Остров Бегемота

Остров Бегемота

Психоделическая повесть.

Маме.

Вся жизнь – лишь мимолётный сон, а когда пробуждаешься – снова сон
Сиба Кокан

Мы живём на Острове Бегемота. Строго говоря. Остров называется. Наш Дом. Называется. Остров Большого Бегемота. Остров Больших и Маленьких Иллюзий. Но мы называем его просто. Остров Бегемота. Мы – это те, кто здесь живёт. Нас не так уж много. Но и не так уж мало. Почему наш Дом называется Бегемотом. Мы не знаем. Не помним. Староста говорит. Это потому. Что. Сам Остров. По форме своей напоминает огромного бегемота. Но Повитуха считает. А она ещё помнит древние времена. Что это. Потому. Ибо. Когда-то давно здесь жил человек по имени Бегемот. Самый первый житель Острова. Самый древний. И таинственный. Персонаж. Который. Якобы. Придумал первые Законы и установления. Определил порядок проживания. Следил за исполнением предписаний. И. Которого. Никто не видел. Никто не знает. Поскольку он, вероятно, предпочитал уединённый (пещерный) образ жизни. Кто такой Бегемот? Легенда или реальность? Причуда фантазии или игра воображения? Существовал ли он вообще. Неизвестно. Но слухи ходят. Ходят-бродят. Я привык доверять слухам. Я привык верить старшим. Старожилам. Тем. Кто уже пожил. И жизнь узнал. Узрел. Они лучше знают. Им виднее.
Между прочим. (Пора и представиться читателям.) У нас у всех есть имена. К слову сказать. Меня, к примеру, зовут Ёрш. Про Старосту и Повитуху вы уже знаете. Наши старожилы. А есть ещё Художник, Сфинкс, Бамбус, Индюк, Бугай. И Скунс. И Дрозд. И Белка. И Моряк. И Старик Нюник. И моя лучшая подруга Веснушка. И остальные. Но о них я поведаю позже. Не про всех. Вернее, про всех. Если успею.
Сначала хочу немного рассказать про наш Остров. Постараюсь толково, доходчиво живописать (хоть я и не мастер описаний). Остров. Остров Бегемота. Он не большой и не маленький. Сверху его нельзя разглядеть. На что похож. Действительно ли это Бегемот. Большой-пребольшой Бегемот. Или просто Остров. Просто наш Дом. Обычный Остров. Каких тысячи. Ведь мы не носим галстуки. Мы не умеем летать. И с высоты смотреть на мир. Как птицы. Чайки. Альбатросы. Их тут, кстати, много. Наши ближайшие соседи и друзья. Рыбаки-конкуренты. Да какие там конкуренты… Рыбы – целый Океан! На всех хватит. Так вот. О чём бишь я.
Как бы вам получше объяснить про Остров. Он. Скажем так. Не лесистый и не пустынный. Не песчаный и не каменистый. Здесь всё в меру. И всего по чуть-чуть. Ракушки. Песок. Немного деревьев. Немного камней. На Западе есть несколько пещер. И даже маленькое озеро. Которое. Расположено. В центральной части Бегемота. Но мы туда, как правило, не ходим купаться. Только бельё стираем. У нас же есть море. Целый Океан! И что может быть лучше моря? Поэтому. Всего остального – по чуть-чуть и в меру. Староста говорит: всё хорошо в меру. И мера во всём хороша. Зачем нам сплошной лес. Зачем сплошные камни. Или песок повсюду. Пусть всего будет в меру. По щепотке. И жить легче! И жить. Веселее. В северной части Острова раскинулся скалистый берег. Скалистая гряда. Северные скалы. Туда мы избегаем ходить. Потом объясню почему.
Мы по большей части расселились и проживаем на Южном берегу. А вокруг бушует, громко дышит – огромный безбрежный Океан. Море. Где-то там, далеко, – Большая Земля. Но никто из нас её никогда вблизи не видел. Только Моряк бывал в тех краях. И ещё Сфинкс. Про Сфинкса потом расскажу. Сначала про Моряка.
Моряк – великий путешественник. Славный Матрос. Опытный Мореплаватель. Бравый Капитан. Всю жизнь в море. Сушу недолюбливает. Относится с презрением. В воде ему спокойнее. Душа рвётся. Вплавь. Бывает! Моряк многое повидал. Моряк говорит, на Большой Земле живут люди, похожие на нас. Но они убивают друг друга. Каждый день льются реки крови. А ещё. Обманывают, крадут, развратничают и совершают множество других ужасных поступков. Моряк говорит, там убивают даже маленьких детей. Даже новорождённых. Он сказал, существуют какие-то большие дома. Специального назначения. (Странно!) В которых. Временно живут беременные женщины. Рожающие. Без мужчин. (Мужчины с ними вместе не проживают.) И на свет каждый день появляются в отдельных домиках (или комнатах – я не совсем тут понял Моряка) младенцы. Очень много всяких-разных младенцев. Махонькие комочки ещё только зарождающейся жизни. А люди из других городов или стран бросают какие-то страшные штуки на дома с мамами и детьми. И убивают женщин вместе с их детёнышами. И ещё много других жилищ, построек, зданий – с множеством живых людей внутри – другие живые люди разрушают и уничтожают. Обломки плавают в лужах крови. Детские игрушки пропитаны кровью. Моряк утверждает, что на Большой Земле каждый день приключаются всякие разные жуткие вещи. Преступления. Злодеяния. Козни. Казни. Пытки. Убийства. «Какие вам и не снились!». Мне представляется это всё маловероятным. К примеру. Как взрослые живые люди могут сознательно убивать младенцев? Это же невозможно. И как можно сознательно нарушать Закон? Или их Законы всё же разрешают убивать беззащитных детей и женщин? Не совсем тут понимаю Моряка. Он, впрочем, предпочитает чаще уклоняться от ответов и разъяснений, чем давать их. Вроде бы за массовое убийство детей и взрослых никого не наказывают. И даже наоборот. Кто-то одобряет. Поощряет. Считает нормой. Целесообразным преступлением. Оправданным злодеянием. Ради каких-то… более высоких целей. Но. Это же невозможно! Однако. Почему-то я верю. Моряку верю. Как страшно, должно быть, там жить. Когда не знаешь наперёд, умрёшь ты завтра или нет. Староста злится на Моряка за его «россказни». Мол-дескать, плохо влияют на «юное неокрепшее сознание». И вообще. Потому что. Нас пугают эти страшные истории. Буквально ужас вселяют. И мы не хотим на Большую Землю. Никогда не хотели. Мы любим Остров. Наш не маленький и не большой Домик. Остров Бегемота.
Я живу здесь всю жизнь. Сколько себя знаю. С самого детства. Детства, впрочем, своего почти не помню. Помню Веснушку. Подругу. Её лицо. Очевидную красоту невозможно забыть. Родителей у меня нет. Я их тоже не помню. Они умерли, наверно, ещё до моего рождения. Меня сначала воспитывала Бабушка. Но её тоже почти не помню. Она как-то тоже очень быстро умерла. После чего. Я рос в доме Старосты. В его семье. Принял Староста меня, так сказать, на уход. Между прочим. Не у всех тут есть свои семьи. К слову. И свадьбы – невероятно редкое явление в наших краях. Но зато у каждого есть свой собственный домик. К примеру, я уже взрослый и сейчас живу один. В личном отдельном жилище. На Южном берегу. Строго говоря. Это. Дом моей покойной Бабушки. Но теперь он мой. И только мой. Хотя. Дом действительно был очень старым, ветхим, затхлым. Покосился. Скособочился. Носил печать разрушения Временем. Запах тлена и гнили. Плесень и сырость. Но. Я сделал там ремонт. Своими руками. Без посторонней помощи. Подлатал. Починил что смог. Избавился от старого прогнившего хлама. Обустроился. Обжился. И живу. И радуюсь. Дом тоже ожил. Преобразился. Запах тлена исчез. Сменился ароматом жизни. Живой домик. Мой!
У нас не принято ходить в гости друг к другу. Личное Жилище считается священной неприкосновенностью. Поэтому мы обычно встречаемся и обсуждаем все дела на восточной части Острова. Восточный берег. Здесь тоже живут люди. Немногие. Есть несколько домиков. В тени деревьев. Здесь я обычно гуляю или работаю вместе с Веснушкой. Веснушка – это моя подруга. С детства. Мы бродим по берегу. Собираем ракушки. Ловим рыбу. Плетём сети. Охотимся за чаячьими яйцами. Трудимся. Бездельничаем. Отдыхаем. Обсуждаем сплетни. Или просто сидим и слушаем море. Океан. Веснушка говорит, море может многое рассказать. Если уметь его слушать. Не знаю. Мне просто нравится смотреть на море. Оно меня успокаивает.
В данный момент я как раз сижу в тени деревьев на Восточном берегу и пишу свою повесть. Для вас. И для Веснушки. А у воды по мокрому песку босиком бродит Скунс. Он такой вредный. Мерзкий. С вечно угрюмой кислой рожицей. Недовольный. Ворчливый. Но безобидный. Веснушка называет его «милым Ворчунидзе». Нелюдимый. Ворчун. (Не уверен, но, кажется, Скунс тоже бывал на Большой Земле. По крайней мере. Родом оттуда. Как-то попал к нам, – уж не знаю. Не общаюсь с ним. И, по-моему, никто не общается. У Скунса нет друзей. Он всегда один.)
На Острове нет кладбища. Когда мы умираем – море просто забирает нас. Обратно. Мы возвращаемся в Воду. А именно. Возвращаем наших мёртвых воде. Откуда и пришли когда-то. Сфинкс говорит, мы все вышли из воды. И должны вернуться в неё. Когда-нибудь. Однажды. Сфинкс мудрый. Знает многое о многих вещах. И иногда говорит так мудрёно, замысловато. Загадками. К примеру. Утверждает: ничего нет; всё есть Одно. А Одного вообще-то тоже нет. Всё, чего нет, имеет относительную ценность. Абсолютных истин не существует. А поскольку несомненной является Смерть. То надо жить. Зачем? Вопрос другого порядка. Ну. Нет. Не пугайтесь. Понять Сфинкса всегда можно. При желании. С попыткой на мысль. Ведь глаза у него такие глубокие, пронзительные. Одно слово. Мудрые. Даже Староста часто советуется с ним. (Они дружат.) Обсуждая наши дела и планы. На общих собраниях и Советах. Между прочим. К слову. Сфинкса однажды (очень давно) привёз к нам Моряк. С Большой Земли. Случайно (чудом) нашёл где-то далеко в море. Во время очередного плавания. Полумёртвого. Умирающего Сфинкса. Сфинксу кто-то оторвал правую руку. Он еле дышал. Истекая кровью. Весь окровавленный. Заросший. Оборванный. Тощий. Меня не пустили тогда смотреть. В силу юного возраста. (Я в ту пору был ещё совсем малым ребёнком. Дитятя.) Но говорят: то было в высшей степени страшное и кроваво-зловещее зрелище. Не для слабонервных. Ужасающее месиво. Из мяса и костей. Кровь повсюду. Никто даже и не верил, что Сфинкс вообще выживет. Моряк говорил, он потерял слишком много крови. И слишком долго пробыл в море. Без еды и воды. Под палящим солнцем. Выжить просто невозможно. В данных условиях. Однако. Спешу заметить. И от себя ещё добавлю. Каким-то волшебством Сфинкс всё-таки выжил. И теперь живёт с нами. И чуда здесь нет. Его выходила и вылечила Повитуха. Она добрая. (Хоть и строгая, боевая.) Женщина с железобетонными нервами. И умеет всех лечить. Покойника оживит, если потребуется. Правда, мы никогда не болеем. И дети у нас тут рождаются редко. Если вообще рождаются. И лечить нас не надо. Но вот однажды. Врачевательное искусство Повитухи всё же пригодилось. Она спасла Сфинкса. И мы приняли его в свой Дом. Остров принял. Теперь Сфинкс –  часть Бегемота. Часть Острова. Часть от Целого. Как и все мы.
Откуда пришли мы на Остров. Откуда взялись. Изначально. Исстари. Никто из нас толком не знает и не помнит. И поведать не может. Мы просто всегда жили здесь. Новые люди появляются на Острове чрезвычайно редко. Наверно, их привозит Моряк. На своём маленьком кораблике. Он часто приплывает к нам. В гости. Вместе с забавными смешными вещицами. С Большой Земли. И рассказывает всякое. Разное. Забавное. Удивительные истории. Про морские путешествия и приключения. Морских чудовищ. Фантастических животных. Про Большую Землю. И прочее. А потом опять убывает в море. Он не может долго оставаться на суше. Море – это и есть его настоящий Дом. Славный человек. Моряк.
И я обязательно должен вам поведать ещё об одной вещи. Точнее. Ещё кое о ком. Кто иногда существует здесь вместе с нами.
Сумраки.
Мы называем их просто: Сумраки. Раньше называли Тенями.
Сумраки – это не люди. Хотя выглядят совершенно в точности, как настоящие живые люди. Имею в виду следующее. Если заранее не знать, кто они. Можно принять их по ошибке за живых людей. Но. В действительности. Это. Фантомы. Иллюзии. Призраки. Либо уже умерших. Либо не существующих. Никогда ранее не существовавших людей. Девочки. Мальчики. Девушки. Юноши. Женщины. Мужчины. Старушки. Старики. Образы и виды принимаются самые разнообразные и невообразимые. Облачаются в любые одежды. Сумрак может осуществиться даже в качестве собаки, волка, медведя, льва, орла, любой птицы и тому подобное. (Рождение Фантома мы называем осуществлением.) И многое тут ещё зависит от того, к кому именно привязан Сумрак. К кому он приходит.
Сам по себе, отдельно от человека, Сумрак существовать не может. Он не может, как мы, просто гулять в одиночестве по Острову. Бродить по пляжу. Жить один в домике или в пещере. Сумрак всегда привязывается к одному конкретному человеку. И по пятам следует за ним. Становится чужой Тенью. Их видят вдвоём. Везде и всюду. Человека и его осуществлённую Иллюзию. Вот почему в старину их называли Тенями. Сумрак общается. Разговаривает со своим «хозяином». Смеётся. Плачет. Даже поёт песни. Декламирует стихи! Осуществляется в пределах видимости. В пределах одной тени. Он обладает тем же набором качеств и эмоций, что и человек. Можно даже, с некоторыми, правда, оговорками, утверждать, что у Сумрака имеются в наличии характер и темперамент. Только нужно всегда помнить. Что. Сумрак – не Человек. И не животное. И не птица. Он не живёт. Он существует.
Сумраки есть не у всех жителей Острова. То есть. Приходят не ко всем. И не всегда. Веснушка говорит, они выбирают самых слабых. Наиболее. Уязвимых. Одиноких. Таких легче увлечь неосуществимой в действительности Мечтой. Но Староста считает иначе: появление у кого-либо Сумрака не зависит от самого Человека. От его характера. Да и от одиночества. Ведь здесь все почти одинокие. К примеру, Скунс. Много лет живёт один. У него и друзей тоже нет. Или Бугай. Индюк. Повитуха. Сфинкс. Я. И другие. Одиночки. Холостяки. Но Сумрак почему-то не приходит к нам. Сфинкс говорит, Сумраки – это как Судьба. Они просто могут появиться. Или просто могут не появиться. Следуя указаниям Судьбы. Как повелит Судьба. Мы не знаем, так ли это. Потому что. Сумраки осуществляются без предупреждений, предварительных знаков, знамений; сами по себе. Внезапно. Из ниоткуда. Тенью прилепляются. К своей жертве. К хозяину. Но. Осуществляются недолго. По времени пребывания. От нескольких дней до нескольких месяцев. Максимум год. Потом Сумрак исчезает. Испаряется. Нет, не умирает. Ведь он не жил. Просто исчезает. В никуда. Навсегда.
И вот тогда начинается самое страшное. После исчезновения. После уничтожения Иллюзии. Когда мечта превращается в пепел. Рассыпается в прах. Человек. Настоящий живой Человек. Которого. Покинула его Иллюзия. Его Тень. Тоже более не может долго жить. Он уходит на скалистый Северный берег. Сидит там с какое-то время. На скалах. Или стоит. В тени высоких камней. На склоне. А потом прыгает в воду. С высоты на камни вниз головой. Вода забирает его. Обратно. (Мы возвращаемся туда, откуда пришли.) Сфинкс говорит, когда человек теряет свою красивую Иллюзию. Он не может больше жить. Он уходит в Небытие. В Ничто. В Сумеречную Зону. В Сумрак. Где нет более абсолютно ничего. Ни Света. Ни Тьмы. Ни Иллюзий. Ни Реальности. Ни Времени. Ни Пространства. Ни Жизни. Ни Смерти. Ни Хаоса. Ни Порядка. Небытие. Вот почему мы избегаем Северных скал. Вот почему отныне мы называем опасных существ – зловещих Гостей – Сумраками. Ибо. Они уводят живых людей в Сумрак. Делают их мёртвыми. Лишают души. Усилий и устремлений. Жизненных соков. Внутреннего стержня. Оставляя безжизненную оболочку. Неспособную к дальнейшей разумной деятельности. Неспособную чувствовать, страдать, сопереживать. Неспособную жить.
Очень страшная реальность. Но. Это. (!) Реальность нашего Острова. Мы её приняли. Как принимаем священные Законы Острова. Негласный Закон. Закон Жизни.
Откуда приходят Сумраки. И куда потом исчезают – мы ничего этого не ведаем. Знаем лишь, что если у Человека появилась Тень. Спасти его больше нельзя. Пытались ранее, многие годы. Долгие-долгие часы. Отговаривали, связывали, приковывали цепями. Даже держали семеро одного. Но человек просто умирал. Потеряв Иллюзию. Медленно угасал. На руках у близких. В окружении друзей. Родных. Которых. Он более не слышал, не видел, не помнил, не воспринимал. Жизнь покидала его мёртвое, по сути, уже тело. Глаза становились пустыми, бессмысленными. И всё равно потом приходилось возвращать останки воде. (Согласно установленным обычаям.) Поэтому. Ныне уже никто не мешает полудохлым людям с потухшими глазами и утраченными иллюзиями удаляться в Северные скалы. В свой последний Путь. Никто не удерживает. Проявляя уважение. К чужому выбору. А есть ли тут выбор? Честно. Не знаю. Но. Мы просто молча прощаемся заранее. Как только у кого-то появляется Тень. Мы знаем. Через какое-то время. Мы потеряем этого человека. Вернее сказать. Мы уже потеряли.
