Княжна на двоих

Часть первая. Полон

Осень 1305 года выдалась ранняя и злая. Снег лег уже в середине октября. В эти дни тевтонское войско комтура Конрада Михтенхагена подступило к Гродно, когда Неман уже покрылся ледяной шугой, а по утрам трава хрустела под копытами лошадей, как битое стекло. Рыцари в белых плащах с черными крестами шли плотной стеной, и железный лес их копий колыхался над холмами.

Кастелян Гродно Давыд стоял на краю замковой башни, и серый плащ его хлопал на ветру, точно крыло раненой птицы. В его осанке не было княжеской неги — только натянутая струна, готовая лопнуть в любой миг. Он смотрел на запад, туда, где за Неманом затаился Орден крестоносцев. Те, кто видел Давыда в сече под Раттенбургом, говорили, что он не сражается — он вершит суд, и меч его не знает промаха. Для крестоносцев он был карой господней, а для Гродно — единственной стеной, что еще крепче камня.

Спустя час Давыд уже был у самой воды и с войском встретил их у переправы. Он стоял на высоком берегу, опершись на меч, и смотрел, как его люди занимают позиции среди валунов и коряг. Кольчуга его была проста, без серебряных накладок, какие обычно носили князья, — Давыд не любил украшений на войне. Только православный крест на груди да сталь, что выдержит удар. Его задачей было не пустить в Гродно этих псов с запада и дождаться из Лиды князя Гедимина с подкреплением.

— Плотнее, плотнее! — кричал он лучникам, что залегли за камнями. — Пусть подойдут ближе. По коням бейте, по коням!

Немецкое войско втягивалось в излучину, где река делала петлю, прижимая чужаков к обрывистому берегу. Лучники ждали, замерзшими пальцами сжимая тетивы луков. Давыд поднял руку, но в это мгновение сквозь строй крестоносцев он увидел её. Даже издали, даже сквозь морозную дымку было видно, как она не похожа на всех остальных пленниц, что сидели в других обозах, сбившись в кучу, укутанные в рванье.  Она сидела прямо, гордо подняв голову — не потому, что хотела покрасоваться, а потому, что иначе спина начинала дрожать от холода и унижения. Тёмно-синий плащ, расшитый серебром, уже пропитался запахом дыма и лошадиного пота, но она всё равно придерживала его на груди двумя руками, словно это могло сохранить хоть каплю былого достоинства.  Ветер хлестал по ее щекам, вырывал пряди русых волос из-под капюшона, но она не прятала лица. Не потому, что была бесстрашной — просто если опустить голову, то уже не поднимешь, она это очень хорошо знала и пока ещё не решила сдаваться.  Пленница смотрела на приближающиеся стены Гродно — далёкие, серые, равнодушные — и думала: «Если там меня убьют — пусть. Только бы не в этой телеге, не среди этих чужих рож, не под их взглядами, которые уже меня раздевают». В глазах её не было страха — только усталость и холодное, почти болезненное презрение к тем, кто вёз её в неволю, и к тем, кто смотрел на неё сейчас с высокого берега.

— Кто это? — спросил Давыд у разведчика, что лежал рядом.

— Дочь князя мазовецкого Болеслава Берта, — хрипло ответил тот. — Междоусобица там у них... Орден помог одним, других в полон забрали. Говорят, сам комтур Конрад за неё выкуп хочет взять, потому и бережёт.

— Но почему она здесь, в самом пекле? — спросил Давыд. — Конрад обезумел?

— Они разграбили её усадьбу в предместьях Торна неделю назад, — ответил разведчик. — Конрад побоялся отправлять её назад лесами, думал проскочить к Гродно и уже тут решить её судьбу.

Давыд стиснул зубы. День клонился к закату.

— Руку, — крикнул он лучникам. — Роняй руку!

По этой команде лучники поднялись разом, словно одно живое существо. Тетивы звякнули, и туча стрел взмыла в бледное небо со страшным нарастающим свистящим звуком. После чего сразу началась сеча, которая длилась до темноты.

