что ритм и ассонансы постмодернизма появились уже тогда, что концептуалисты — это уже барокко, дробление возрожденческого целого. А в целое калейдоскопично, на равных, входили «голый человек на голой земле» и нищенский барак, переосмысление греческих мифов и создание своих, о своей богемной компании: диссидентские анекдоты и откровения первого поколения сексуальных революционеров. Книга, состоящая из трех частей, показывает многогранность этого свежего, только из-под сталинского пресса, лубка: интонационная и лексическая раскованность первой части, гротескных «Голосов» не противоречит сознательной камерности — говор своего кружка — второй части, «Московских мифов»; и назидательности, реалистической обстоятельности части третьей, названной «Жития». Именно эта часть, пусть с иронией  — но православная, наименее возрожденческая.

Дело в том, что остальные страницы наполнены пантеизмом, где чувственным, а где — осознанным:
Ведь был он бог и древний грек -
простой советский человек -

полны античностью, Адонисами и Дионисами, как и полагается после Средневековья. То есть полны того не умильного, а трагического гуманизма, который один может смеяться над прошедшим кошмаром. Здесь у Генриха Сапгира появляются даже проповеднические нотки: «Бунт предусматривает бог». Как, допустим, появлялись они даже у Рабле — Телемское аббатство, создавшего алгоритм перечисления экспонатов кунсткамеры, алгоритм, звучащий в «Параде идиотов» (опубликованном, кстати, в пробном номере «Русского курьера»).

В лубке тоже должен быть положительный герой, хотя о его проблеме еще не прошла дискуссия в «Литгазете». Абсурду мертвых тел и выморочных городов Сапгир противопоставляет поэтику пригородных электричек — не только песен в них, но и их песенный крик. Недаром его творческая родина — Лианозово, недаром напечатана строчка, адресующая к тамошней школе художников и поэтов: « К реке идут Сапгир и Холин» (о Холине — в прошлом номере «Русского курьера»). И перекличка с более молодыми и резкими — тогда, в 60-е! — современниками-смогистами видна не только в поэтике, но и в рассыпанных по книге именам. А вот и прямой отсыл, тоже к спутнику той компании:

Пиво и трусики! гроб и газета!
В это — вне времени — душное лето
Падаль астрала и абстракцию склепа
Просто нас выдумал душка Мамлеев.

(можете сравнить эти впечатления с рецензией на прозу Юрия Мамлеева — здесь же, на этой же странице 27, Алексей Шишов назвал ее «Обжитые ужасы»)

Только ведь ничто не повторяется в прежнем виде — ни лубок, ни Возрождение: с чем новым и небывалым, пусть и родственным, связал их Генрих Сапгир? Само имя, известное детям (а взрослым — с детства), отвечает: с детской книгой-игрой, с метаморфозами мультфильма. Отсюда и динамичная «раскадровка» стихов (кстати, на слове «кадр» построен один из них), отсюда методика ассоциативных переходов. Я бы сказал, что Сапгир еще тридцать лет назад использовал технику «пластилинового» мультфильма, скажем, в стихотворении «Урок», где учительница Нина в в глазах детей меняется не медленнее известной «пластилиновой вороны».

Вот почему выглядит не такой уж вынужденной внутренняя эмиграция (в детство!) поколения, первым принявшего и «заморозки». Смогисты и диссиденты во взрослую культуру не допускались, в детской подчас им разрешалось кормиться. Сапгир — дважды член Союза писателей (исключили — пригласили вернуться) и один раз, за мультфильмы — Союза кинематографистов. В детскую книгу - «эмигрировали», а из страны, по возможности, старались не уезжать. Считались формалистами, а противостояли мировоззрению. Развивали, как и положено в начале Возрождения, «низкие» жанры, но поддерживали дух. Памяти друга из этого поколения, иногда и соавтора, Геннадия Цыферова Сапгир посвятил стихотворение «Голова сказочника». Строчками из него и закончим:

И вот новинка — гильотинка
Над сердцем нож ее навис
И падает сползает Генка
В колени в кружева маркиз
По лестнице ногами вниз
Я сказочника голова
И может быть чего-то стою
Хоть золотистою пыльцою
Цветов и бабочек полна

Резюме

Книга Генриха Сапгира «Московские мифы» была напечатана в перестроечном издательстве «Прометей» за счет средств автора. Перекличка: сейчас многие книги тех, кто не в фаворе, не в официозе, так выходят. И в основном уже не в Москве, а «за бугром». Получается, поспешил я в рецензии (35 лет назад) объявить Возрождение? Сам же писал когда-то: «Нечеловеческие сроки у исторических времен»… Или Возрождение в русской литературе, в русской культуре переходит в другую фазу, вне страны? Как в другую фазу переходит сталинизм, перешедший из Российской империи? Ничего, после Средневековья тоже бывали религиозные и Тридцатилетние войны, да и в эпоху Просвещения хватало пиратов и рабовладельцев, как-то же вырулили к расцвету, по крайней мере — науки и медиа.

А лубок своими простыми словами и яркими красками расскажет, как жили люди и о чем думали, переживая эти волны изменений. Да, собственно, любая газета — тоже лубок, все время упрощаешь. И не потому, что начальство велит, даже не потому, что газета не место «и нашим, и вашим», даже если в политике ты разбираешь сложные варианты — остается твоя позиция. Просто сегодня ты не все знаешь, что определяет завтрашний день, что определило день вчерашний, а писать нужно сегодня, в номер.

Вот и в «Русском курьере», если когда-нибудь кто-нибудь вслед за мной прочитает подшивку (есть сомнения, она, видимо, только у меня полностью сохранилась), то увидит истоки забавных превращений. Из постоянных авторов, пожалуй, только диакон Андрей Кураев не изменил своего общего вектора, а вот Андрей Быстрицкий, например, когда-то восклицавший «Почему на Руси все врут!», стал одним из руководителей главной государственной телерадиокомпании, а затем — и модератором небезызвестного имперско-черносотенного Валдайского форума…

А вот Генрих Сапгир и посмертно себе не изменяет, никакого обмана. Его «Парад идиотов», его «Танки» адекватны современным вызовам и, боюсь, еще долго такими будут. Потому что лубок, в лучших своих исполнениях, архетипичен. Значит, и мне не стыдно за газетную рецензию: я не преувеличил особость поэта, понял масштаб его особенности. Вот как Генрих Сапгир написал в 1970-х, а мы опубликовали впервые в 1990-м.


Парад Идиотов

Идут коллективы, активы и роты,
Большие задачи несут идиоты,
Машины и дачи несут идиоты.
Одни завернулись по-римски в газеты,
Другие попроще – немыты, раздеты…
Идет идиот нахальный,
Идет идиот эпохальный,
Идет идиот чуть не плача:
Несу я одни неудачи,
Жена истеричка, начальник – дебил,
И я, неврастеник, себя загубил…
Идут идиоты, идут идиоты,
Несут среди общего круговорота
Какого-то карлика и идиота.
Идут идиоты, идут идиоты.
Идиоты, честные, как лопаты,
Идиоты, хорошие, в общем, ребята,
Да только идти среди них жутковато.