А вот ещё одна проблема. Сумрака нельзя убить. Потому что он не человек. Он не живёт и не может умереть. Он убивает человека. Но сам не человек; и поэтому не может умереть. Мы с Веснушкой никогда не обсуждали вопрос возможного появления Сумраков в нашей с ней жизни. Хотя. Я часто размышлял об этом. О том, что будет со мной, если Сумрак заберёт её, – нет, гнал прочь такую мысль. Старался не думать. А вот о том, что надо делать ей, если… и что хотелось бы сказать на прощание, пока я ещё человек; пока я могу хотеть; пока принадлежу себе. Что хотелось бы сказать уже сейчас, если… Если вдруг… Я несколько раз порывался начать неприятный разговор словами: «Если Сумрак придёт за мной…». Она всегда прерывала: «Не надо!». Кротко, строго, непринуждённо. Незамутнёнными ясными глазами приказывала сменить тему. И я послушно умолкал. Так мы ни разу и не закончили начатый разговор. Неприятный нам обоим. Нет, значит нет. Любая просьба Веснушки – святой Закон для меня. Существуют священные Законы Острова. Обязательные к исполнению для всех. А мой личный Закон – не перечить Веснушке. Исполнять любую её просьбу.
Однако есть и весьма странная вещь.
Случилось однажды на Острове Бегемота странное приключение. Единственное исключение из общего правила. Единственный, кто не попал в ловушку Сумрака. Не отправился вслед за ним. В зону Небытия. – Старик Нюник. Чрезвычайно, между прочим, таинственный, загадочный персонаж. С неизведанным прошлым. С неизученным внутренним содержанием. (Вполне способен составить конкуренцию легендарному Бегемоту! Тоже своеобразная легенда Острова. Живая легенда.) С ним вообще всё фантастично и непонятно. Фантасмагорично. Сплошная мистика.
Во-первых, сразу поясним вам, – и от себя ещё добавлю: Старика ранее звали просто Стариком. Причём всю его жизнь. Даже в юности. Почему-то. (О юности его, впрочем, ни у кого не сохранилось сколько-нибудь достоверных, разумных, вменяемых сведений. Поскольку все, кто мог ещё что-то помнить или знать по данной категории вопроса, давно умерли. Старик оказался долгожителем и пережил не только своих ровесников. Но и их детей. О реальном возрасте его также, впрочем, ничего решительно неизвестно. Ну. Не меньше ста лет будет, пожалуй. Больше.) Таким образом. Старика ранее звали просто Стариком. Нюником мы его сейчас кличем.
Во-вторых, когда-то, много лет назад (когда он уже пребывал в далеко зрелом возрасте), у Старика осуществился Сумрак. В образе маленькой девочки. Прожили они вместе несколько лет. Само по себе неслыханное явление. Ведь Сумраки не в силах так долго существовать. Их жизненная энергия намного слабее, чем у нас. Их жизненная оболочка внезапно смертна. Истончается мгновенно. И да. Они, разумеется, не живут (как мы), а всего лишь осуществляются. Существуют. Ведь Сумраки не люди. И вдруг девочка. Призрак. Представьте себе. Нелепость. Прожила с Нюником несколько лет. Невероятно. Староста говорил, десять лет. Повитуха сказала, семь. А кто-то утверждал, что восемь или девять. Меня тогда ещё и на свете не было. Я вам передаю лишь то, что слышал от других. Старших. Старожилов. (И от себя опять добавим: всё может быть!)
Так вот. Самое интересное началось. Несколько позже. Когда Тень Старика исчезла. Он не последовал за ней. Не пошёл на скалистый Северный берег. Не прыгнул в воду. (Удивил всех и не умер. Взял и удивил. Взял и не умер.) То есть. Строго говоря. Конечно, Нюник теперь часто ходит туда. Сидит в скалах. Да. Действительно сидит. Но не умирает. Продолжает жить. Сфинкс говорит, это случилось потому, что он уже умер. Давно. Возможно, до появления Сумрака. (Всегда в его натуре и облике присутствовали некие странности. Как не от мира сего. Не от посюстороннего Бытия. Один пропуск в списке мёртвых. Один лишний в списке живых. Не умирающий им назло.) И ныне просто существует. Продолжает существовать. Как Сумрак. Не живёт. Сам стал Сумраком. Или родился Сумраком. Когда утрачиваешь Иллюзию – умираешь. Но. Я не уверен. Ведь чтобы умереть – надо вернуться обратно в воду. Живые – на Острове. Ходят по Земле. А мёртвые – в Воде. Лежат на дне Океана. Кормят рыб. Не правда ли? Закон есть Закон.
Однако Старик действительно сильно изменился. Совсем не похож ни на одного из нас. Как будто и вправду наполовину умер. Что-то потерял. Какую-то важную часть себя. Кусочек души. (Здесь Сфинкс, пожалуй, прав.) Он почти ни с кем не разговаривает. Сидит на Северных скалах и смотрит в море. Близкое, далёкое синее Море. Я, правда, иногда хожу его навестить. Посидеть рядом. Как я вам уже говорил. Мне тоже нравится смотреть на море. Успокаивает нервы. Чаще в гости к Старику мы идём вместе с Веснушкой. Она его жалеет. Веснушка очень добрая. Просто он одинокий, говорит Веснушка. Понятное дело. Одинокий. Но. Нуждается ли этот полумертвец в нашей компании; рад ли гостям – не знаю. Морщинистое лицо его лишено всяческого выражения, эмоций. По крайней мере, никогда не прогоняет. А интерес проявляет только к чайкам.
Ну а больше. Кроме нас двоих. Нюника не навещает никто. Ведь он обычно не отвечает на вопросы. Не объясняет никому, почему, например, до сих пор жив. Не рассказывает о своих мыслях, чувствах, переживаниях. Да и есть ли они у него? И вообще какой-то стал мрачный и унылый. В целом. Но не угрюмый. В целом. Поэтому отныне Старика все зовут просто Нюником. Или Нытиком. И старательно избегают его общества.
Мне кажется, Одиночество – это как плевок в лоб. Судьба выстреливает слюнявую гильзу тебе прямо в глаз. Или промеж глаз. Прилетела смертельная слюня. Ты ранен. И уже не можешь жить полноценной жизнью. Комиссован  по ранению. И выброшен за борт. Вокруг всё кипит. Бурлит. Меняется. Визги, крики, споры, шум, гам, смех, радость, веселье, рождение, смерть. И прочая. Активная жизненная фантасмагория. Но твоё ранение не позволяет уже принять какое-либо участие в общей картине событий. Вписаться в художественные рамки Бытия. Стать частью чего-то связного и разумного. Частью целого. И вот ты сидишь. Нюник. На Северном склоне. А Судьба уже давно взяла грязную рваную тряпку. И стёрла тебя со школьной доски  Бытия. Печально. Но что делать? А – ничего. (На ваше усмотрение.)
Вот. Собственно. Вкратце. Я и поведал вам основное, что хотел рассказать о нашем Острове. Правда. Ничего интересного за последние годы не происходило. Точнее. За последние два года. По крайней мере. Два года уже не приходили Сумраки. Стало быть. И мы упорядоченно, размеренно, сосредоточенно жили. Погружённые в бытовую рутину, так сказать. Жизнь спокойно прогуливалась своим чередом. Ничего особенного. Но. Однако же.
…
Однако же именно сегодня я взялся писать свою повесть. Появилась острая необходимость как-то изложить мысли; привести их в порядок. Поскольку совсем недавно. А именно. Несколько дней назад. Начали происходить довольно странные, даже необъяснимые события. Меня лично они почему-то страшат и пугают. Веснушка не боится. И другие не боятся. А я боюсь. Страх свернулся маленьким крабиком где-то в кишках. И царапает клешнями стенки желудка изнутри. Медленно пробираясь, прорываясь, прогрызаясь наружу. Возможно, поэтому я и начал писать. Художник говорит, мы творим (создаём произведения искусства), когда нас переполняют сильные эмоции. Надсадно мучают. Шипят змеями. Скребутся изнутри крабами. Раками. Клешнями режут кишки. И просятся наружу. Разные эмоции. Самые разнообразные. Но чрезвычайно сильные. Гнев, боль, печаль, радость, разочарование, удивление. И Страх. И тому подобное. Не знаю, так ли это. Мне кажется, люди пишут, когда им есть что сказать другим людям. И есть желание говорить. Всё гораздо банальнее. Наличие мыслей и желание их упорядочить, изложить, высказать. Поделиться впечатлениями. Поделиться соображениями. Поскольку. Нельзя не поделиться! Нельзя промолчать! К слову. Художник пишет свои картины на Южном берегу. В уединении. Подальше от толпы. Художник должен быть непременно одиноким. В сущности, единственная награда для Художников – Одиночество. У Художника вдохновенное лицо. Безбородое, вечно юное. У Художника трудолюбивые руки. У Художника живые восторженные глаза. У Художника интересные работы. Хотя. На самом деле. Он рисует всё время одну и ту же картину. Я иногда навещаю его. И он увлекательно рассказывает много занимательных вещей про творчество, живопись, поэзию, театр. О высокой роли искусства в жизни людей. О природном даре. О предназначении. И прочее. Конечно, я не умею писать красиво, как наш Художник. И если бы не все те события. Странные, непонятные, фантастические, пугающие. То и не стал бы. Никогда бы не стал. Зачем писать. Если нет таланта.
Но.
Поближе к событиям. (Вернёмся.)
Строго говоря. Началось всё с одного (очень значительного и невероятного) происшествия. Приключившегося на Острове. Однажды. А остальные – воспоследовавшие события – уже просто вихрем закрутились, завертелись, покатились со склона. Одно за другим. Зацепившись за первое. Кубарем полетели.
А вот с чего всё началось.
У нас появился Гвоздь.
(!)
…
Однажды я прогуливался по Южному берегу и ждал Веснушку. Мы собирались вместе охотиться на крабов. Веснушка всё не шла. А на душе у меня было как-то неспокойно. Внутри. В паху. Крабы скреблись. Клешнями душу разрывая. И ещё. Ночью бушевал сильный ураган. Шторм на море. И на Острове. Шквальный порывистый ветер долгими часами обрушивался на мой домик. Казалось, со всех четырёх сторон разом. Яростно атаковал. И я, честно говоря, испугался даже, что дом просто не выдержат. Развалится на части. Крыша рухнет на голову. И дом превратится в могилу. (Мою могилу.) Не припоминаю таких сильных бурь на нашем Острове. И ещё я немного беспокоился о Моряке. Как он там? В море. Жив ли. Ветер, завывая и насвистывая, с корнем вырывал деревья. Небо разверзло зубастую огненную пасть. Раззявился небесный рот. Потоки воды хлынули на Остров. Потоки воды заливали Остров. Грохотал гром. А где-то в глубине, на самое дно желудка, минуя пах, – прокрался упёртым крабом Страх. Краб по имени Страх. Кишки свернулись от ужаса. Кишки располоснулись. Кишки вывалились наружу. Страх вывалился на моё лицо. Я подумал: а если сейчас весь Остров свернётся тоже крабиком на ладони и просто исчезнет. И все мы. Разрозненные части одного великого Целого. Большого Одного, как говорит Сфинкс. Разорванные на части. Нелепо. Без толку, без смысла. Разбросанные, изувеченные кусочки. Тоже вдруг – возьмём и исчезнем. Потеряв всякий абрис. Вне Целого. Находясь вне целого – жить нельзя. Я вспомнил убитых детей на Большой Земле. Младенцы с глазами взрослых. С недетским осмыслением ситуации. С недетским взором на мир. Почему-то именно такими их вижу. (Они заглядывают и вам в душу.) В их глазах есть осознание и понимание. Их умные зрелые глаза летают в небесной тверди царствующего Зверя. Их умные невинные глаза перед смертью всё понимают, но, невзирая на заранее известный им ответ, всё равно вопрошают: «Почему?». А и вправду. Почему? Ибо. Времени – нет. Времени – не будет. Для размышлений и покаяний. А ныне? Как другие люди там могут допускать столь чудовищные злодеяния. Спокойно спать по ночам. Ни о чём не заботясь, кроме себя. Зная, что где-то в воздухе летают оторванные детские ручки, ножки, челюсти, головы. Вытекшие глаза. Отрубленные пальцы. Раскромсанные позвоночники. Раздробленные кости. А вдруг весь наш Мир скоро станет одной большой Могилой. И вместо еды нам на блюдечке будут подносить откромсанную взрывом детскую голову. И Мир скажет: ну, вот он Я! Новый Я. Привыкайте. Куски изжаренных детских тел – отныне (и навсегда) – и есть ваша постоянная пища. Вы сами её себе приготовили. А теперь жрите!
Вы кричите: мир сошёл с ума. Нет. Это вы сошли с ума, возражает Мир. Поэтому жрите ваше любимое блюдо на завтрак. На обед. На ужин. Деликатес. Жареные детские кишки. И смотрите, не подавитесь! Говорит Мир. Кричит Мир. Я ли сошёл с ума. Или мир. Мне уже не важно. Воображаю, как мои собственные оторванные руки и ноги летают там. По воздуху. Вместе с ручками и ножками младенцев. А мои вытекшие глаза и вырванная челюсть лежат в огромной куче детских челюстей и глаз. А вскоре – и мои почки, печень, кишки, сердце, одним словом, потроха, – хорошо прожаренные, пропечённые, протушённые, с корочкой, с приправами, с шиком, с блеском, со вкусом – подают на прекрасном посеребрённом блюде к роскошному столу: на обед жирному лысому мужику с одутловатым багровым лицом, слюнявыми пухлыми сальными губами и пропитыми воспалёнными глазами. Наглая опухшая морда. Мерзкая разжиревшая рожа. Разожравшаяся харя. Решительно не влезающая ни в какой кадр восприятия. На толстой лоснящейся шее с тройным подбородком. И жирдяй, громко чавкая, рыгая, причмокивая, смакуя каждый кусочек, пожирает меня, запивая дорогущим изысканным вином. На столе стоят бокалы из горного хрусталя. Носятся. Шустрые, услужливые, ухватистые официанты. Извиваются. Покорные рабы, музыканты, слуги, певицы, танцоры. Кривляются. Подхалимы, лизоблюды, прихлебатели. Паразиты, кормящиеся со стола Великого Хозяина. И в благодарность. На коленях вылизывающие с благоговейным почтением его ноги. А вокруг суета, мишура. Во дворце. Бряцают барабаны оркестра. Полуголые разнузданные девицы. Мелькают официанты. Смена блюд. Жареные детские кишки. Варёные глаза убитых младенцев. Сервис на высшем уровне. Нажрались сытно и на славу. После чего. Вдруг. Мир: Луна, Солнце, Звёзды, Деревья, Камни, Чайки, Альбатросы, Ветер, Океан, Остров – и всё, что когда-то было моим Миром; все разрозненные осколки прошлого, настоящего, будущего; останки воспоминаний, разочарований, несбыточных надежд, иллюзий, реальностей; все кусочки головоломки под названием Жизнь, – разлетаются в клочья к бегемотям собачьим…
Хорошо, что мы далеко от Большой Земли. Устранились. Изолировались. Спрятались. И не участвуем в чужих злодеяниях. Но… Значит ли это. Что мы не виновны? Что мы в безопасности? Наш Остров в безопасности? И ровным счётом никакой ответственности за происходящее беззаконие. Не несём? Так ли? Да-да. Вопросы. На которые. Я уже очень давно пытаюсь найти ответ. А ответа всё нет. Ни ответа. Ни привета.
И вот. Бродил я по берегу. Гонял в голове мрачные думы. Ждал Веснушку. А она всё не шла. Я забеспокоился ещё больше. Не случилось ли чего. Как перенесла она ночной ураган. Не пойти ли к ней? Но у нас, к сожалению, не принято (как я вам уже говорил) ходить в чужие дома. Один из священных Законов Острова. А все без исключения Законы мы свято чтим и соблюдаем. Неисполнение какого-либо Закона строго карается и преследуется.
И вот. И вот Веснушка. Веснушка так и не пришла. Но зато прибежала Белка.
А я же вам ещё не рассказывал про Белку. Белка. Весёлая жизнерадостная девушка. Бойкая и задорная. Смешливая и хлопотливая. Шебутная. И всё время чем-то занята. Шустро бегает по Острову. Летает как угорелая. Её постоянно видят то там, то здесь. Там-сям. Сейчас здесь. Через секунду – там. Кажется, в разных уголках Острова одновременно. Везде успевает. Вихрем проносится. Добрая, хорошая девушка. (Дружит с нашим Дроздом.) Правда, у нас все женщины здесь, и девочки, и девушки. Очень добрые. Как по мне, если женщина злая – называть её женщиной просто неприлично. Но не буду отвлекаться. О чём я. А. Да.
Прибежала Белка и сообщила удивительную новость:
– Ёршик! Слава Бегемоту!! Идём скорей!!! Скунс нашёл на Восточном берегу какого-то странного человека. Кажется, мёртвого. Он лежит на земле лицом вниз и не двигается. Не шелохается. Все наши уже собираются там. И мы. С тобой. Бежим скорей!
Я удивился. И испугался.
– Человека? Чужого? Откуда он взялся?
– А мне откуда знать? Бегемот знает! – засмеялась Белка.
– А ты Веснушку видела? Не там ли она уже? Вместе со всеми. Я за неё беспокоюсь.
– Ага! Вроде уже там. Вместе со всеми. Идём скорей! А то всё самое интересное пропустим…
Когда мы с Белкой прибежали на Восточный берег. Там действительно к тому времени собрались многие жители нашего Острова. Староста, Повитуха, Скунс, Бугай. Однорукий Сфинкс. (Мудрец.) И Веснушка. Я обрадовался, увидев её. Живую и невредимую. Как всегда, улыбчивую и задумчивую. Солнечную. Родное лицо близкой подруги. Подруга детства. Сфинкс говорит, если у человека нет хотя бы одного близкого друга. Такому человеку лучше не жить вовсе. И не рождаться. Жестокое высказывание. Несколько даже циничное. Но. Если здраво рассудить. Верное и справедливое. Представьте. Брести по жизни в одиночестве. Без друга. С которым вместе можно обдумать, обсудить, куда мы направляемся и зачем. Или просто поболтать о том о сём. Какой кошмар. Что делать, если нет друга? А – ничего. (На ваше усмотрение.) Но! Мне в жизни определённо повезло. Слава Бегемоту. У меня есть подруга. Веснушка. Лицо у неё солнечное и в крапинку. С рыжими солнечными поцелуями на щеках.