Давыд бился в первых рядах, как и всегда. Меч его пел в воздухе, разрубая кольчуги, сбивая с коней рыцарей в белых плащах. Он видел, как падают и его люди, как ржут лошади, как вода в Немане краснеет от крови. Но он видел и другое: как дрогнули крестоносцы, когда лучники ударили им во фланг из-за валунов, как смешались их ряды, как побежали кнехты, бросая оружие.

К ночи Орден отступил. Гродненские дружинники гнали их до самого леса, рубя спотыкающихся, падающих, обезумевших от страха немецких солдат. А когда бой стих, начали собирать добычу и пленных.

Давыд, тяжело дыша, вытер меч о траву и поднял голову. Телега с мазовецкой княжной стояла на том же месте, где и была. Возчик лежал мертвый, лошади били копытами, напуганные запахом крови. А вокруг телеги уже собрались свои — двое всадников в литвинских плащах, оба молодые, оба горячие и оба с мечами наголо. Спорили они громко, не стесняясь в выражениях.

— Я первый её заметил! — кричал один, светловолосый, с рассечённой бровью. — Ещё на подходе! Я комтуру прямо в рожу смотрел, когда он её вёз!

— А я того комтура срубил! — отвечал второй, чернявый, с узким, злым лицом. — Моя рука, мой удар! Моя и добыча!

Девушка сидела в телеге, не шевелясь. Она смотрела на них сверху вниз, и губы её кривились в презрительной усмешке. Два воина в грязных, забрызганных кровью плащах делили её, как кусок мяса.

— Потише, — сказал Давыд, подходя ближе. Голос его был негромок, но оба спорщика сразу замолкли и опустили мечи.

— Княже, — светловолосый ткнул пальцем в девушку. — Она знатная. За неё выкуп... золотом дадут. Я первый...

— Я первый! — перебил чернявый. — Я её в бою отбил!

Давыд посмотрел на девушку. Она встретила его взгляд спокойно, без вызова, но и без страха. Красива, подумал он. Очень красива. Такая красота и вправду стоит дорого и многих губит.

— Поздно, — сказал он устало. — Ночь. Завтра разберёмся. А сейчас —перевязать раненых, похоронить убитых, выставить дозоры и ее охранять обоим и глаз не смыкать.

Он повернулся и пошёл прочь, слыша за спиной, как спор разгорается с новой силой. Он не знал тогда, что этой ночью случится непоправимое.


Часть вторая. Ссора


Они снова взялись за свое у костра, когда остальные уже спали.

— Ступай, княжья дочь, — чернявый рывком вытянул Берту из телеги.

Она споткнулась, босые ноги ушли в ледяное месиво из снега и конского навоза. Для этих людей, пришедших из глухих пущ, её титул был лишь звоном далеких колоколов. Они поклонялись Перкунасу и верили в силу стали, а не в грамоты римских пап. В их глазах Берта была лаумой, лесной добычей, наградой за кровавую тризну, которую они справили над немцами у переправы.

— Глянь, кожа белая, как пенка на молоке, — светловолосый бесцеремонно коснулся её шеи заскорузлым пальцем. — Одежда добрая, серебром шитая. Боги дали нам её, чтобы согреть постель после сечи.
Он говорил о ней так, будто обсуждал породистую кобылицу. В их взглядах не было рыцарского почтения — только закон леса: кто взял за гриву, тот и хозяин.
— Мои боги дали мне силу срубить комтура, — прорычал чернявый, отталкивая руку товарища от девушки. — А значит, эта девка — моя доля. И плевать, чей крест она носит на шее. Здесь, под Гродно, правит тот, у кого крепче топорище
— Глянь, — светловолосый бесцеремонно коснулся пальцем серебряного шитья на её плече. — Одежда тонкая, кожа белая. Добрая будет жертва, если зарезать, или справная жена, если оставить.

Он говорил это так, будто обсуждал породистую кобылицу. В их взглядах не было рыцарского почтения, которое Берта привыкла видеть при дворе отца. Там были правила, обеты, кодекс чести. Здесь же царил закон леса: кто взял за гриву, тот и хозяин. Для них она была лишь сгустком красоты и золота, который боги бросили под копыта их коней.

— Мои боги дали мне силу срубить немца, — прорычал чернявый, отталкивая руку товарища. — А значит, эта девка — моя доля в этой тризне.

«Два пса, — подумала она с внезапной ясностью. — Оба в крови, оба воняют железом и потом, оба готовы перегрызть друг другу глотку из-за куска мяса. А мясо — это я».

— Я старше, — говорил светловолосый. — У меня право первого выбора.

— Право у того, кто сильнее, — отвечал чернявый, поглаживая рукоять меча.

Берта переводила взгляд с одного на другого. В горле стоял ком, но она заставила себя заговорить — низким, властным голосом, в котором сквозь мазовецкий выговор прорезалась такая ледяная горечь, что мечи в руках воинов дрогнули.

— Остановитесь, — сказала она, и оба замерли, будто кукла вдруг обрела душу. — Я не знаю ваших имен и не хочу знать ваших оправданий. Вы лаетесь здесь, споря о моей цене, но сами не стоите и ломаного гроша, раз готовы грызть друг другу глотки за спиной у своего князя.

Светловолосый усмехнулся, но в глазах мелькнуло замешательство.

— И что с того, княжна? Кто-то из нас всё равно заберет тебя в шатер. Кого ты выберешь?
— Если один из вас падет — победителю останется лишь мой страх и кровь брата на руках, — отрезала она, глядя ему прямо в лицо. — Неужели вы настолько глупы, что думаете, будто Давыд отдаст меня тому, кто запятнал этот снег позором и предательством?
Она посмотрела сначала на широкоплечего, громкого, с рассечённой бровью. Потом на чернявого — узкое злое лицо, рука уже на мече, глаза как угли. «Тот, кто добрее — умрёт первым, — подумала она с внезапной тоской. — А тот, кто злее… тот, может, и выживет. Но и я с ним не выживу».

— Тебя, — сказала она чернявому, глядя прямо в глаза. — Ты злее. Такие живут дольше.

Чернявый осклабился, а светловолосый побелел.

— Вот шлюха, — выдохнул он и шагнул к ней. Он схватил её за руку, рванул на себя. Боль прострелила запястье, и Берта впервые вскрикнула — коротко и зло.

— Отпусти!

— А ну прочь! — чернявый выхватил меч. В этот момент Берта вырвалась и отступила на шаг, чувствуя, как снег жжёт ступни. Сердце колотилось так сильно, что казалось — сейчас вырвется из груди.

— Благородные рыцари, — прошипела она с издёвкой, и в голосе уже не было страха, только ярость и отчаяние. — Защитники веры. Два зверя грызутся из-за кости, а кость ещё дышит.

Светловолосый размахнулся и ударил её по лицу. Мир взорвался болью. Она упала на колени, кровь из разбитой губы капнула на снег — горячая, яркая. Появился вкус железа во рту. Наворачивающиеся слёзы жгли веки, но она не дала им пролиться. «Не плачь, — сказала она себе мысленно. — Только не перед ними».

И вдруг засмеялась — тихо, горько, сквозь слёзы. Потому что это было так нелепо, так чудовищно смешно: два красивых, сильных, молодых мужчины готовы убить друг друга из-за неё — а она хочет только одного: чтобы это всё поскорее закончилось.

Она упала на колени, кровь из разбитой губы капнула на снег. Чернявый взревел и бросился на соперника.

Звон мечей расколол ночную тишину. Они рубились не на жизнь, а на смерть, забыв обо всём. Девушка сидела на снегу, прижимая ладонь к разбитому рту, и смотрела на них. Красивые, сильные, молодые — и безумные. Безумные от крови, от усталости и от желания обладать ею. Она засмеялась. Тихо, горько и сквозь слёзы.