Все стояли и разглядывали Чужака. Который. Да. Действительно. Лежал на земле. Лицом вниз. Как мёртвый. И не двигался. Не шелохался. Я подошёл поближе. Встал рядом с Веснушкой. (Наши руки слегка соприкоснулись. Она улыбнулась. По обыкновению.) На всякий случай. Мало ли чего ожидать. В дальнейшем. Стоим и внимательно смотрим. Никто поначалу не решился приближаться к Незнакомцу. Но не могли же мы вечно просто стоять и наблюдать. Чего ждём-то. Бред!
Наконец вперёд вышел Староста. Наклонился над Пришельцем, понюхал воздух вокруг и… – безапелляционно заявил:
– Вроде живой.
– Может, его перевернуть хотя бы? – предложил Бугай.
Мы молчим.
…
А Бугай ничего не боится. Ничего – никого. Даже Сумраков. Не робкого десятка парень. Здоровенный, широкоплечий, широкоулыбистый, крепко сбитый, молодой да ранний. С огромными кулачищами. Косая сажень в плечах. Грудь колесом. Богатырь! Напугать которого. Чем-нибудь. И впрямь сложно. Бугай часто повторяет: «Если Сумрак придёт ко мне. Я заряжу ему в пятак своим кулаком, потом схвачу за шкирку и спущу со скал в море. Пущай катится. Головой об камни. Чудо-Юдо. И не таковских видали!». На что Скунс обычно, скривив вредную рожу, злорадно спрашивает: «А если Сумрак осуществится в виде прекрасной полуголой девушки – и ей в пятак зарядишь?». Бугай не задумываясь жизнерадостно парирует: «Ага! Вот прям как щас тебе! Гляди-ка!». И суёт под нос Скунсу свою красноречивую многозначительную кулачищу. Все смеются. После чего. Обычно. Скунс мрачно сплёвывает, корчит кислую рожу, разворачивается и уходит. Ибо. Дальнейшего смысла в диалоге нет. Беседа зашла в тупик.
На самом деле никакого насилия на Острове Бегемота не существует. Никогда не существовало. И Скунс. И Бугай. Хорошие люди. Спокойные, незлобивые. У нас строгие правила. Строгие Законы. Древние обычаи. Добрые традиции. Чёткие установления. Любое насилие запрещено. Вот почему меня страшит появление Чужака. А будет ли он соблюдать наши установления? Священные Законы Острова. Если он вообще жив, конечно. И выживет. И Остров примет его. Ну, вот сейчас и узнаем. Жив или мёртв. И кто это вообще?
Потихоньку подходили и другие жители Острова. Собирались неторопливо. Сползались отовсюду. Новость разнеслась быстро. Новости на Острове вообще быстро разлетаются. Большую их часть разносит Белка. Она везде успевает. (Я писал уже вам.) А вот мы люди не особо спешливые. Долго запрягаем. Я уже многих знакомых углядел в толпе. Только Художника не видно среди них. Верное слово, работает над очередной картиной. Над одной и той же. Увлёкся. А я ведь говорил вам уже про Художника. Между прочим. Забыл упомянуть. Он сам мастерит себе краски и кисти. Краски, к примеру, из каких-то растений растирает. Смешивая друг с другом. С водорослями. Разводит дождевой водой. Рисует дождём. А ещё, по-моему, ему иногда что-то привозит в подарок Моряк. Только последние дни или месяцы. Или годы. Моряк стал всё реже собирать для нас удивительные штуки с Большой Земли. Говорит, мол, не до них ему сейчас. Больно занят. Деловой человек! Приезжает за припасами. За пресной водой. Угощает, правда, рыбой. Вкусненькой икрой. (Обожаю вкусно поесть! А кто не обожает?) Он ведь. Не только опытный Мореплаватель. Но ещё и знатный Рыбак. Всю жизнь проводит в море и питается в основном одной рыбой. Отдыхает день-другой на Острове. И снова в море. О Моряке ещё потом как-нибудь. Как к слову придётся. Хотя – нет. Уже всё про него рассказал. Будет что добавить – добавлю. Если успею.
Народ собирался. Подходили, останавливались в любопытстве. Разглядывая Пришельца издали. Шушукались, перешёптывались друг с другом. Поначалу. Но вскоре все умолкли. Затихли. В ожидании. В ожидании чего? Уж не чуда ли. Вряд ли.
Стоим, молчим, размышляем. (О Чужаке.)
– Может, его перевернуть хотя бы? – опять предложил Бугай.
– Вот сам и переверни! – живо откликнулся Скунс и мрачно сплюнул.
Но Бугай не шелохнулся.
– А кто это? – спросила Белка.
Я сказал:
– Интересно другое. Откуда он взялся? Как попал сюда?
– Может, его доставил Моряк? – предположила Веснушка.
– Надо спросить Бамбуса, – с важным видом посоветовал Индюк. – Он с Моряком дружит. Наверно, знает.
(Несколько слов о Бамбусе. А впрочем, нет времени. Такое творится! Чуть позже расскажу о Бамбусе. Если успею.)
– А где Бамбус? – спросил кто-то.
– Кто-нибудь видел Бамбуса? – заволновались в толпе.
– Да подождите вы со своим Бамбусом! – проворчал Скунс. – Какой Бамбус? Какой Моряк? Такая буря разразилась ночью. Разыгралась, расплескалась… Моряк сгинул уж давно в море… Океан сожрал его. Ну. Допустим. Если вообще жив. Моряк ваш. Как бы он добрался к нам. В шторм. – Скунс мрачно сплюнул мрачную слюну на мрачную землю.
– Бегемот тебе на язык! Не болтай чепуху, Ворчун! – взвизгнула Повитуха. – Всё хорошо с нашим Моряком! Он опытный Капитан. И, разумеется, жив-здоров. Тебе лишь бы чушь ляпнуть какую. Гадость измыслить. Пакость вывалить. Из мерзкого нутра. Не подумав. Отчего ты такой вредный, Скунс?! Мерзкий!! Тьфу!!! (С досадой поморщилась, отвернулась.)
– Моряк приплывает в разное время. И в приливы. И в отливы. И в полную луну. И в неполную. И без неё. И без предупреждений. Неожиданно нагрянет. Но вряд ли в шторм. Тем более такой сильный. Заметьте! Я не Моряк, да и то знаю. Бурю надобно переждать. Без парусов в море. А потом уж, вновь подняв паруса, спокойно плыть дальше. – Охотно пояснил Скунс. – И Бухта у Моряка на Южном берегу. А не на Восточном. И был я сегодня утром там. Да! Неподалёку. И – да! Хиленького судёнышка вашего Моряка. Вашего славного Капитана. Никак не видал. Не Моряк нам этот подарок подкинул. Уж точно не он! – Затем опять мрачно сплюнул и добавил ехидно: – Можете пинать меня, бить, обзывать по-всякому. Но Моряка сейчас на Острове нет. И вчера точно не было. И точка!
Мы продолжали молча размышлять.
Скунс, несомненно, прав. Хоть и мерзкий типок. Вреднючка бесячая. (Или… Как правильно? Бесячка вреднючая? А – не знаю. На ваше усмотрение.) Однако. Новость о прибытии Моряка на Остров быстро разносится. (Как и все остальные новости.) Ни вчера, ни сегодня его точно тут не видали. Я бы знал. Тогда… как к нам на Остров попал Чужак? Откуда же он взялся, Бегемот его раздери. Вопрос!
– Значит, наверно, штормом вынесло на сушу… – предположил Дрозд. И в задумчивости лениво почесал живот. – Только вот… э-э-э… непонятно, почему так далеко от берега? Полз, что ли. Да и одет он как-то странно. Видали? Дела. (Дрозд опять лениво почесался.)
– Точно бурей. Буря и вышвырнула, – согласился Бугай.
– Сюда, к Бегемоту, много разных путей прибытия. Но отсюда – лишь один. Вода… – задумчиво произнёс Сфинкс. – Так ли уж важен Путь. По которому данный гражданин попал к нам? Меня другое беспокоит.
Но что именно его беспокоит, Сфинкс не стал пока уточнять. Да и. Мы. Мы все были слишком заняты собственными мыслями. Чесались и размышляли. К слову. Сфинкс вообще предпочитает рассуждать о Путях. К месту и не к месту. Он говорит, у каждого в жизни свой Путь. От которого нельзя отклониться. Ни на шаг. Даже если захочешь. Ибо Путь уже предназначен и предзадан заранее. До рождения. И мы не в силах его изменить. В беседах со Сфинксом я до конца ещё не уяснил себе. Имеется ли в виду Судьба как Путь. Или Путь как Судьба. Одно ли это. Или всё-таки разные вещи? На ваше усмотрение.
– Да Бегемот с ним, как одет… Неудивительно. Если с Большой Земли – они все там странные. И одеваются не как мы. Моряк говорил… – вслух поразмыслил и я. Высказал кусочек мысли. Но. Мысль прервалась. Неожиданно. Стукнулась обо что-то внутри сознания. Я и умолк. Внезапно. Бывает. Внезапно выскочит мысль. Внезапно оборвётся. Поэтому. Высказал и умолк.
Мы продолжали стоять и размышлять.
Наконец Повитуха решительно подошла к Чужаку. То ли мёртвому. То ли живому. Перевернула аккуратно. Что-то сделала. Я не разглядел, что именно. И уверенно заявила:
– Живой! Без сознания…
Мы продолжали стоять и размышлять. Каждый погружён в свои мысли. Чешемся и размысливаем.
– Ну, что вы стоите как истуканы?!! – строго рявкнула Повитуха. Рыкнула и прикрикнула: – Принесите воды кто-нибудь! Болваны!!
Воды принесли. Белка сбегала. Шустренько. Метнулась мухой.
Мы зашевелились. Очухались от своих невесёлых дум. Отвлеклись. Староста, по всему видать, крепко призадумался. Почёсывал подбородок, помалкивал, серьёзно-раздумчиво разглядывая Пришельца. И с той же призадумчивостью почёсывал подбородок, рассматривая Пришельца,  Сфинкс.
Белка принесла воду. Плеснули Незнакомцу в лицо. Смочили губы. Как положено. Чинно-благородно. Стоим дальше. Ждём. Чешемся. Каждый в своих мыслях. Ну. Ждать-то пришлось не очень долго. Повитуха ещё поколдовала, пошебуршила, по щеках отлупила… Этого. Как его. Чужака. Вдруг смотрим. Очнулся. Очухался. Зашевелился. Зашелохался. Подниматься начал. С земли. Все в величайшем любопытстве окружили таинственного Гостя и с интересом его разглядывали.
А он был страшен. И зловещ. Да. (!) Бледный как сама Смерть. Грязный. Лицо испачкано землёй. Или песком. Весь землистого цвета. То ли от грязи. То ли природный цвет такой. Непонятно. Одежда порвана. В клочья. Какие-то лохмотья. Волосы всклокочены. В разные стороны торчат. Тоже. Клочьями. Дёрганый. Гневливый. Хоть и молодой. Даже как будто красивый. Глаза выпучены. Бешено и безумно вращаются в глазницах. Во всём его облике проскальзывало ещё нечто… как бы трагическое. Мы все невольно отступили на шаг. В великом волнении. И в страхе. Даже Бугай.
Чужак вылупился на нас и вдруг как заорёт:
– Зачем я здесь?! Почему я с вами?!!
Заорал так громко. Так истошно. Пронзительно. Мы вздрогнули. Даже Бугай. Стояли молча. Не шевелясь. Не шелохались. А он всё орал и вопил истошно «зачем» да «почему». ???
Долго орал. Как резаный. Раз семь точно задал один и тот же вопрос, никак не менее. Но – необъяснимо странно – не осведомляясь притом, кто мы и где он находится. Создавалось впечатление, будто Чужак давно уже это знает. Знает нас? Невозможно!
Мне надоело слушать тупые вопли. (Глаз задёргался.) Я человек нервный. А всем остальным, казалось, безразлично. Внимательно слушают. Чутко прислушиваются. Орёт и орёт. Мало ли. Какая печаль на сердце скрывается у человека. Пусть (душераздирающим образом) проорётся. Глядишь – полегчает. Мало ли.
И тут наконец Староста, видать, тоже не выдержал, а ещё вспомнил, что он всё-таки Староста, и спокойно (с чувством собственного достоинства) обратился к Незнакомцу:
– Товарищ! Гражданин! Ты кто такой вообще? Откуда взялся?
Но Чужак будто не слышал. Продолжал печально сокрушаться, не обращая на нас ни малейшего внимания:
– Мне здесь не место! Мне здесь не место!! Зачем я здесь???!!! (?!?)
– Кто ты такой? – повторил вопрос Старосты Бугай. И выдвинулся вперёд. Вместе со своими здоровенными кулачищами. Наготове. На всякий случай.
Нет ответа. Крик. Истошный ор.
– Ты кто такой? – спросил и Сфинкс тоже.
Нет ответа. Ор. Истошные крики.
– Его бы почистить. Одежду дать, может, другую. Оборванец. Грязный… как свинтус… Смотреть тошно! – Мрачно заявил Скунс. И мрачно сплюнул наземь мрачную жёлтую слюну.
– Слышь, парень! Ты давай-ка успокойся для начала, – строго велел Староста Незнакомцу. – И объясни по-человечьи: КТО ТЫ???
И тут. Новая странность. Чужак вдруг успокоился. Как-то разом и вдруг. Действительно. Бегло глянул на Старосту. Зыркнул. На Сфинкса. Покосился. На Бугая. Оглядел. Осмотрел. Всех по очереди. Словно сейчас только заметил наше присутствие. И душераздирающе выпалил (как из пушки):
– Кто я такой? Я КТО??! Гвоздь я в твоей заднице! (Обращаясь к Бугаю.) И в ваших задницах!!! (К нам.) Я ГВОЗДЬ!!  У вас в задницах!!!
Мы молчали. Но. Теперь хотя бы появилась ясность, как его называть. Сам представился. А потом Гвоздь выдал очень странную вещь. От которой. Мы замерли. И онемели. Ошарашенно разинув рты. Раззявились по полной. Он вдруг спокойно спросил (обращаясь ко всем и ни к кому конкретно):
– Ну и где этот ваш Бегемот?
???
«Похоже, Гвоздь – сумасшедший», – тотчас решил я.
Мы молчали.
– Послушай, Гвоздь, – начал было Староста. – У нас есть чистая одежда, вода, еда… Тебе бы в порядок не помешает привести себя. Людей пугаешь…
Но Гвоздь как будто не слышал. Пялился на нас своими бешеными безумными глазами. Сжимал и разжимал кулаки. Таращил косым взором. Во всём облике его сквозила… Даже не знаю. Какое слово лучше подобрать. Обречённость. Что ли. Наверно, так. Обречённость и безысходность. Что-то страшное и вместе с тем печально-трагическое. Траги-нервическое. И мы стояли. Так мы и стояли молча. С какое-то время. Постояли. Не зная, что будет дальше. Что ждёт за поворотом. И вдруг Гвоздь вновь вытряхнул из своего обречённо-возбуждённого сознания очень страшную вещь. От которой. Мы все не просто вздрогнули. А ужаснулись. Ужас изобразился на наших лицах. На какой-то момент. Секунд на семь. Потеряли дар речи. Разиня рты. И в страхе отпрянули. Даже Бугай.
Тихо, зловеще, почти змеиным шёпотом, пообещал Гвоздь:
– Я найду вашего проклятого Бегемота. Я вам докажу! Покажу!! Всё дерьмо отсюда вытрясу. А потом взорву ваш проклятый бегемотнявый Остров к бегемотям собачьим!!!
Вытаращился. Злобно. Сверкая свирепым чёрным глазом. Сжал кулаки. Постоял. Развернулся. Вдруг. И убежал. Стремительно. Куда-то. Скрылся среди деревьев. А мы остались стоять. Размышлять. Чесаться. Каждый в своих странных думах. Что этот сумасшедший дурень собрался нам доказывать? И показывать? Я терялся в догадках. А вы-то как думаете.
– Да он ненормальный! – чуть погодя уверенно заключила Повитуха и, строго пожевав губами, с досадой одёрнула строгий подол своего строгого платья.
– Псих… – мрачно заявил вечно мрачный Скунс. И мрачно сплюнул. Мрачную слюну.
Все согласились. Единодушно. И каждый, по очереди озвучивая, констатировал, между всего прочего, мои собственные мысли:
– Точно псих!
– Безумец!
– Чокнутый…
– Полоумный…
– Кукуха слетела.
– Чердак потёк.
– Умалишённый!
– Душевнобольной!
– Не в полном разуме, должно.
– Не в своём уме, стало быть.
– Сумасшедший.
– Как пить дать!
– Гм-гм…
– М-да.
– …
– Как-то…
– Погода не радует.
(А Сфинкс промолчал.)
– Стало быть, – подвёл итог Староста. – Ладно. Граждане. Пойдём уже, что ли, по делам… Не до ночи ж тут теперь стоять! (Рекомендовал Староста.)
Действительно. Зачем стоять?
На том и порешили. И спокойно разошлись по делам. Каждый по своим.
Жизнь продолжается. Она всегда продолжается.
Вот так у нас и появился Гвоздь.
(!) Новый гражданин Острова (!)
А дальше всё как-то закрутилось. Завертелось. Но об этом после. В своё время. Вы и сами увидите. Постараюсь сколько можно подробнее докладывать и рассказывать. Излагать события. Показывать, живописать. Отчитываться, соединять. В связные цепочки. Для полноты картины. Наберитесь терпения.
…
Мы с Веснушкой в тот же день после обеда отправились на Южный пляж. Перебирать сухие водоросли.
– Меня страшит этот новый Человек. Гвоздь. В наших задницах. Представляешь? В задницах! Буквально ужас вселяет. (Признался я ей.)
– Думаю, он на самом деле безобидный, – задумчиво проговорила  Веснушка. – Одинокий. Покинутый. Брошенный. Оторванный от привычного. Возможно, кем-то преданный. Или обиженный. И сам напуган больше нас… Всё ведь здесь кажется чужим, непривычным, незнакомым. Причудливая игра фантазии и воображения. Запутываешься напрочь в своих и чужих иллюзиях. Блуждаешь среди фантомов и химер. Гвоздь не знает, как правильно себя вести. Как вписаться в новые рамки чуждого бытия. Ему страшно.
– Всё равно. Мне страшно. Мне тоже страшно!
– Не бойся, Ёршик! Пусть жизнь бежит своим чередом. Как и должно идти. Помнишь, Сфинкс сказал. Всё предзадано Судьбой. У всего свой Путь… Доверимся и мы с тобой нашему!