И в этот миг один из них — чернявый, тот самый, что был злее — нанес удар. Светловолосый пошатнулся, выронил меч, схватился за бок, где из-под кольчуги хлынула кровь.

— Я ранен... — прохрипел он, падая на колени.
— Умри, — сказал чернявый, занося меч для последнего удара.
— Стойте!

Они оба замерли. Голос прозвучал откуда-то из темноты, спокойный, ледяной. Из тени вышел Давыд Гродненский. Он стоял и смотрел на них — на раненого, на победителя, на девушку в снегу. Лицо, дубленое ветрами и посеченное мелкой сеткой шрамов от кольчужных колец. Глаза — холодные, «волчьи», привыкшие всматриваться в густые беловежские туманы.

— Княже... — начал чернявый.
— Молчи.

Давыд подошёл к девушке, протянул руку, помог встать. Она дрожала, но глаза её горели.

— Хороша, — сказал Давыд негромко. — Из-за такой и вправду убивают.
— Княже, она моя по праву, — чернявый шагнул вперёд. — Я в честном бою её взял. А этот... — он пнул ногой раненого, — этот лез не по делу.

Давыд посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты её взял, — повторил он. — Как вещь. Как трофей. И готов был убить брата по оружию из-за неё.
— Он первый начал.
— Неважно.

Давыд перевёл взгляд на девушку.
— Как зовут тебя?
— Княжна Берта, — ответила она чуть слышно.
— Княжна Берта. Слышишь, воин? Не полонянка, не добыча. Княжна! С чего ты взял, что княжна может принадлежать тебе? Вынесешь ли ты на себе такую ношу?

Чернявый молчал, сжимая рукоять меча.
— Отдай мне свой меч, — сказал Давыд.
— Княже, я...
— Отдай меч.

Чернявый медленно, с ненавистью, протянул ему оружие. Давыд взял его, повертел в руках, взвесил на ладони. Потом подошёл к раненому, что лежал на снегу, и посмотрел на него.

— Твоя рана несерьезная, зарастет — сказал он, — но из дружины — вон оба.
— Княже! — чернявый рванулся вперёд. — За что?! Она же наша добыча!
— Она человек, — оборвал Давыд. — Не вещь, не трофей и тем более не причина для братоубийства. Вы оба это забыли.

Он повернулся, собираясь уйти, уводя девушку с собой. Но чернявый вдруг засмеялся — зло, надрывно.
— Княже, — сказал он. — Ты мудрый, ты справедливый. А скажи: что делать с тем, что уже случилось?

Давыд остановился.

— Мы поссорились из-за неё, — продолжал чернявый. — Кровь пролилась. И что теперь? Отпустить её? Чтобы завтра другой взял? Или послезавтра? Она — причина. Понимаешь? Причина. И пока она есть, покоя не будет.

Давыд медленно повернулся. В глазах его было что-то страшное.
— И что ты предлагаешь?

Чернявый выхватил меч белобрысого и в два шага оказался рядом с княжной.

— Я предлагаю, — сказал он, — чтобы никто не ссорился.

Берта успела только увидеть, как поднимается меч — слишком быстро, слишком близко.  В последний миг она подумала: «Значит, вот так. Не в темнице, не от голода, не под пыткой. Просто — потому что я оказалась между ними». Она даже не вскрикнула. Только короткий выдох — и тьма.

Кровь брызнула на снег, на лицо Давыда и на руки убийцы. Тело девушки, разрубленное до живота, упало. Она даже не вскрикнула, и в свете костра это было так чудовищно, так непоправимо, что раненый воин закричал — тонко, по-бабьи, закрывая лицо руками.

Чернявый стоял над трупом, тяжело дыша, и смотрел на Давыда.

— Вот, — сказал он хрипло. — Теперь пусть каждый возьмёт ту часть, которая ему больше нравится. Чтобы не ссориться благородным рыцарям.

Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают угли в костре. Давыд смотрел на него долго-долго. Потом вытер кровь с лица рукавом и сказал: — Она была ключом к Мазовии, — негромко произнес Давыд, не глядя на виновников. — А теперь она — просто мясо. Но ты прав - больше никто не поссорится.


Часть третья. Суд


Суд собрали наутро, на том самом месте, у потухшего костра. Приговор был предрешен еще в полночь, но закон требовал свидетелей.

Снег вокруг был истоптан, залит кровью, которая за ночь почернела и взялась коркой. Тело девушки лежало там же — Давыд запретил накрывать его, заставив воинов всю ночь вглядываться в содеянное.

Воины стояли плотной стеной, сжимая древки копий. Раненого светловолосого приволокли под руки — он был бледен, как полотно, и не поднимал глаз. Чернявый же стоял перед князем один, гордо вскинув подбородок.

Давыд не смотрел на них. Он грел руки над углями, прежде чем заговорить. Голос его прозвучал буднично, как на смотре войск:

— Ты знаешь закон. За убийство без приказа — смерть.
— Я не убивал своего, княже, — дерзко ответил чернявый. — Я убил лишь пленницу. Убил, чтобы сохранить мир в десятке.
— Какой мир? — Давыд медленно поднялся и шагнул к нему. — Ты убил дочь князя. Не врага в сече, не воина. Ты разрубил её, как тушу на псарне. Ты лишил нас выкупа и союза против немцев, но главное — ты превратил мой полк в отряд мясников.
— Она была причиной ссоры!
— Она была человеком.

Чернявый криво усмехнулся: — Ты слишком мягок, княже. На войне все — мясо. И мужчины, и женщины. Какая разница, как умирать? Она отмучилась быстро.

Давыд слушал, и на его лице проступила ледяная, едва заметная улыбка человека, который уже всё решил. Он повернулся к блондину, который дрожал от лихорадки и страха, и задержал на нем взгляд дольше обычного. Словно взвешивал: оставить ли в живых того, кто видел этот ужас, но не успел его совершить.

— Хорошо, — негромко произнес Давыд. — Ты прав. На войне все — мясо. И ты тоже.

Движение князя было смазанным и молниеносным. Чернявый успел лишь дернуться что бы закрыть себя от удара, но Давыд уже перехватил его запястье. Один короткий, страшный разворот плеч — и сталь рассекла воздух. Голова покатилась к ногам раненого блондина. Тот судорожно вздохнул, зажимая рот рукой.

Давыд вытер клинок о плащ казненного и посмотрел на выжившего.

— Ты, — бросил он блондину, и тот вжался в снег. — Будешь жить. Будешь жить долго, чтобы помнить этот рассвет. Я не пожалел его, потому что он убил беззащитную. Я казнил его, потому что он забыл, что мы — люди, а не звери. Иди. Теперь ты — память этого полка.

Князь ушел, не оборачиваясь, а раненый воин остался на коленях перед тем, что осталось от княжны Марии и своего побратима. Он смотрел на нее и впервые видел не добычу, не приз, не повод для спора. Он видел девушку, которая еще вчера расчесывала волосы и мечтала о чем-то своем. Девушку, которую они убили.

Он прожил после этого еще сорок лет. Завел семью, поседел в битвах. Но каждую ночь он снова стоял босой на снегу, чувствуя вкус разбитой губы и видя её глаза, которые безмолвно спрашивали: «За что?»


Эпилог


В Гродно до сих пор показывают место у старого городища, где, по преданию, Давыд Городенский учинил свой суд. Никто не знает точно, было ли это на самом деле. Но когда спрашиваешь стариков, откуда пошла поговорка «красота губит, а гордыня губит вдвойне», они кивают в сторону Немана и говорят:

— А это ещё при Давыде случилось из-за одной княжны мазовецкой. Очень красивая была и очень несчастная. И замолкают, потому что больше нечего добавить.