– Сфинкс много чего говорит. Порассуждать для него что для нас морем полюбоваться. Хлебом не корми – дай помудрствовать. Философически настроенный Мудрец. Он всякие мудрёные замысловатые вещи толкует. Изъясняется мудрёно… Но этот Гвоздь… Пугает меня. Говорю тебе. Что-то в нём. Настораживает. Я чую беду. Что-то надвигается. Что-то страшное. Он принёс с собой несчастье. От него ярко пахнет бедами и проблемами. Внутри него сидит нечто. Нечто чужое. Чуждое. С Большой Земли. Страшное…
Она вздохнула. Погладила меня по руке. (С нежным прикосновением Веснушки жизнь всегда обретает новые оттенки смысла.)
– Думаю, ты преувеличиваешь. Сгущаешь краски. (Есть такая склонность твоей натуры.) Отвлекись на минуту. Перефокусируй сознание. Взгляни на море. Какое оно сегодня спокойное… Весёлое. Чудесное! И мы пока живы. Разве не прелесть? Разве не чудо?
Я посмотрел. Как велела Веснушка. На море. Ну и что. Море как море. Ничего особенного. Не успокаивает. Почему-то. Не по себе. Скорпионьим ядом отравлен. Скребётся кто-то в кишках.
– А ночью, между прочим, такой ураган носился по деревьям. По крышам. По Острову. Я волновался за тебя. И за Моряка. Как он там…
– Не переживай за Моряка, Ёршик! С ним всё хорошо. Я чувствую.
– Как ты можешь? Всё наперёд знать.
– Секрет! Не скажу.
Она загадочно улыбнулась.
Мы закончили перебирать водоросли. Посидели ещё некоторое время. Приятно иногда всё-таки побыть рядом с подругой. Когда и поговорить есть о чём. И помолчать тоже есть о чём. И обсудить. И поразмыслить. Куда мы движемся и зачем. Друзья нужны людям. Очень нужны! Если у вас есть настоящие друзья – берегите их.
– Утром ты не пришла на Южный берег. Сюда. (Как обещала.) Я ждал. Долго ждал. Потом прибежала Белка. С новостями про сумасшедшего безумца. … Где ты была?
Она замялась.
– Я уже собиралась прийти. Честное слово. Но потом случайно увидела Художника.
– А-а…
Она тяжело вздохнула.
– Не хотела тебе сейчас говорить. У тебя и так нервы расшатаны. До предела. Взвинченный. И весь на взводе. Знаю, какой ты чувствительный. Впечатлительный. Эмоциональный… 
Она улыбнулась.
– Что стряслось?
– Осуществилась Мечта Художника…
Не может быть. У Художника появился Сумрак?
– Да, – в ответ на мой мысленный вопрос сказала Веснушка.
Вот дела. Художник. Что ж. Очень жаль.
Помолчали.
Слов нет. Сплошной сумбур в голове.
…
– Я ведь знаю. Он твой друг. И ты будешь переживать.
Отвечаю не сразу. Поразмыслив с некоторое время.
– Да. Конечно. Я часто навещал Художника. Смотрел его картину. Одну и ту же. (Ничего, по правде, не понимая.) Он много интересного рассказывал. О творчестве. Об искусстве. О природе. О Космосе. О мироздании. О назначении прекрасного. О всяких разных чувствах. Переживаниях. Эмоциях. И прочее. Увлекательно излагал. С энтузиазмом. Интересный человек. Увлечённый. Энтузиаст. Был. (Надо привыкать говорить о Художнике в прошедшем времени.) Но другом я бы его не назвал. У меня здесь есть только один близкий друг. Настоящий друг. ТЫ.
Она опять вздохнула.
– Тебе совсем его не жалко?
– Не знаю… Я бы подобрал скорее другое слово. Но, к сожалению, красиво, высоко-щепетильно-художественно говорить не умею. Не обладаю даром Художника. Иначе сам стал бы Мастером. Поэтому покуда промолчу. … И вообще. Мне лучше сначала обдумать всё хорошенько. Обмозговать. Обмыслить. Мысли требуют порядка. Определённого установления. Для этого требуется время.
– Вот чего я боюсь больше всего, Ёрш! Ты слишком часто остаёшься один на один со своими тяжёлыми мыслями. Гоняешь их у себя в голове. Из угла в угол. И слишком мрачно смотришь на мир. А мир прекрасен. Он внутри нас. И вокруг тоже. Взгляни. Только взгляни! Как красиво…
(Разве я мрачно смотрю на мир?)
– Разве мрачно?
– Да!
Я задумался. Таким она меня видит? Мрачным. Что ж. Возможно. Возможно. А впрочем, впрочем. Я не в силах взглянуть на себя со стороны. А Веснушка может. Ей виднее. Люди для неё – открытые книги. Читает лица и души. Словно страницы древних рукописей. Художник, между прочим, говорил, что любой человек является книгой или картиной. Которую. Кто-то непременно прочтёт. Но не каждый сможет. Не каждую книгу. И не всегда. Эх! Жаль Художника. Жаль.
Мы посидели ещё какое-то время. А потом договорились вновь встретиться вечером на Восточном берегу. Погулять. Потрындеть. О том о сём. Ещё раз обсудить. Обмозговать. Чтобы успокоить мои «расшатанные нервы». (!)
Я сразу отправился домой. Упал на лежанку. Без сил. И неожиданно уснул. Провалился в забытье. В полудрёме. Мне привиделся страшный сон. Кошмар. Реалистичная картинка. Всё как взаправду. Я был у Веснушки в гостях. В её доме. Который. Никогда прежде не видел. Кажется, мы о чём-то говорили. Или спорили. О её снах. Я злился. Веснушка улыбалась. Смеялась даже. (Странность. Необъяснимость. Веснушка всегда улыбается. И в моих снах. И наяву. Но лицо у неё какое-то. Притом. Чужое. Отстранённое. И манеры. Словно это не она. Другая девушка. Незнакомка. Из моей другой жизни.) И вдруг в дом вбежал Гвоздь с огромной злобной дубиной в руке. Глаза его сверкали гневом и какой-то особенной свирепостью. Закричал, кажется, что-то. «Зачем». «Почему». «Подделка». «Фальшивка». «Смердячка». «Вонючка». … Мы опешили. Замерли. А Гвоздь. Бросился на нас. Сначала ударил меня. По голове. Оглушённый. – Я отлетел в сторону и упал. Кровь заливала глаза. Мысли спутались. А Гвоздь. Накинулся на Веснушку. И стал яростно дубасить её по лицу. Она тоже упала. Её веснушчатое лицо тоже залито кровью. Я пытаюсь помочь. Тянусь к ней. Но не могу пошевелиться. Хочу крикнуть, но тоже не могу. Ни встать, ни закричать. А вокруг. Тишина. Никого – ничего. Пустыня. Пустошь. Безлюдная тишь. Вакуум! Жуткий сон. Другая реальность. Где ты не умеешь управлять. Ни временем, ни пространством, ни своим телом, ни даже голосом. Кто-то другой управляет. Кто? Если мозг принадлежит мне; и сон мой – значит, я должен сам управлять им. С другой стороны. Если подумать. По здравому рассуждению. Сфинкс и Веснушка говорят, сны отражают наше подсознание. Скрытые страхи и желания. И тому подобное. А подсознанием невозможно управлять. Подсознание не подконтрольно мозгу. За пределами мозговой юрисдикции. Оно вне нас. Вне нашего Разума. А что же разум? А – ничего. Разум спит. Рождая чудовищ. Должно, так. Видимо, да. И видимо. Мой самый великий Страх – потерять Веснушку. От ужаса я проснулся. Весь в горячечном поту. В судорогах. Перекосило челюсть. Пальцы на руках онемели. Свело ногу. Боль. Приснится же такое.
Кошмар!
Вечером мы гуляли с Веснушкой. Говорить ни о чём не хотелось. Я вспоминал страшный сон. До сих пор передёргивало. Потряхивало. Мысли барахтались ядовитыми медузами. Путались в водорослях подсознания.
И вдруг Веснушка спросила:
– Тебе часто снятся сны, Ёршик?
Я вздрогнул. Зачастую кажется, что Веснушка умеет заглядывать в мои мысли. Она видит меня насквозь. Это и радует, и пугает.
– Иногда снятся.
– Что видишь?
– Разное. Море. Деревья. Скалы. Камни. Небо. Луну. Звёзды. Солнце. Чаек. Альбатросов. Остров. Тебя.
– А ты замечал, как сильно сны отличаются от реальности? Совсем другой мир. Фантастический. Зазеркально перевёрнутый. Можно взлететь, как чайка. Медленно парить с огромной высоты – вниз – без последствий. Невозможно быть убитым или умереть. А иногда нельзя даже просто побежать. Разбежаться. Или сказать слово. Слово молвить. Что-то мешает. И времени не существует. Застывает всё. Муха в янтаре. Я давно обратила внимание. На странное поведение сна. К примеру, во сне ты испытываешь все эмоции: душевную боль, страх, радость, печаль, интерес, любопытство, удивление, привязанность и другое. Но нельзя почувствовать физическую боль. Почему-то. Удивительно, да? Недавно, кстати, приснилось. (Странность одна, нелепость.) Будто кто-то здесь на Острове в белом халате (Доктор, видать) проводит надо мною опыты. Мне режут скальпелем спину, вскрывают позвоночник. Я нахожусь в сознании. И даже спокойно разговариваю. Но не чувствую абсолютно ничего. Никакой физической боли. Странно, да?
– Странно другое. Почему ты видишь во сне такие ужасы?!
Она засмеялась:
– Ну, это же сон, Ёршик! Им нельзя управлять. Влиять на что-либо. Там другая реальность. Другой мир. Где мы лишь Зрители. И не можем что-либо менять. Дверь приоткрывается ненадолго. В иную реальность. И нам позволяют взглянуть. Одним глазком. Всего-то лишь. Кстати. А сам-то…  (Она опять засмеялась.) Сам разве не видишь кошмары и ужасы? Вечно. Надутый. Мрачный и задумчивый. Важный. Серьёзный какой! Ух… Никогда не поверю, что тебе не снятся кошмары! Ха-ха.
Разве я мрачный?
Я замялся. Смутился. И она вновь весело рассмеялась. Нравится смех Веснушки. Хороший смех. Ободряющий. Вселяющий надежду. Надежду на то. Что существуют в мире некие неизменные вещи. Не требующие доказательств. Аксиомы. Константы. И моя самая главная константа – Веснушка. … Погуляли. Побродили молча. Перебирая ракушки. Мне попалась одна в форме паука. Странная на вид. Звезда-многоножка. Звезда, выпавшая из бездны. Из морской бездны. Из Бездны Небытия. Нелепость какая-то. Подивились с Веснушкой на пару. Вскоре. К нам. Подошёл Староста.
– Бегемот в помощь! Слышали новость? Про Художника.
Мы молча отвернулись. Как по команде. К морю.
– Да. Жаль. Жаль. (Посетовал и покачал головой Староста. Почесал подбородок. Но тут же, как мне показалось, забыл про Художника.) А этот. Как его. Полоумный. Гвоздь. В наших задницах. Слыхали? Носится на Западном берегу. Бегемота ищет. Чокнутый совсем. М-да…
Я удивился:
– На Западном берегу ничего нет. Что он там хочет найти?
– Так вот и я ему про то же. (!) Что искать? Одни пещеры. Пустые. Необитаемые. Которые. Мы все давным-давно обследовали. Вдоль и поперёк. Изучили, обыскали. Ничего полезного для себя не обнаружили. И дружно забыли. И он ничего не найдёт. Всё это я ему подробно и объяснил. Когда провизией снабжал. Но ведь не слушает! Никого не слушает. Ненормальный… А я, знаете ли, друзья. Я вам так скажу. По мне – пущай лучше в пещерах носится. Подальше от нас. Всё спокойнее. Всё безопаснее. Глядишь, там и поселится. (Вроде уже обжился. Облюбовал себе какую-то бесполезную пещеру.) Пусть держится на расстоянии. Пока в порядок не приведёт свои мысли. Сумбурно-безумные. И голову подлечит. Ну его. С глаз долой!
– Да. Пусть лучше там, – согласился я.
Помолчали. Староста чесал подбородок и раздумчиво качал головой.
– А вам двоим не кажется странным, – спрашиваю, – Что Сумраков не было на Острове так давно. Года два уж поди. И вдруг. Неожиданно. И вдруг неожиданно. Появляется Гвоздь. И в тот же день у Художника осуществляется Тень. Да ещё буря эта страшная ночью. Ураган. Бушующая стихия. Странно всё. Туманно. Совпадение? Вряд ли.
– Хм. Гм-гм. Ох, Ёрш, ты ещё такой юный! И многого не видал… – важно возразил Староста. – Вот я тебе так скажу. Во времена моего, к примеру, детства. Жуткие ураганы бушевали. У-у-у… (!) Чуть не каждую полную Луну. И в неполную тоже. И пострашнее сегодняшнего. Уж поверь! А – ничего. Ничего! Жили. Не тужили. Жизни радовались. И ныне проживём. Даст Бегемот. А что ураган? Ну, ураган как ураган. Мы пока живы. Не бери в голову! … А что события какие-то случаются. Приключения приключаются. Происшествия происходят. Так на то всё воля Бегемота. Знаешь ли… И вовсе не обязательно связь какую промеж ними искать. Не надо мистики! Новые люди не появлялись у нас на Острове прежде? Появлялись. На голову сваливались. Вон хоть Сфинкс. Прибыл. И Скунс. И кого только Моряк не подвозил… А мы живём себе. Мы пока живы. Горюшка не знаем. Жизнь идёт своим чередом. Жизнь продолжается. Она всегда продолжается. Так что. Вот. Ёршик. Доложу я тебе! Молодой ты ещё. Слишком юн; и не имеешь жизненного опыта. И во всём-то твоей страстной мрачной головушке зловещая угроза мерещится. Сплошная мистика! М-да…
(А я разве виноват, что в мою жизнь постоянно вторгается какая-то мистика?!?) ?!
– Вот и я ему говорю, Староста! – радостно откликнулась Веснушка. – Любит он нервы себе накручивать. И мысли мрачные гонять в голове. Одно с другим не всегда связано. Если вслед за чем-то, то вовсе не означает – вследствие чего-то. Не правда ли?
Правда.
… Они вдвоём тихонько-незлобиво посмеялись надо мной.
Между прочим. Я хоть и юный. Но не тупой же! Вам, к примеру, приятно, когда с вами, как с детьми? Вот и мне. Тоже. Застыдили. Точно младенца. Тьфу.
– Ну, дай Бегемот. Дай Бегемот! – заключаю я. – Чтоб хорошо всё сложилось. И благополучно разрешилось. Страстно желаю на сей раз ошибаться. Поверьте! Хорошо, коли вы правы. А не я. – Раздумчиво подвожу итог дискуссии. И вслух, и мысленно. Лучше бы мне ошибаться. Да.
Беседу на том и завершили.
День клонился к Закату. Ночь близилась. Все разошлись по домам. Остров засыпает. Прощаюсь с Веснушкой. И тоже. Убираюсь восвояси.
Ночь.
Ночью мне опять не спалось. Почему-то. Лежал и размысливал думу про Гвоздя. Который. Ищет повсюду Бегемота. Про Художника. Чья Мечта наконец осуществилась. А вдруг всё это вообще ненастоящее? Вдруг вся Жизнь здесь – всего лишь Иллюзия? И Остров наш сейчас свернётся крохотным крабиком на моей ладони и исчезнет. Совсем исчезнет. Медуза расплющенная. А вместе с ним исчезнем и все мы. Иллюзии. Ничейные или чьи-то. Что делать. И. Что лучше? Жизнь в Иллюзиях. Или по ту сторону Иллюзий. По ту сторону добра и зла. Света и Тьмы. Реальности и Мечты. Жизнь с Иллюзией? Или без неё? Иллюзорный мир, построенный на причудливых фантазиях и игре воображения. Или реальность, основанная на боли и страданиях? А если все мы – чьи-то Иллюзии. Нелепые, бессмысленные, кроваво-багряные куски больного воспалённого досужего сознания. Как кусочки убитых детских тел на Большой Земле. Растерзанные, окровавленные и разбросанные. И вообще уже нет нигде никаких границ между иллюзиями и реальностью. Как жить? Как принимать данную реальность? Какую именно реальность.
Вот. К примеру. Мы живём на Острове Бегемота. Бегемот – наш Дом. Наш Дом. Называется. Остров Большого Бегемота. Остров Больших и Маленьких Иллюзий. Но мы называем его просто. Остров Бегемота. Мы – это те, кто здесь живёт. Нас не так уж много. Но и не так уж мало. Мы – маленькие кусочки Целого Острова. Огромного Мира. Сфинкс говорит. Небо рождает. Небо убивает. Небо дарит. Небо забирает. Таков Путь Бегемота. У Солнца и Луны своё число. У Звёзд своё число. У Ветра своё направление. У доброго и злого своё назначение. У Великого и Малого свой порядок. У природы. Своё установление. А у нас – свой порядок. Не Хаос. Порядок. Сфинкс говорит, мы – общее Число. А каждый из нас – единичное. Целое держится на сумме единичностей. Единичное не может существовать без Общего. Вне Целого. Не имеет самостоятельности. Гармония единичностей в общем Целом. В общей симфонии жизни. В огромной Вселенной. Уж не ведаю, так ли это. Мне кажется, в действительности каждый из нас здесь сам по себе. И потеря части суммы не имеет значения. Не влияет на остальных. На остальные слагаемые. Люди приходят. Люди уходят. А Остров остаётся. Хотя. Бегемот раздери Сфинкса с его бесконечными загадками! Бегемот всё это разбери!
Утром я отправился навестить Художника. Взглянуть в последний раз. Попрощаться. Не то чтоб из любопытства. Скорее. Просто. Банально. Мысленно. Попрощаться.
Я нашёл Художника на старом месте. На его обычном месте. – На холме с великолепно открывающимся видом на море. И ничего как будто не изменилось. Всё по-прежнему. Мольберт. Картина. Кисти, краски. Кипучая творческая деятельность. Увлечённость искусством. Всё прекрасно. Если бы не Сумрак. Призрак. Художник работал не один. Художник творил не в одиночку. Девушка. Очень красивая. Действительно прелестная. Обворожительная. С несколько даже манящей загадочной улыбкой. Полуприоткрытый рот. Выразительные милые глазки. Внешность неописуемая. Невообразимая. Подтверждаю. Лично наблюдаю. Муза, должно быть. Вот она. Нашёл-таки наш Художник свою великую Музу. Жаль, фальшивка. Подделка. Фантом. Проклятая Иллюзия!
Они весело щебетали. Не заметив моего появления. Ворковали, чирикали. Между прочим. Как два новорождённых птенчика. Художник называл Девушку «Зефиркой». Девушка именовала Художника «Зюнчиком». Они ещё и имена друг другу придумали. Тьфу. Мерзость! Гадость. Мне стало противно смотреть на эти розовые сопли и слюни. На меня они, впрочем, ни разу не взглянули. Не обращали внимание. Когда у человека осуществляется Сумрак. Он перестаёт реагировать на живых людей. Они более для него не существуют. И вообще. Более уже ничто его не заботит. Кроме собственной Иллюзии. Ужасно неприятно. Стоять и смотреть на отвратительную фальшивку. Подделку под реальность.
Вскоре я не выдержал и ушёл. Щебетания, розовые сопли, сюсюканье. Бесит! Тьфу.
Художнику конец! Жил Человек. И нет Человека. Будто сам был при жизни Иллюзией. Никому ненужной и неинтересной. Всё тлен. Всё прах. Всё пепел. Все мы чьи-то Иллюзии. Присмотрись. Вывернутое наизнанку фальшивое прогнившее нутро. Вместе с протухшими потрохами. Вместе с потрохами. Уходим в Небытие. Вывороченные кишки убитых людей с Большой Земли. Искорёженные детские позвоночники. Стёртые из бытия. Из памяти. Из реальности. В дыму и развалинах после взрыва. В шуме и ярости. В вечном потоке хаоса и разрушения.
Художнику конец! Жил Художник. И сгнил Художник. Вместе с потрохами. Писал всю жизнь одну и ту же картину. Интересно, а картина хотя бы останется после смерти Мастера? Вдруг это будет истинный Шедевр. Художник говорил, с помощью иллюзий порой можно создать прекрасные произведения искусства. Гениальные. Он горестно сетовал, что ему не хватает Музы, не хватает вдохновенья. Что ж. Вот она Муза. Твоя Великая Муза с розовыми соплями, Художник! Как теперь? Выдашь Великий Шедевр? Грандиозный. Судьбоносный. Не знаю, так ли это. Но. Художнику – конец! Факт. Мы его потеряли. Бегемот тебя возьми! Какая чудовищная нелепость! Погибнуть из-за женщины. Сгинуть в Северных скалах. Ладно бы… из-за живой женщины. Но тут – подделка, фальшивка. Проклятая Иллюзия! Она даже не настоящая! Не живая! Призрак. Фантом. Гадость. Мерзость. Тьфу!
Прощай, Художник! Жаль тебя терять. Хоть. И. Не друг ты мне. Не друг. Но. Хороший человек. Однозначно. Несомненно. Интересный. Живой. Жизнелюбивый. Увлечённый. Талантливый. О таланте, впрочем, судить не возьмусь. Не мне и судить. Сами решайте.
А ещё через день Художник исчез. Совсем пропал, говорят. Вместе со своим Сумраком. Оба испарились. Стёрлись из реальности. Навсегда. Кстати, картину я тоже не сумел обнаружить. Обследовал шалаш, где раньше жил Художник. Его тихий уютный уголок на Южном берегу. Где он работал и провёл большую часть своей жизни. Ничего. Ни картины, ни красок, ни мольберта. Ничего – никого. Ни Художника – ни художества. Всё утоплено в Северных скалах. Да. Финита.
О Художнике все как-то сразу забыли. Как будто его и не существовало.
Больше о нём никто не вспоминал.
…
Несколько дней ничего не происходило. Жизнь шла своим чередом. Размеренно, упорядоченно. Согласно установлениям. Гвоздь носился по всему Западному побережью. И, поговаривали, – ещё кое-где по Северному. В поисках Бегемота. Я не видел его со дня появления. Передавали, что он окончательно поселился в одной из Западных пещер. Дело с проживанием – решённое. Наши старались держаться от полоумного подальше. Да он и сам не стремился с нами контактировать. И что же Гвоздь всё-таки пытается там найти? В пустынных необитаемых пещерах? Вот тоже человек! Энтузиаст! Активный. Энергичный. Целеустремлённый. Сумасшедший. Одно слово. Психопат. Носится в поисках смысла. А где смысл? Не найти и нам смысла. Среди иллюзорного существования. Среди своих и чужих иллюзий. Ищешь смысл – встречаешь очередную иллюзию. М-да.
А недавно по Острову прокатилась неожиданная новость. Пронеслась на всех порах. Уж новость так новость. Доложу я вам. Огромная Новость! Великая Новость!
Дрозд женится на Белке.
!!!
Удивительно. Странная пара. И вообще странно. Непонятно. Ведь я упоминал. У нас свадьбы – явление редкое. В любой момент может явиться Сумрак и забрать. Любого из нас. Уничтожить. Стереть из Бытия. Никто не знает, когда придут и заберут. Вырвут из лап реальности. А родного человека не хотелось бы оставлять. Семья – это уже родное. За неё несёшь ответственность. Большой груз ответственности. Закон Острова! Законов у нас очень много. (Я говорил.) Но все без исключения – мы обязаны неукоснительно исполнять. Поэтому. Каждый здесь старается жить сам по себе. Привязанностей избегать. Дружим, да. Но не привязываемся. Привязываться нельзя. Закон! Однако. Не всегда получается. Хоть и стараемся. Вот и Дрозд. Чего-то вдруг. Решил жениться на Белке. А Белка. Чего-то вдруг. Согласилась выйти замуж за Дрозда.
Сразу почему-то вспомнили, как Индюк (когда-то давно) неудачно сватался к Повитухе. (Вот была бы тоже парочка!) Придётся сделать отступление, чтобы дать некоторые пояснения читателям. Индюк. С внезапно образовавшимся интеллектом на лице и с попыткою на мысль, тоже невесть откуда взявшеюся. Припарадился! Хохол на голове завернул колечком. Усы накрутил. Бородку жиденькую расчесал. Нарядный, важный. Степенный. Неторопливый. С букетом цветов. (!) Красный как рак. (И, говорили, двух сырых раков для храбрости съел!) Подполз аккуратно к Повитухе. Промямлил что-то. Через силу. Невразумительное. Бессвязное. Скоморошное. Повитуха. Но Повитуха его, разумеется, курам на смех подняла и чуть не за шиворот спустила с горочки. Не забыв ещё пнуть хорошенько под зад. Для пущей важности. Жених. Кубарем полетел. Скатился. И цветы – следом. За ним. Да. Смеху тогда было много. Смеялись все. Хохотали как в истерике. Даже Скунс (весьма неулыбчивый персонаж). Заливался до упаду. Больше скорее из злорадства. А Индюк – ничего. Принял отказ с важным видом. С присущим ему природным достоинством. Гордо встряхнул гордым хохлом. И уполз. Восвояси. Потирая ушиб заднего места. Гордо уполз. … Хотя. На самом деле. По правде сказать, жаль, что Индюк с Повитухой не сговорились; не сладилось у них. Повитуха, как вы уж, верно, догадались, женщина дородная, бойкая (между прочим, – ухватистая!); за словом в карман не лезет; и себя в обиду уж точно не даст! (Да и не только себя: никого другого не даст, не извольте сомневаться!) А Индюк, между прочим, мужчина хоть уже и немолодой; и имел некоторые природные задатки… э-э-э… будем так считать, положительные, – по некоему разумению, неплохие; но несколько с пафосом, довольно напыщен и с редкою здравою мыслишкою в голове. Тем не менее. Могла получиться прекрасная пара. Отличная пара! Во всяком случае забавная. Как ни странно, эти двое (Индюк и Повитуха) до сих пор дружат. Многие годы. Долгие часы. И вечно всюду (где их видят вдвоём; а вдвоём их видят почему-то крайне часто) яростно друг с другом бранятся. Жаль, не сладилось. Отличная пара… Да и Белка с Дроздом – пара тоже очень хорошая. Хоть и странная. Поэтому. Как я вам уже сказал. Дрозд. Решил жениться на Белке. А Белка. Согласилась выйти замуж за Дрозда.
Они давно дружили. Но честно вам признаюсь. И от себя ещё добавим. Более непохожих, более различных людей трудно встретить на нашем Острове. Настолько противоположны. Как огонь и вода. Как небо и земля. Как удивительно! Про Белку вы уже знаете. Шустрая. А теперь представьте Дрозда. Диаметральная несообразность. Нет, вы не подумайте. Он человек весьма и весьма неглупый, смышлёный, рассудительный. Молодой красивый парень. Грудь колесом. Косая сажень в плечах. Добродушный. Широкоулыбчивый. Спокойный. Уравновешенный. (Не удивительно, что Белка дружит с ним. И дала согласие на свадьбу.) Но уж больно ленивый! Враг любой работы. Злейший враг. У Белочки нашей энергии хватит на десятерых. Ни минуты без дела. А Дрозда преимущественнее всего наблюдаем лениво лежащим на пляже. Без забот. Без хлопот. Без дел. Без каких-либо трудов и усилий. (Кроме, разумеется, напряжённых усилий мысли.) Очень любит прилечь в тенёчке под деревом и размышлять. О жизни, о том о сём. Бывало, ходят по берегу девушки наши. Повитуха, Белка, Веснушка. И другие с ними. Чинят рыболовные сети, чистят рыбу, собирают крабов, водоросли перебирают, черепашьи яйца ищут, охотятся и на чаячьи яйца тоже. Мало ли работы. Иной раз и тяжести какие таскать надо. А вы думали! Дрова, к примеру, для костра. Тут, между прочим, мужские руки требуются. Иной раз. Да хоть чьи! Да и без дела не привыкшие мы сидеть. Нет у нас мужской и женской работы. Работа вся общая. И никто никакого труда не стесняется и не боится. Работы не сторонимся. Нос не воротим. И вот женщины, значит самое, ходят, это как его, работу работают. Трудятся в поте лица. А Дрозд, умиротворённый и разнеженный, лежит, полуприкрыв глаза свои сонные, задумчивые. Наблюдает за ними. Из тенёчка. Дальше зависит от обстоятельств. И от настроения девушек. Позовут его помочь. Он всегда с готовностью отвечает: «Мне очень нравится лежать. Но если вы решительно настаиваете, я могу, конечно, встать и подсобить вам». Однако не встаёт. Продолжает разлёживаться. Позёвывать. Почёсываться. Как бы выжидает. Чем дело кончится. Прикрикнут девушки – нехотя подымается. Скрипя рессорами. Ленивою походкою. (Но даже если и встанет – толку маловато от него, впрочем. Предпочитает помогать мудрыми советами. Скорее даже мешает: слегка мешковатый, неповоротливый и неуклюжий, как медведь. Что-нибудь да обязательно заденет, подмахнёт ручищей, уронит, разобьёт, сломает случайно.) Махнут рукой усмехаясь девушки (пожалеют) – останется лежать. И дальше размышлять о жизни. Философически направленный человек. С сильным упёртым уклоном в философию.
И вдруг свадьба. Странное дело. Да. Странное дело. Реакция жителей оказалась не вполне однозначной. Но вполне ожидаемой. Скунс по обыкновению скривил кислую рожу и молча, не произнеся ни слова, ушёл бродить в гордом одиночестве по пляжу. Бугай, широко улыбаясь и сияя, буквально распираемый эмоциями, схватил Белку и Дрозда в охапку и чуть не подбросил обоих к небу, на беседу с чайками. А ещё пообещал, как обычно, что если Сумрак придёт к кому-то из них, – уж он-то, Бугай,  непременно позаботится обо всём: зарядит засранцу кулачищей в пятак. Староста важно покивал. А Повитуха хоть и не скрывает явной радости, но недовольно ворчит. «Как они вообще-то решились, – ошарашенно качает головой Повитуха и тяжко вздыхает, слегка помяв, поправляя натруженными руками строгий подол строгого платья: – Когда тут по Острову носится этот ненормальный! Бегемота разыскивает. Ужас!». Согласен. Я тоже думаю. Вслед за Повитухой. Гоняю по бесконечному кругу всякие-разные мысли. А. И. Мысли часто возвращаются к Гвоздю. Что принесёт нам сумасшедший Гость. Поживём – увидим. Надеюсь, я ошибаюсь. (На самом деле на Гвоздя давно уже никто не обращал внимание. Его приняли. О нём забыли. Он стал частью Острова. Частью общей суммы. С установленным числом слагаемых. С весьма расплывчатой задачей. И никому неизвестным решением.)
Однажды, вскоре уже после описанных выше событий, я пошёл навестить Старика Нюника. Во всей этой суматохе. Беготне. С Гвоздём, с Художником. Белка с Дроздом. И прочие заботы-хлопоты. Совсем запамятовал о нём. Как он там? Жив ли ещё? Сто-с-лишним-летний. Старик. Иду проверить. Убедиться. Слава Бегемоту. Жив! Старик сидел на прежнем месте. На своём излюбленном месте. В Северных скалах. Чем питается Нюник? Бегемот его знает. Говорят, он умеет ловить рыбу голыми руками. И ест её сырой. Как? У него и зубов уж не осталось поди. Интересно. Правда ли? Он же ничего не рассказывает о себе. Как узнаешь?
Погода в тот день стояла, между прочим, хорошая. Спокойная. Море заливисто смеялось. Радостно улыбалось. Переливалось лазуритовой синевой. Плескалось и кокетливо заигрывало. Хлопая зелёными ресницами-волнами. Приглашая к себе в гости. На рандеву. Мне жутко захотелось немедленно раздеться и нырнуть. Глубоко. И долго не выныривать. Уплыть подальше от берега. Лечь на спину, по обыкновению, и разглядывать небо, качаясь на волнах. Приветствуя своих небесных братьев. Альбатросов. Чаек. Но. Старик! Одинокий Старик. Сто-с-лишним-летний. Древний, дряхлый. Никому ненужный. Хлам за Бортом Бытия. Как же он. И. Руководствуясь привычными устремлениями. Побуждениями к действию. Я покорно присел рядом со Стариком. Понаблюдали молча за морем. Посидели. В тишине всегда приятно посидеть. Сколько прошло времени, не знаю.
– Ну, как ты тут, Нюник?
– Как-то…
Я удивился. Ответу. Обычно Старик всегда молчит. Не считая редких невразумительных междометий. Бессвязных случайных звуков. И мы чаще просто рассиживаем. Молча. Вдвоём. Или втроём с Веснушкой. К слову. Веснушка куда-то запропастилась. Хотел позвать с собой. Не нашёл её с утра на Восточном берегу. Не увидел и на Южном. И выдвинулся один.
– Как твоё здоровье, Нюник? Дышишь ещё. А у нас. Вот. Представляешь. Гвоздь появился. Образовался. Невесть откуда. Свалился с неба. Новенький. Умалишённый. Ты, верно, не слышал ещё… Хотя. Может, и видел даже. Говорят, он и тут где-то носится. По Северному берегу. В поисках Бегемота.
– Ты молод, Ёрш. Слишком молод.
Почему все стараются напомнить о моём возрасте? Я что, сам не знаю. Как-то обидно. Да, я молод. Но не дурак! И не выношу, когда со мной обращаются, как с ребёнком. А кто любит? Вот вы, примеру. Те, для кого я пишу свою повесть. Вам нравится, когда с вами, как с детьми? И мне не нравится! Бегемот меня раздери. Я ведь уже упоминал про это. Запамятовал. Прощенья просим у читателей.
Помолчали.
– Там ничего нет, – Старик вперил взгляд в море и махнул рукой.
– Где «там»? За Океаном? Говоришь про Большую Землю? (Он молчит.) Моряк рассказывал, что…
– Ты слишком молод, Ёрш. (Перебил меня Старик.) И слишком доверчив. … Моряк никогда не бывал на Большой Земле. И никогда не принадлежал ей. Ни ей, ни Острову. Моряк принадлежит морю. Его хозяин –  Океан. Он не в силах существовать без моря. Всё, что Моряк привозит сюда. И всех, кого привозит. Он находит в море. Это и есть его жизнь. Настоящая жизнь. Море. Вода. Думаю, наш Остров – единственная земля. Которую. Моряк вообще когда-либо видел. Он относится к древнему роду-племени, дети которого рождаются и умирают в море. И вся жизнь проходит в море. А про Большую Землю Моряку известно не больше, чем тебе. Уж поверь!
– О чём ты говоришь? Откуда, по-твоему, Моряк знает столько увлекательных и весьма правдоподобных историй про Большой мир? Неужели выдумка?! Невозможно! Не понимаю.
– А это не важно, Ёрш. Неважно, откуда. Есть масса источников информации. Спроси хоть у Скунса. Или всего лучше – у Сфинкса. Если не веришь мне. Сфинкс хорошо помнит Большую Землю. Она оставила ему прекрасный подарок. Превратила в калеку. На всю жизнь. Изувечила и выплюнула за борт, как ненужный хлам.
Я молчал. Поражённый. До самых глубоких глубин души. И было, прямо сказать, чем. Поразиться до глубин души. Старик говорит! Моряк врал?! Невероятно! День откровений.
Помолчали.
– Там ничего нет. – Второй раз повторил Нюник.
– Где «там»? О чём ты говоришь?
– Везде, Ёрш. Везде. Там. Здесь. На море. За морем. На Острове. Позади. Впереди. В Прошлом. В Будущем. Там ничего нет. Только Смерть. И больше ничего.
– В Будущем?
Он молчал. Я размышлял. Долго. А потом заметил:
– Сфинкс говорит. Есть Путь. У каждого свой. И нам не дано знать заранее. Есть там что-то впереди. Или нет. Мы должны пройти предписанный нам Путь до конца. И тогда узнаем…
– Сфинкс тоже ещё молод. Хоть и выглядит, как старец. Юнец с глубокой проседью. По сравнению со мной. Вы все очень молоды. В сравнении со мной. Вы все юнцы. Да-да! Не обижайся, Ёрш. Я тебя насквозь вижу. И вижу, что обиделся. Но давай обратимся к фактам. А факты, между тем, таковы. Я самый старый среди вас. И дольше всех прожил. Видел больше. Знаю больше. Люди зря думают, что жизнь – это некий осмысленный Путь. Развёртывающийся, развивающийся. Устремляющийся ввысь. В неизведанные дали. На самом деле. Жизнь – конечный бег по бесконечному кругу. Как жалки и ничтожны устремления людей! Сколько усилий и страданий, чтобы в итоге стать кормом для рыб. Барахтаться изо всех сил в бушующем Океане, чтобы в итоге всё равно пойти на дно. Вечный круг. Ты сначала проходишь определённый этап. Когда он заканчивается – упираешься в железобетонную стену. И приходится возвращаться назад. Начинается будто бы новый жизненный виток. Но в действительности всё тот же. Продолжается. Так ты и ходишь постоянно по кругу. Как в море. Приливы и отливы. Шторм и штиль. Бесконечный круг. Бессмысленное кругообразное существование. И наконец. Однажды. Наступает момент. Когда вдруг осознаёшь. Что впереди ничего нет. Кроме Смерти. Безысходность. Бессмысленность. Нелепость. Нелепый абсурд! Там ничего нет.
– Ты просто очень одинокий, Старик. У тебя нет друзей, нет родных, нет жены, нет своего дома. Вот и кажется жизнь бессмысленной. А может, для тебя она действительно бессмысленна. Пуста. Абсурдна. Пустышка? Не спорю. Ну а для других? Для тысяч это так. Но не для всех. Не для всех. (Для многих ведь людей жизнь наполнена даже не одним-единственным, а огромным количеством интересных, разнообразных, пёстрых, ярких, увлекательнейших  смыслов!)
– Там ничего нет, Ёрш, – упорно повторял Старик. Три раза уже повторил!
– Всё от Одиночества. Ты просто очень одинокий, Нюник.
– А Одиночество – тоже бег по кругу. Ёрш. Одиночество есть Жизнь. У него много этапов. И свой Путь. Сходный с жизненным. Ты отправляешься в долгий жизненный путь. Теряя близких (если они у тебя вообще были), – одного за другим. В итоге. Ты бредёшь по жизни один. Ты бродишь по пути одиночества. Длинный Путь. Доходишь до какого-то установленного предела. Упираешься в ту же стену. И приходится возвращаться назад. Так и слоняешься всю жизнь по кругу. Бесконечный круг. Путь Одиночества. А впереди ничего нет. Опять-таки. Только Смерть. Несомненной является лишь смерть. (Я давно жду её. Но почему-то до сих пор жив. Почему.) Люди думают, у каждого из них свой Путь. Но на самом деле у всех путь един. Конь бледный. – Смерть.
Помолчали.
– Видишь? – Нюник вновь указывает на море. – Это и есть жизнь.
– Море?
– Море.
…
– А та девочка? Которая жила с тобой. Давно. Сумрак. Тень. Кто она?
– Моя дочь.
– У тебя была дочь?
– Нет. У меня никогда не было дочери.
Он замолчал. Я сидел довольно долго с ним рядом. Смотрел на море. В надежде. Что Нюник поведает ещё о чём-нибудь. Так необычно. И непривычно. Говорить с человеком. Который. Столько лет молчал. Но он не произнёс более ни единого слова. И не единого звука. По обыкновению. Хотя. По сути Старик уже сказал больше, чем за все последние годы. Сколько я его знаю. Сказал самое главное. Чего, возможно, никто, кроме него, здесь не решался произнести вслух. А может, никому и дела нет. До соображений одинокого Старца. И я просто сидел. Рядом сидел. Удивлённый. Задумчивый. От Старика исходил острый запах тлена и гнили. Словно его потроха вывалились наружу и протухли на солнцепеке. Глаза и уши сочились гноем. Из гнилого рта несло чудовищным смрадом. Наверно, именно так и выглядит, и пахнет Смерть. Или Старость. Или они обе. Близкие подруги – Смерть и Старость. Не разлей вода! Двойняшки. Трудно отличимые друг от друга. И я. А я просто сидел и размышлял. С какое-то время. В розовато-багрянистых лучах заката. С багрово-кровянистым оттенком. Вечер близился. Пора уходить. И я. Попрощался. И ушёл. Что делать. Отправился искать Веснушку. Если я долго её не вижу – начинаю нервничать. А мне нельзя нервничать.
Больше я никогда не встречал Старика Нюника. С той памятной встречи. После той удивительной неожиданной беседы. Он пропал. Исчез вскоре после. Стёрся из Бытия. Сначала мы вместе с Веснушкой не могли его долго разыскать. Узнав о странном разговоре. О странной откровенности многолетнего молчуна. Она поразилась. Обрадовалась. Забеспокоилась. И на следующий день мы вместе пошли навестить Старика. Но не нашли его нигде. Искали. Целый день бродили. Как в воду канул. Вернулся. В Море. (???) Приливы и отливы. Шторм и штиль. Жизнь и смерть. Однако. (!) Новость об исчезновении Нюника не увлекла никого из жителей Острова. К ней отнеслись ровно, спокойно. Не побоюсь этого слова: равнодушно. Не проявив ни малейшего интереса. Сфинкс, правда, задумался на короткое время. Почесал подбородок. Посмотрел на море. На небо. На чаек. На альбатросов. Тёмными изувеченными глазами. Полными мудрой печали. И печальной мудрости. Послушал чаек. Но сам ничего не сказал. По обыкновению. Уступил небесным братьям альбатросам право на ответ. (Дети природы могут дать нам мудрые ответы на наши многочисленные бессмысленные вопросы, считает Сфинкс.) А остальные островчане лишь пожали плечами и отвернулись. Нулевая реакция. Вот так. Жил Старик. И нет Старика. Пришёл, сказал и умер. Люди приходят в наш мир. Люди уходят. Словно иллюзии. Тлен и гниль. Гной и смрад. Прах и пепел. Большие и маленькие иллюзии. И никого ничего не волнует. Никого – ничего. Жизнь продолжается. Она всегда продолжается.
Однако никак не могу выкинуть Старика из головы. Возможно, я ошибочно принимал Нюника за некую константу – постоянную величину, которая не должна по определению никуда исчезнуть. Во всяком случае из моей жизни – не должна. Поэтому не могу смириться с потерей. Мне почему-то хотелось ещё хоть разик его увидеть и поговорить. Мучительно-острое желание. Казалось, что-то важное. Что-то. Не знаю, как грамотно выразить. Жаль, я не Художник. Не Мастер плести красивые словеса. Пышным высоким штилем. Я не Писатель. К сожалению. Уж не судите строго! Короче. Важное ещё, что упустил, – узнать. Узнать захотелось. Поэтому. Находясь в каком-то умственном оцепенении. Через два дня я опять выдвинулся в Северные скалы. На поиски Старика. Или хотя бы следов Старика. Чтоб заодно как-то убить время. И заглушить недобрые мысли. Отвлечься от повседневной будничной рутины. На скалах ничего, конечно же, не нашёл. Ничего и никого. Ничего – никого. Пошёл вдоль берега. Долго брёл в задумчивости. Пока. Не наткнулся на Гвоздя.
Скорее даже нарвался. Случайно.
А Гвоздь изменился. Между прочим. Явно в лучшую сторону. С самой первой нашей встречи. Выглядел поприличнее, поспокойнее. Более вменяемо. И чище. Почистился. Даже волосы отмыл. Прилизал. Раздобыл где-то нормальную одежду. Кто-то дал ему. Наверно. Но глаза всё равно бешеные. И злые. Хаос в глазах. Бездна в зрачках. Зрачки словно звёзды, вываливающиеся из Бездны. Выпадающие из неё. Бездна. Страшная бездна. Без-дна. Чёрный омут. Разорванная в клочья реальность. Безумие. Мания. Свирепая мнимая истина. И по-прежнему бледный. Как сама Смерть. Абсолютно невосприимчивый к нашему солнцу. Смерть с глазами бездны. А ещё Гвоздь раздобыл откуда-то удочку. Сам сделал или украл. Или сжалился кто. Должно быть. Подарил. Неясно. Стоял на берегу и удил рыбу. Как ни в чём не бывало. На лице моём нарисовался животный ужас. Первобытный страх. Выпрыгнул из зрачков и упал наземь. Все знают: на Северном берегу рыбачить (и вообще собирать любую потенциальную еду) запрещено. Там мы провожаем мёртвых. В последний Путь. Туда Сумраки уводят живых людей. В последний Путь. Северное море принадлежит мертвецам. Они его хозяева. Таков Закон. Один из священных Законов Острова.
Гвоздь, заметив меня, покосился было. В мою сторону. Затем демонстративно отвернулся с величайшим презрением и, насвистывая, продолжил удить рыбу. Как ни в чём не бывало.
– Ты не видел Старика, Гвоздь? Старик Нюник куда-то пропал.
– Какой Старик? – живо откликнулся Гвоздь, быстро обернувшись. – А-а-а. Этот нытик. Гниющий Нытик. Ха-ха! Сиганул со скал в море. Отправился вслед за Художником-неудачником. Кердык вашему Старику! (И он громко заржал.)
Я вздрогнул.
– Ты видел???
– Не-е-е… Хотя. Жаль. Я многое бы отдал, чтоб посмотреть, как столетний Старикан сигает башкой об камни. С высоты. И мозги разлетаются! (И он опять громко заржал.)
Я опять вздрогнул.
…
– Зачем ты ловишь рыбу здесь? Северный берег принадлежит нашим умершим.
– Вот поэтому и ловлю! И именно здесь. Знатная рыбка будет. Сытная. Жирная. Хорошо откормленная мертвечинкой! Полакомилась трупятиной!! (И он опять громко заржал. Зашёлся хохотом как в истерике.)
Ужасный человек! Мерзкий. Отвратительный. Псих!
Гадость. Мерзость. Тьфу!
Не хотелось тут дольше задерживаться. Позабыв напрочь про Старика и про всё на свете. Я уже собрался развернуться и уйти. И поскорее. Как можно скоренько. Я человек гневливый. Как бы беды не вышло! Но тут неожиданно. Тут вдруг неожиданно. Гвоздь завопил как резаный:
– Проклятая бегемотья рыбёшка! Почему она не ловится?!? Два часа кряду стою. Где сраный бегемотий клёв?!!
(Ну, сам же и ответил выше: рыба уже изрядно откормлена. Наелась от пуза. И на скромную наживку не клюнет!)
– А на что ловишь? – спросил я из чистого любопытства.
– Какая разница?! – Гвоздь, похоже, сильно разозлился. Психанул. В бешенстве. Сломал удочку. Пополам. И с обломком дубинки в руке злобно уставился на меня. Свирепо вращая умалишёнными глазами. В какой-то момент почудилось: сейчас он бросится и начнёт этой дубиной меня колотить. Вот и пришёл мой конец. Финита. Кердык. Какая нелепая смерть! От рук душевнобольного. Посреди Северной пустыни. И помощи ждать не от кого. Сбывается страшный сон наяву. Невменяемый психопат спокойно замахнётся увесистым куском бывшей несчастной удочки и безнаказанно пробьёт мою юную макушку. Осколки черепушки разлетятся. Полетят и кусочки мозгов. Брызги крови. А Гвоздь всё лупит и лупит. Пока не выбьет последние остатки разума. Ясного сознания. Разум и так достаточно сложно сохранить. При жизни. В наше нелёгкое время. Учитывая события и обстоятельства. С коими. Приходится мириться. Сталкиваться. Впору утратить и рассудок. А тут как раз психованный с дубиной. На подмогу. И без него тошно. И с ним – смерть. Но Гвоздь как будто даже и рад был появлению неожиданного собеседника. Как ни странно. И невероятно. А если и собирался перед тем вышибить мне мозги, то совершенно точно пока передумал. Поразмыслил. И передумал. Пока. С интересом разглядывая меня. С интересом ботаника, изучающего какой-то новый, неизвестный вид растения. Учёный, стоящий на пороге величайшего научного открытия. Немного погодя, вдоволь насмотревшись, он вдруг спокойно спросил:
– Чего ты боишься, Ёрш?
– Ничего я не боюсь.
– Подумай хорошенько! Чего ты боишься?
– Ничего я не боюсь! Что пристал?!
– От тебя несёт Страхом, Ёрш! Но ты настолько глуп, что даже сам не понимаешь, чего именно боишься.
Порой мне кажется, Гвоздь тоже умеет заглядывать в мои мысли. Как и Веснушка. Все кому не лень лезут в тайные глубины моей души. Почему я не могу залезть в их мозги? Тоже хочу себе такой дар! Читать чужие головы.
– Ну, хорошо. Ладно. – Продолжал умеренно-миролюбивым тоном Гвоздь. – Скажи хотя бы, что ты любишь? Кого любишь?
– Что такое «любишь»?
– Бегемот тебя задери, Ёрш! Ну, какие вы все здесь тупые… (Сокрушается Гвоздь.) Ну… вот скажи, к чему ты привязан? Зачем ты здесь? На Острове. Ради чего? Что тебя держит?
– В смысле. Не совсем понимаю вопрос. Я привязан к Острову. Здесь всё мне нравится. Море. Небо. Луна. Звёзды. Солнце. Деревья. Камни. Чайки. Альбатросы. Дом. Остров. Веснушка. Я живу здесь много лет. С самого детства.
– А сколько тебе лет?
– Не знаю.
– Бегемот тебе в рот, Ёрш! Какой же ты тупой… (Не знаю, как вас, но меня уже начинает бесить этот полоумный психопат. Еле сдерживаюсь. Как другие терпят?! Дать бы ему по морде. Жаль, Закон запрещает любые виды насилия. Жаль!) Какие вы все тупые. Неужели вы не понимаете? Тут нет жизни. Тут всё подделка. Фальшивка! Иллюзии. Прах и пепел! А настоящая жизнь – она там! (Гвоздь показывает на море.)
– Где «там»? Говоришь про Большую Землю? Но ведь там убивают людей. Детей. Моряк говорит… (Но Гвоздь не дал закончить фразу.)
И свирепо заорал как помешанный:
– Да плевать мне, что лопочет ваш Моряк, Матрос, Капитан… или кто он… Мне глубоко насрать на всех вас. Моя жизнь там! Настоящая Жизнь. А не дерьмо вонючее! Иллюзорная смрадная вонь! А жизнь. Там! Не здесь!! ТАМ!!!
Гвоздь начал размахивать дубиной и истошно вопить: «Почему я здесь?!? Мне здесь не место!!!». То же, что он кричал всем жителям Острова при первом знакомстве.
– Слушай! – говорю. – Успокойся. Выход есть! Как только приплывёт Моряк, ты можешь попросить его отвезти тебя обратно. На Большую Землю. Раз уж тебе так сильно тут не нравится и ты всех нас ненавидишь… Моряк вернёт тебя домой. И проблема решена. И орать незачем. Я не глухой. И я не ору.
Гвоздь злобно выпучился на меня. Потом презрительно сплюнул прямо в море. Далеко слюня полетела.
– Моряк! (С ещё большим презрением.) Ваш бегемотий Моряк никогда не был на Большой Земле. Он и понятия не имеет, как туда добраться. Море – его Иллюзия. А для вас сраный бегемотнявный Остров – Иллюзия. Одни сплошные иллюзии. Фальшивые подделки под реальность. Ненастоящее. Ненастоящее. Гадость! Мерзость! Тьфу.
– Как же ты оказался здесь?
– Если бы я знал… Кто засунул меня сюда, к вам, – тупоголовым идиотам. Я пробил бы тому выродку башку. Раскрошил черепушку. Как яичную скорлупу. Вот этой самой дубиной. А потом вытащил бы его мозги, прожарил бы их хорошенько на сковородке с маслицем, специями, свежей зеленью… – и с огромным удовольствием сожрал бы!
Гвоздь скривил угрюмую зловещую рожу, опять смачно харкнул в море с нашими мертвецами и гордо удалился. Прихватив дубинку. Помахивая ею на ходу и насвистывая. Потерял интерес ко мне и к беседе. Ужасный человек! Гадость. Мерзость. Тьфу. Безумен. До мозга костей. Вне всяких сомнений. Пусть Бугаю расскажет, какие мы все тупые. Посмотрим, чем дело кончится. Хотя насилие запрещено. Жаль. Гвоздю не мешает навешать тумаков и оплеух. Выбить лишнюю дурь. Но… Однако. Однако. Опять Моряк! Уже второй человек здесь говорит мне, что Моряк не видел Большую Землю. Тут что-то да есть. Непременно. Какая-то тайна? Скрывается. Под покровом Острова. Надо выяснять. Скорей бы Моряк приплыл. Я чую беду. Меня не покидает чувство сильного беспокойства. Что-то надвигается. Что-то очень неприятное. Что-то очень злое.
…
Вчера я весь день пытался разыскать Веснушку. Накануне вечером тоже её не видел. И сегодня её нигде нет. Ни на Восточном берегу, ни на Южном. Не случилось ли чего? Прихворнула. Не может быть! Мы не болеем.
Где же Ты?
На Восточном берегу, впрочем, ведутся активные приготовления к свадебной церемонии. Женщины носятся повсюду как сумасшедшие. Высуня языки. С подолами платьев, надутыми, точно паруса больших кораблей. Для большого плавания. Свадьбу назначили через два дня. А ещё столько надо успеть! Дрозд лежит под деревом и довольно усмехается. Добродушной ухмылкой. Весь сияя от счастья. Помогает мудрыми советами. Мне тоже пришлось помогать. Правда, не советами, а реальными действиями. Повитуха быстро нашла мне дело. Припрягла, так сказать. В общую колесницу. (Ей не понравилось, какой я с виду мрачный. Разве я мрачный?) Повитуха говорит, тяжёлый физический труд помогает освободить разум от ненужного хлама. Избавить от переизбытка губительных эмоций. Ну-ну. Верно, и Веснушка где-то бегает. Хлопочет. И где-то ещё носится полоумный Гвоздь. Психованный с дубиной. В поисках Бегемота. Веснушка так и не появилась. И никто её сегодня не видел. Если и видели, мне почему-то говорить не хотят. Отвечают уклончиво. Нервы на пределе. Чуть не нарушил Закон. Собираясь отправиться к ней домой. Бросив всё к бегемотям собачьим. Но побоялся гнева Повитухи, строго зыркавшей на меня. Строгим дородным глазом. К вечеру я уже сильно устал. Измождённый, обессиленный и опустошённый, доплёлся кое-как до хижины. Вот и домик. Пора спать. Но уснуть не смог. Всю ночь писал эту повесть.
А наутро произошла страшная сцена.
Самое начало сцены я, правда, не застал. Сидел в полном одиночестве на Восточном берегу и писал повесть. В ожидании Веснушки. Которая. К слову. Опять. Так и не появилась. Солнце палило нещадно. Жара стояла убийственная. Адское пекло. Пронзительно кричали о чём-то встревоженные чайки. Море волновалось и шумело им в ответ. И вот сижу я себе. В зените славы. Спокойно. Никого не трогаю. Пишу. Размышляю. Обмысливаю тщательно каждую мысль. Обмусоливаю каждое слово. Писанина даётся с трудом. Нервы на пределе. Жду Веснушку. И вдруг слышу вдалеке дикие женские крики. Душераздирающие визги. Девушки наши кричат. Или кто-то один кричит. Не совсем понятно. Неслыханно. Насилие у нас на Острове? Не может быть! Я бросился бежать вдоль берега. И вскоре моему испуганному взору открылась следующая невообразимая картина. У воды стоят Белка, Дрозд. Скунс. И к ним от деревьев бежит Повитуха. По всем вероятиям, между Дроздом и Скунсом произошла крупная ссора. Видимо, Скунс что-то ляпнул по обыкновению. Или Белке. Или самому Дрозду. Или им обоим. А может, просто как-то не так посмотрел на Белку. Неправильно. Презрительно. Злорадно? Завистливо? (Скунс завидует чужой радости. Он же одинокий.) Как только он один и умеет. Дрозд был в ярости. Никогда его таким не видал. Глаза бешеные. В них струились, разливаясь пламенными волнами, – хаос и злоба. Орал что-то Скунсу. Скунс стоял и глядел. Усмехался, кажется. Разводил руками, пожимал плечами, мрачно сплёвывал. Мрачные слюни. Честно, я ничего не понял. Но. Тут. Вдруг. Неожиданно. Но тут вдруг неожиданно. Но Дрозд вдруг неожиданно подошёл и со всего маху вмазал Скунсу кулаком по лицу. Своротил набок Скунсову морду. Скунс замер. Застыл. Его перекосило. Челюсть скосоворотило от мощнейшей оплеухи. (А у Дрозда, между прочим, кулаки не меньше, чем у Бугая. Приличные кулачищи.) Белка опять истошно завизжала, словно от страшной физической боли, словно весь удар на себя приняла. Наверно, это она и кричала до того. Или она, или Повитуха. Потом, закрыв в ужасе лицо руками, куда-то убежала. В сторону леса. Белка. А Дрозд не бросился за ней. Дрозд не обратил внимания. Дрозд никого не замечал, кроме Скунса. Дрозд замахнулся опять. Дрозд нацелился опять. Снова полез с кулаками на Скунса. Скунс стоял, как мёртвый. Я опешил. Я тоже замер. Находясь в каком-то умственном отупении. Скунс не двигался. Скунс не шевелился. Не шелохался. По его лицу текла кровь. Всё лицо разбито и в крови. Я ужаснулся. Я содрогнулся. Я стоял не шелохнувшись. Не шелохаясь. Время замедлилось. Времени уже будто нет. Всё застыло, заледенело. Подбежавшая наконец Повитуха что-то истерически взвизгнула Дрозду прямо в ухо. Слов не разобрать. Дрозд ничего не слышал и не видел. Дрозд продолжал целить Скунсу кулаком в челюсть. Но тут неожиданно откуда ни возьмись подскочил уже и Староста. И вдвоём с Повитухой они кое-как оттащили Дрозда в сторону. Дрозд, впрочем, не сопротивлялся. Довольно быстро успокоился. Покорный, отрешённый. Лицо его не выражало абсолютно ничего. Ноль эмоций. Нулевая реакция. А Повитуха истошно вопила в пустые безжизненные Дроздовы глаза как резаная: «Да что с тобой такое?! Это же Скунс! Наш Скунс!! Он всегда такой. Что с тобой?!?». ?!? Дрозд не реагировал. Его увели. Он сел под дерево. В тень. Лёг. Затих. Да. М-да. Даже от кулачного разлапистого лихого Бугая подобное вряд ли можно ожидать. Но Дрозд! Ленивый и добродушный Дрозд. Сонный, склонный к размышлениям. С философическими задатками. Уму непостижимо! Совершенно не укладывается в художественные рамки моего маленького молодого неопытного мозга. Что же случилось? Что происходит? Мир рушится на глазах.
А Скунс постоял ещё какое-то время. Потом медленно развернулся и покинул берег. Весь в крови. Которую. К слову. Он и не пытался утереть. И никто не пытался. На Скунса не смотрели. За ним не устремились. Его как будто даже и не замечали. Жил Скунс. И нет Скунса. Безобидный мрачный Ворчунидзе. Вонючка Скунс. Бесячка Скунс. Больше я никогда не видел Скунса. После той жуткой сцены он исчез. Пропал. Как Старик Нюник. Как Художник. Катапультировался в параллельный мир. С Острова. Если иной мир вообще существует. Не знаю, так ли это. Я лично не верю ни в какую иную жизнь и иные миры. Есть только «здесь» и «сейчас». А уже «там», как говорил Старик, ничего нет. Одинокая старость и смерть. И после смерти. Тоже. Ничего нет. Пустота. Хаос. Небытие.
Но сильнее всего напугало другое. Не описанная выше сцена. Хотя бы и чрезвычайно ужасающая. И даже несколько, наверно, нелепая,  неуместная. Выбитая из привычного формата. Ведь насилие категорически запрещено на Острове Бегемота. Любое насилие, как я уже вам сообщал неоднократно. Само по себе неслыханно и чудовищно. Однако. Самое страшное ещё впереди. Неподалёку стоял Гвоздь. Давно, видимо, стоял. Наблюдая картину. С самой её завязки. Смотрел. И радостно улыбался! Счастливою улыбкою. Впервые вижу его таким довольным и сияющим.
…
Невероятно, но факт!
Гвоздь как будто знал всё заранее (задолго до своего появления): про нас, про наш Остров, про наши Законы. Знал всё и обо всём. Но он находился вне Острова, вне Законов, вне нас. Вне Иллюзий и вне реальности. По ту сторону реальностей и иллюзий. По ту сторону Острова. От него исходило зло. Зло поселилось внутри Гвоздя. Но оно даже ему не принадлежало! Он улыбался, увидев окровавленное лицо Скунса. Улыбался разрушительной силе Дроздовского кулака. Радостно приветствовал насилие. Уничтожение самих устоев и традиций. Древних установлений. Основ существования. Основ функционирования. Базисные киты, на которых держится Остров Бегемота. Да! Да, это зло. Но. Но! Это зло Большой Земли. Гвоздь принёс его с собой. Намеренно или случайно. Не важно. Веснушка права. Сам по себе Гвоздь не злой. Не опасен. Скорее беспомощен в нашем мире. Напуган. Но! Но он несёт зло Большого мира. Он пришёл к нам, сюда, чтобы разрушить, уничтожить, стереть с лица Океана Остров Бегемота. Который. Как ему кажется. Не является настоящим. Ненавистный для него чужой непонятный иллюзорный мир. Наполненный Сумраками. Нелепыми Законами. Непохожими на него людьми. Вопрос. Можно ли остановить Гвоздя? Принимая во внимание данные обстоятельства. Сомнительно. Если зло принадлежит Большой Земле. Вряд ли мы уже способны что-то изменить. И мы несём ответственность за чудовищные злодеяния Большого мира. Зло наконец добралось и до нас. Возмездие. За чужие грехи. Гвоздь пришёл. Конь бледный, как Смерть. И он уничтожит Остров. Он найдёт Бегемота. И убьёт нас всех. Даже если не найдёт Бегемота. – Убьёт нас всех. Выпотрошит наизнанку наши кишки и разбросает по морю. Скормит наши потроха вечно голодным чайкам и рыбам.
И именно с этими невесёлыми мыслями я сидел на Восточном берегу и ждал Веснушку. Но она всё не шла. Беспокойство моё нарастало. Я уже не мог и писать. Размышлять. В конце концов не выдержал. Нарушил Закон Острова. Отправился прямо к ней домой. Я знал приблизительно, что домик Веснушки должен находиться где-то в глубине Южного кряжа. В лесах. К востоку от берега. Долго бродил в поисках. Наконец набрёл на какую-то лесную хижину. Веснушке она принадлежала или нет – ни малейшей уверенности. Я не знал. И в дом зайти не решался. Не решился. Стоял неподалёку. В оцепенении. На нервах. Ждал. И дождался. Из домика вышла пожилая женщина. Добрая женщина с добрым лицом. Мать Веснушки. (Я сразу догадался.) В руках она несла плетёную корзину с грязной посудой. Видимо, собираясь мыть. Внезапно остановилась. Заметив меня. Вопросительно глянула. Лицо её просияло. Лицо её осветилось каким-то небесным сиянием. Ни на что не похожим. Я объяснил цель своего нежданно-неожиданного прибытия. (Сбиваясь слегка, путаясь в словах.) В нарушение всяческих установлений. Не по уставу. Не по форме. Припёрся, да. Ибо. Нервы на пределе!
– Не могу нигде найти Веснушку. Давно её нет!
Мать улыбнулась. Добрая женщина с добрым лицом. С прекрасной улыбкой.
– Дочка понесла еду к Западным пещерам, – живо откликнулась Мать, – Вашему новенькому. Не помню имени. Он там живёт. Кажется. (Задумалась.)
– Она носит ему еду?
– Ну. Во всяком случае. Они с девушками договорились по очереди относить мальчику припасы, провизию. Не помирать же ему, бедолаге, с голоду. Вот сегодня как раз Веснушкина очередь. А правда, что он не в себе? (Она постучала пальцем по лбу. Закатила глаза.) Жаль-жаль… Ну. Может, ещё подлечится. Морской воздух, говорят, помогает… Привести мысли и чувства в норму. Да и в хорошем обществе безумие может войти обратно в берега. Даст Бегемот – исцелится!
Я даже не вслушивался. Я был поражён. И страшно напуган. Новостями. Страх обуял меня. Страх вывалился на моё лицо. Находясь в каком-то умственном отупении. Веснушка! Ходит одна к психопату. Безумие! Форменное безумие. А мне даже не намекнула! И ещё какое-то странное, острое (нехорошее?) чувство сильно кольнуло изнутри. Заскреблось в кишках. Не знаю, как оно называется.
А словоохотливая Мать спокойно продолжала тем временем (рассуждать сама с собою):
– Когда вернётся, Веснушка сказала, пойдёт на Южный берег. Процеживать водоросли. Или какую другую работу работать. Уж не ведаю. Она взрослая, сама решает. Иногда детей надо просто отпустить. Некоторые родители этого не понимают. К чему жёсткий контроль. Пусть дети живут своей жизнью. Так что. Вот. Заболталась я… Поищи её там. И передай, кстати, чтоб не забыла вечером захватить хворосту. Она обещала!
Я поблагодарил Маму и бросился к Южному пляжу. Мысли скакали в голове самые невообразимые. Ни на что не похожие. Представлялись всяческие картины ужасов. Воображение рисовало Бегемот знает что. Если сейчас, в ближайшее время, я не увижу Веснушку – моё сердце просто не выдержит и разорвётся к бегемотям собачьим! Нервы на пределе. Психика на изломе. Лишаюсь рассудка. Точно сдохну. Вот смерть моя. Финита. Кердык. Гвоздь не убьёт. Зато Веснушка прикончит. Своими безумными выходками. Но Веснушка вскоре пришла. Я с трудом удержался, чтобы не схватить её за грудки и не начать трясти. Такой я был взвинченный. А до того. Солнце жарило беспощадно. Пришлось раздеться и окунуться в море. Захотелось уплыть подальше и не возвращаться. Пусть вода заберёт назад. В своё царство. Качался на волнах и размышлял. Почему так? Когда всё есть для нормальной жизни и счастья. Простого человеческого счастья. Самого счастья нет? Что происходит? Кто-то приходит и отнимает. Не даёт дышать. Вырывает кишки из нутра. Топчет ногами. Измельчает мозги. Вопросы-вопросы. Одни сплошные вопросы. И братья альбатросы. В небе. Приветствуют по обыкновению своего земного белого брата. Однако. Братья альбатросы не ответили. На мои вопросы. Или я не уразумел их ответа. Поэтому. Вдоволь накупавшись. Я вылез на берег. Оделся. Нервы на пределе!
Но Веснушка пришла. Улыбнулась. Привычною знакомою улыбкою. Мы сели на разгорячённый песок. В тень. И я успокоился. Как-то разом угомонился. Принялись промывать чистой водой водоросли. (Воду я натаскал заранее. Пока ждал Веснушку. Долго ждал. Надо было чем-то себя занять. Отвлечься от недобрых мыслей.) Между прочим. Некоторые виды водорослей мы используем для приготовления пищи. А красными (особыми) можно ещё лечить мелкие раны и ожоги. Но сначала их надо почистить, промыть, затем просушить и перебрать. Работа скучная. Но! Работа! Поэтому. Какое-то время сосредоточенно трудились. Лицо у Веснушки, правда, немного грустное. Взволнованное. Верно, рассказали уже про Дрозда и Скунса. Мы не стали обсуждать эту тему. (Отложили до поры.) Вообще не хотелось сейчас ни о чём думать. Работали молча. Сосредоточенно. Трудились. День клонился к закату. Покончив с водорослями, удобно устроились на пляже разглядывать по обыкновению небо и море. Слушать рассказы Океана. Наблюдать за чайками.
– Меня страшит Гвоздь, – в очередной раз признался я Веснушке. – В нём живёт зло Большой Земли. Я сегодня говорил с твоей Матерью. (Веснушка печально улыбнулась.) И ты не должна носить ему еду. Мне это не нравится! Ты не должна к нему ходить. Он опасен!
Она засмеялась. А вот смех её мне нравится. Успокаивает нервы. Больные и взвинченные.
– Ни о чём не беспокойся, Ёршик! Не хотелось тебя зря волновать. Но. Да, правда. Признаюсь. Ходила я к Западным пещерам раз или два. Ничего особенного там не произошло. Ничего примечательного. Гвоздь даже не обратил на меня внимания. Увидев, сразу отвернулся. С угрюмым взором. Презрительно. Не удостоил ни единым словом. Я поздоровалась, оставила припасы и сразу ушла. Кажется, напускное презрение – просто маска. Своеобразная защита от Острова. От всего, что пугает и вызывает непонимание.
– А вдруг он Сумрак? Некий особый Сумрак. Отличный от других. Который пришёл к нам ко всем. Чтобы всех разом и убить! Появился из ниоткуда. Чтобы. Уничтожить Остров. … Помнишь? Ты помнишь. Верно, помнишь. В детстве, когда я вёл себя непослушно и безобразничал, мать Старосты (ныне, к несчастью, покойная, незаслуженно забытая; древняя совсем была старушка, ветхая, истончённая, со слезящимися гнойными глазами, помнишь?) рассказывала страшную сказку на ночь про Великого Сумрака по имени Разрушитель. Разрушитель! Он может прийти сразу ко всем жителям Острова и разом всех убить. Оказывает разрушающее воздействие. Способен управлять массовым сознанием. Внушать… всякие разные ужасы… вкладывать в головы деструктивные мысли… вызывать в сознании жуткие картины. Поскольку обладает гипнотическим даром. Гипнотик. И Бегемот ещё знает, на что способен Великий Сумрак! Самый могущественный Сумрак из всех… Повелитель Сумраков. Повелитель Иллюзий. И вот я сегодня подумал (пока ждал тебя). А вдруг это никакая не древняя легенда. И не детская сказка вовсе. Вдруг всё правда? Где-то. За пределами нашего разумения. Существует Разрушитель. Великий Убийца! Каратель. Наделённый полномочиями. Наделённый правом убивать. И он уже здесь…
– Ёршик! Ну, какой же ты всё-таки… – смеётся Веснушка. – Это же сказка! Просто детская страшилка. Чтобы пугать озорных детей. И мне её мама тоже на ночь рассказывала. И я тоже в детстве боялась Разрушителя. Помню… Глупости всё! Чепуха. Нет никакого Великого Сумрака! Не верю! Ерунда. Чепуха.
Она вновь засмеялась. Весёлым звонком смехом. Веснушчатым смехом.
Обозлённый и разгневанный её легкомыслием, неуместной смешливостью, продолжаю настаивать (а я, между прочим, – и вы знаете, – человек гневливый!):
– Ты просто не видела, как Гвоздь улыбался. Глядя на окровавленное лицо Скунса. А я видел! И что приключилось с добродушным Дроздом?! Это же не Дрозд был. Кто-то другой, страшный. Свирепый, жестокий. А потом. После. Как будто мёртвый. С пустыми бессмысленными глазами. Скунс в крови. Дрозд умер. Гвоздь веселится. Гвоздь потешается. Гвоздь радуется жизни. Жуткое зрелище. Только Сумраки способны на подобное. Им неведомы человеческие чувства. И плевать на наши законы. От них несёт смертью, падалью, гнилью. Прах и пепел.
– Ёршик… Успокойся, прошу тебя! Ты слишком переволновался. И перегрелся на жаре. Конечно, он не Сумрак. И ты сам это прекрасно знаешь… Гвоздь живёт один. Долго бывает один. Избегает компании. Мало интересуется нами и Островом. А Сумраки не существуют в одиночестве. (Их жизненной энергии не хватит для одинокого бытия.) Да и не похож Гвоздь на Великого Злодея! От него веет тоской. Какой-то трагедией. Большой жизненной драмой. Думаю, он просто очень несчастен. Не может найти своё место в нашем мире.
– И поэтому пытается его разрушить?
– Нет. – Она опять улыбнулась. – Пытается его понять…
Помолчали. Я вдруг совершенно успокоился. Вены мои пришли в норму. Мысли мои стабилизировались. Кишки мои перестали скакать внутри и истекать кровью. И уже вопросы типа, откуда здесь появился Гвоздь, почему он сам не может дать ясного ответа и отчёта в происходящем – и тому подобные вопросы, гвоздём сверлившие разум, – сами собою отпали. Всё встало на свои места. Веснушка права. Во всём виноваты взвинченные нервы и игра больного воображения. И солнце голову напекло изрядно. Бояться нечего. Всё будет хорошо. В крайнем случае – нет. Ну, тогда мы все умрём. Бояться нечего.
Молча сидели и слушали море. О чём оно сегодня поведает?
Потом я спросил:
– А ты никогда не хотела узнать, что там… за Океаном?
– Когда-нибудь я узнаю…
Она взглянула на меня и загадочно улыбнулась. Озорным глазом подмигнула. Веснушка часто говорит загадками. Я не в состоянии её понять. Постичь. Её внутренний мир для меня полностью закрыт. Невозможно описать невыразимое удовольствие и радость от уникального незнания близкого человека. Когда другой для вас не открытая книга. А величайшая Загадка. Непостижимость. Которую всю жизнь нужно разгадывать. И удивление, и восторг! Неизъяснимое вдохновение постигать. Постигать непостижимое. Дай вам всем Бегемот встретить хотя бы раз подобного – своего – человека. Глядя на Веснушку в догорающих лучах Заката, пристально всматриваясь в её сине-зелёные глаза с перламутровым лазуритом зрачков, я вдруг вспомнил вопрос Гвоздя: «Чего ты боишься, Ёрш?». Ведь ты чего-то боишься??? Я знаю, чего я боюсь. Больше всего на свете я боюсь потерять Веснушку. Вот мой самый страшный кошмар.
…
Прошло несколько дней.
Белка перестала общаться с Дроздом. Дрозд, впрочем, тоже ни с кем не общался. Дней приблизительно семь лежал под своим любимым деревом. Не лежал. Валялся как труп. Изрыгая запах мертвечины. Официально его не судили. За нарушение нашего Закона. Староста, видимо, посчитал, что Дрозд и так достаточно наказан. Судьбой и жизнью. О свадьбе и о семейных радостях теперь придётся забыть. Кроме того, Дрозда, как-то не сговариваясь, жители разом подвергли остракизму. Все кому не лень. Кроме Веснушки. Никто не говорил с ним. Он не говорил ни с кем. Отказывался от еды и воды. Просто пролежал семь дней под деревом. А потом пропал. Исчез. Ушёл. Однажды рано утром куда-то забрёл. И не вернулся. Даже не сразу заприметили. И более его никто не видел. Никогда.
Белка тоже пропала. Её перестали замечать повсюду на Острове, в разных местах, как прежде. Не слышали более её смеха и весёлых суетных хлопот. Шебутной беготни. Правда. Говорят, однажды Белку случайно видели где-то в Северных скалах. Она стояла и смотрела с высоты на море. С тех пор прошло много дней. Белка с Дроздом просто выпали из Бытия. Будто их никогда не существовало. На общем фоне исчезновений: сначала Художник и Старик; потом Скунс… – пропажа Белки и Дрозда никого не взволновала. Пропажам перестали удивляться. Пропажами прекратили интересоваться. Пропажи обернулись делом обыденным. Через несколько дней исчезли ещё два или три жителя Острова. Может, четыре или пять. Возможно, семеро. Не уточнял. Веснушка говорит, если люди уходят из нашей жизни, значит, так нужно. И нужно отпустить их.
Новая неожиданность.
Повитуха заболела. Слегла в лихорадке. Мучилась жаром, температурой, сухим кашлем и, говорят, рвотой. Никого не узнавала. Никогда прежде подобного не бывало. Неслыханно. Мы не болеем. (Я же говорил!) Какая ещё к Бегемоту собачьему лихорадка?! Однако. Повитуха заболела. Индюк всё время находился при ней. Чем дело кончилось – не знаю. Однако. Вскоре оба исчезли. Их тоже нужно отпустить, спрашиваю? Да, отвечает Веснушка, их тоже отпустить.
Однако. Беспокойство моё нарастало. Беспокойство превратилось уже в кровоточащую рану. Рана саднила в груди. В боку. В спине. В животе. Скребла кишки изнутри. Рвалась почками наружу. Выскакивала сердцем из нутра. Дни идут. Жизнь идёт своим чередом. Жизнь продолжается. Она всегда продолжается. Я куда-то хожу. Что-то делаю. Всё время чем-то занят. Но абсолютно не понимаю, зачем хожу и зачем что-то делаю. Где здесь смысл? Отчебучирахнуло в голове. Привычное время вывихнуло свой привычный сустав. Желудок раскалывается, разрывается, кровянит. Внутренности вываливаются прямо во время ходьбы. За мной тянется длинный шлейф из прямой кишки. Окровавленный след из потрохов. Печень распадается на множество разрозненных осколков. Мошонка прыгает как бешеная. И выскакивает из нутра на землю. Мочевой пузырь разорвался на части. Моча хлынула внутрь и пошла горлом. Я захлёбывался в собственной моче и дерьме. Прекрасный мир вокруг, о котором говорила Веснушка, на котором настаивала Веснушка, – всего лишь иллюзия. Очередная иллюзия. На самом деле мир захлёбывается в человеческих страданиях. Как я захлёбываюсь в дерьме и моче. Мир потоплен в крови невинных. Мир стоит на страданиях и попирает их ногой. Мир построен, основан, держится на фундаменте из страданий. И возвысился за их счёт. Жизнь без страданий – это не Жизнь! В страданиях своих человек тоже должен дойти до определённого предела. Упереться в установленную границу, в стену. И затем вернуться назад. Потому что. Двигаться дальше некуда. Придётся возвращаться. Конечный бег по бесконечному кругу. Вечный круг страданий. Одного человека и всего человечества. Всё есть Одно! Я понял Сфинкса! Один есть все. И все есть один. Один человек есть все люди. Все люди есть один человек. Одна звезда – все звёзды. Все звёзды – одна звезда. Сложное в простом. И простое в сложном. Сложно и просто устроено мироздание. И кое-что ещё. (Слишком уж сложно устроена наша психика! Сложная организация. Чем сложнее система, тем больше у неё будет проблем в дальнейшем. Во всём важно соблюдать принцип простоты. В процессе эволюции произошёл разлом в мозгах (или в сознании). Сдвиг. Некая непоправимая ошибка. Приключилась с нашим мозгом катастрофа. Эволюция человека двинулась по неправильному пути. И мы идём куда-то не туда. По пути самоуничтожения. Разрушаем сами себя, друг друга и наш дом. Уничтожаем всё живое вокруг. Слишком много страданий. Отсюда и многочисленные вопросы типа «зачем» и «почему». И как результат. Нагромождение разнообразных фантастических ответов. Нелепая груда гипотез. Бессмысленные мифологические религии. Сказки про Бегемотов. Мифы. Легенды. Мистерии. Придуманные с целью дать ответы. Найти ответы. Которых нет. Нет ответов!) А что же есть? Вечный круг страданий. Одного человека и всего человечества. Я чувствовал себя Стариком с гнойными глазами, гнойными ушами и гнилой пастью. От которого. Несёт смрадом Смерти. Я чувствовал себя Скунсом с окровавленной мордой. Которого. Жители Острова просто прожевали, изрыгнули и выплюнули из себя, как ненужную жвачку. Я – Художник с разбитой вдребезги Иллюзией. Не знающий, что делать дальше. Как быть. И не видящий иного выхода, кроме как сигануть в Северное море со скал. Головой вниз. Размозжить черепушку о камни, точно поганую фальшивую Иллюзию. Я – Гвоздь. Который. Ненавидит Остров и его Законы. Я – Остров, плюющий на Гвоздя и на Законы. Которые сам же и создаю. Пожирающий и уничтожающий всё. Что сам же и создаю. Я – вся Вселенная и её Центр одновременно. Я – Никто! Я Ёрш. Просто Ёрш.
Проходили дни. Один за другим. Люди исчезали с Острова. Один за другим. Я сижу на Восточном берегу. Пишу повесть. Спешу закончить. Ведь завтра, Бегемот знает, меня и самого может не стать. Сгину. В северных глубинах. Отправлюсь кормить рыб. Прах и пепел. Чайки пронзительно кричат. Море радостно бушует. Солнце светит прямо в глаз. Звездам числа нет. Океану – дна. Близится полная Луна. И вдруг… И вдруг по Острову проносится с-ног-сшибающая новость. Моряк прибыл! Наконец-то. Моряк жив! Бегемот его раздери! Говорят, он с утра уже пришвартовался в своём обычном месте. Значит, всё хорошо. Убеждаю себя. Всё будет хорошо! Константа! Как-то успокаиваюсь. От привычного. Отталкиваясь в суждениях от известного, от константы, разум приводит себя в порядок. Когда вокруг лишь неизвестные величины, образуется хаос. Должны быть и константы. Постоянные. Ради порядка. Ради чёткого установления. Ради строгой целесообразности. Моряк – одна из констант. Которую. Остров ещё пока не потерял. Бросаю все на свете дела и несусь сломя голову в Южную бухту.
Когда я прибежал, Моряк уже заканчивал грузить в шлюпку бочки с питьевой водой. Он запасался у нас обычно пресной водой и едой. (Провиант с водой готовили заранее.) Оставался на пару дней, рассказывал разные истории. И возвращался обратно в море. «Дохлое судёнышко» или «утлое судёнышко», как некогда презрительно отзывался о нём покойный Скунс, стояло на якоре неподалёку. В привычном месте. Лицо Моряка было сосредоточенным, задумчивым и немного печальным. Он возился с корабельными снастями. И выглядел усталым.
– Ты что, уже уплываешь, Моряк? Так скоро?
– Да-да, – невпопад ляпнул Моряк, не глядя на меня. – Привет-привет, Ёрш! Как ты?
Я слегка опешил.
– Что с тобой? О чём задумался? Куда торопишься? Посмотри на меня. Задержался бы хоть на денёк. Моряк!
– Верно-верно, – опять ни к месту брякнул Моряк, продолжая возиться со снастями. На меня даже не взглянул!
– Слушай, Моряк! У нас тут такое творится. Уму непостижимо. Люди пропадают. По Острову носится полоумный псих в поисках Бегемота. Которого не существует. Художник умер. И я пишу повесть. А ещё… (Моряк  перебил меня, не дослушав.)
– Да-да! – и снова невпопад! Что за бегемотина?!
– Что ты завёл шарманку! «Да-да»; «Верно-верно». Что с тобой? (Начинаю злиться!) Ты меня слушаешь вообще?!? Очнись! Моряк!
– Я устал, Ёрш! Очень устал.
– Так отдохни!
– Ты не понимаешь, Ёрш. Ты ещё молод.
Сколько можно повторять. Одно и то же! И я молод. И чего-то не понимаю. Что тут понимать? Жизнь рушится на глазах. Привычный мир разламывается. Кусочки головоломки не подходят друг к другу. Порядок сменяется Хаосом. Мир стоит на пороге Хаоса. Отчебучирахивает в башке. Время вывихнуло сустав. И вправить некому! Время-время.
– Так объясни мне!
Моряк молчал.
И я, обозлённый его отрешённостью от мира, его равнодушием, усталостью, выпалил с места в карьер:
– Моряк. Скажи правду. Ты бывал когда-нибудь на Большой Земле?
Моряк не ответил.
– Был или нет??? Видел её вообще или нет???
– Я устал, Ёрш! Очень устал. Мне нужно в море. Пора! Время. Его скоро не будет… 
Настанет время. Когда Времени не будет. Весьма уклончивый ответ. М-да.
– А вдруг ты не вернёшься? Люди исчезают с Острова. Уходят и не возвращаются. Я не хочу терять ещё и тебя. Моряк! Слышишь??? У нас такое творится! Останься. Помоги нам. Хотя бы на день! Умоляю.
Моряк не ответил. Да и чем он мог помочь?! Что же. Молча возился со снастями, с провизией. Лицо его казалось грустным и очень усталым. От чего он устал? Кажется, от самой жизни. Жизнь в иллюзиях. Такое себе. Я тоже устал. Я тоже молчал. Не покидало предчувствие, что вижу Моряка в последний раз. А он тем временем закончил приготовления к отплытию. Постоял в задумчивости. Взглядывая по очереди на меня, на море. На чаек в небе. Глядел сквозь, не видя. Отрешённым стеклянным глазом. Почесал подбородок. Затем. Подошёл, обнял на прощанье, крепко пожал руку. И серьёзным тоном посоветовал:
– Поговори со Сфинксом, Ёрш! Поговори со Сфинксом. Он всё знает. Он великий Мудрец. Каких я не видывал за всю жизнь.
– Останься, Моряк!
– Поговори со Сфинксом! Прощай, Ёрш!
Сел в шлюпку. И отплыл. По направлению к своему «утлому судёнышку». Убыл в Море. В свой настоящий Дом. Убыл в Никуда. Прощай, Моряк!
Больше мы не увидимся.
Однако.
Вот что странно.
Странно, что Моряк велел встретиться именно со Сфинксом. Которого. К слову. Я давненько уже не видал. Говорят, он бродит где-то в Северных скалах. На Северном побережье. Хотя обычно ранее всегда прогуливался на Восточном берегу. Или на Южном. (Как нынче зачастили на Север жители Острова. А ранее избегали. Полюбился живым Берег Мертвецов! Так и тянет. Так и тянет. Неужели Смерть притягательна? В ней, видимо, тоже есть своя прелесть. Своя правда. Своя гармония. Эхо мироздания. Оставшееся после громкого вопля. Некий своеобразный финал грандиозной или нелепой симфонии. Под названием Жизнь. Достойное завершение.) Ведь я и сам давно собирался побеседовать со Сфинксом. Порасспросить о том о сём. Он мудрый человек. Очень мудрый. И знает, и понимает наверняка больше, чем многие из нас. Больше Старосты уж точно! Непременно.
И я отправился на поиски Сфинкса.
На Восточном и Южном берегу Сфинкса я действительно не обнаружил. Как и предполагалось. И пошёл в сторону Северного берега. К вечеру добрёл. Сфинкс стоял на пляже. Босиком по щиколотку в мокром песке. В лучах багрянистого заката. И спокойно любовался морем. Наблюдая за чайками. Он ничуть не удивился моему появлению. Будто давно ждал.
– Привет, Сфинкс!
– Здравствуй, Ёрш!
Постояли. Помолчали.
– Моряк приплывал. Передал тебе привет.
– Уже убыл? Как скоро! А впрочем, впрочем. Неудивительно.
– Почему тебя это не удивляет?
– Все убывают, Ёрш. Уплывают. Уходят. Удаляются. В Небытие. И не возвращаются. Из Небытия дороги назад нет.
Постояли. Помолчали.
…
– Что происходит, Сфинкс? Ты понимаешь? Ты хоть что-нибудь понимаешь?
Сначала Сфинкс долго молчал. Я уж было решил, что и он со мной не будет разговаривать. И, повернувшись, собрался уходить. Но тут вдруг. Тут вдруг неожиданно. Но тут вдруг неожиданно Сфинкс заговорил. И выдал он, между прочим, довольно странную вещь; нелепую; загадочную:
– Ты не понимаешь, Ёрш. Посмотри на меня! Посмотри хорошенько.
Я посмотрел. Посмотрел хорошенько. Ничего абсолютно не увидев. Почесал щёку. Смотрю дальше. Сфинкс как Сфинкс. Обычный Сфинкс. Ничего особенного. Только глаза грустнее прежнего. Печальнее обычного. И мудрее.
– Действительно. Не понимаю, Сфинкс! Что я должен увидеть?
Он грустно улыбнулся.
– Я калека! Ёрш. Я калека. Изувеченный и изуродованный. Кому я нужен такой?
– О чём ты говоришь? С ума сошёл, что ли. Безумие, видимо, заразительно. Безумие сидит гвоздём в наших задницах. И я сам уже на грани сумасшествия! … Не болтай ерунды! Что за бегемотья чушь! Ты нужен нам. Нужен Острову.
– Острову не нужен никто. Ёрш. Остров существует вне Времени. Вне Пространства. Вне всякой мыслимой и немыслимой реальности. Вне Вселенной. Собственно. Остров и есть Вселенная и её Центр одновременно. Центр мироздания. Огромный мир. Огромная Вселенная. Огромная Иллюзия. Но, к сожалению. Всего лишь Иллюзия.
Стою и размышляю над словами Сфинкса. Он вторит моим собственным мыслям. Сфинкс, несомненно, тоже умеет читать чужие головы. Да, верно. Остров Бегемота – целая огромная Вселенная. Или малюсенькая незначительная точка в огромной Вселенной. Если Вселенная не имеет пределов, то любая точка станет её Центром. Нет разницы. Как ни называй. Но ведь. Остров ещё и наш Дом. Мы живём здесь. На Острове Большого Бегемота. Мы – это те, кто здесь живёт. Нас не так уж много. Но и не так уж мало. Хотя. Теперь, вероятно, очень мало. Я говорил вам уже. Брожу по кругу. Возвращаясь к предыдущим мыслям. К началу. Бесконечный мысленный круг. Сфинкс раздумчиво оценивает невразумительный младенческий лепет моря. (Море вернулось в стадию младенчества. В несознанку убёгло. Бормочет что-то невнятное. Лопочет что-то непонятное.) Задумчиво. Раздумчиво. Стало быть. Время идёт. Время убывает. Время убивает.
Вскоре спрашиваю:
– Почему ты никогда не рассказывал, что с тобой произошло, Сфинкс?
Он долго молчит. Потом, будто очнувшись, спохватывается:
– А-а. Ты про руку? Ну, если тебе интересно… Что ж. Изволь. Слушай. Только не удивляйся. (А Веснушка говорит, мы живём, чтобы удивляться.)
… Моя жена умерла во время родов. Ребёнок тоже не выжил. Больше меня ничего не связывало с Большой Землёй. Там ничего нет. Дорогого и ценного. Утрачено. Должно быть, корни потерял. Поэтому. Сразу после похорон. Я бросил прежнюю работу и нанялся матросом на одно торговое судно. Мы перевозили на танкере нефть. Платили нам хорошо. Полное обеспечение. Одет, обут, накормлен. И я не жаловался. На Большую землю возвращаться не хотелось. Так прошло два или три года моей жизни. В корабельной рутине. В море. Всё время в море и в трудах. И каждый следующий день до боли похож на предыдущий. Однажды на нас напали морские пираты. Обстреляли танкер. Началась паника. Затем пожар. Корма загорелась. Прогремел удар. Взрывом мне оторвало правую руку. А взрывной волной отбросило далеко в море. Я потерял сознание на какое-то время. Время вообще перестало существовать. Очнулся. Не помня себя. Вокруг плавали обломки корабля. Самого судна, впрочем, не видно. Затонуло, по всем вероятиям. Мне удалось зацепиться за что-то левой рукой. И течение стремительно понесло. Куда-то. Море сильно штормило. Море грохотало раскатами грома. Рыдало пламенными потоками ливня. Рыдало о том, чего никогда не было, но быть могло бы. Истекая кровью, приманивая акул, я просто ждал смерти. Кое-как сделал из ремня жгут. Обмотал куском рубахи рану. И плыл, цепляясь за щепку, уносимый Океаном в неведомую даль. Кровь вытекала из меня. Медленно. По капле. А вместе с ней вытекала и жизнь. Дыхание жизни. Улетучивалось. Казалось, вся кровь уже давно вытекла. Тогда почему я жив? Почему не умираю. Возможно, уже мёртв. И не осознаю. Ад начинается с мелочей. Которые даже не замечаешь. А потом становится поздно. Ты уже неотъемлемая часть этого ада. А мой ад теперь везде. И я навеки в нём. Одним словом. (Чтоб ты понимал.) Я никак не мог взять в толк, почему я до сих пор жив. И жив ли я. Ведь во мне не осталось ни крови, ни жизни, ни желания жить. Ни малейшего смысла. Так, видимо, устроен человек: всегда цепляется за жизнь, даже если в ней уже нет никакого смысла. Без толку, без чувств. В открытом бушующем Океане я, плавно дрейфуя, удивлённо глядел в небо. Долгие часы. Многие дни. Обречённый. Обескровленный. Без еды и воды. Под палящим зноем. Без души и признаков жизни внутри. Ждал смерти. А она всё не шла. Подруга вероломная. И вот тут наконец меня заметил Моряк. Чудом оказавшийся поблизости. Подобрал и доставил на Остров. А дальше ты уже знаешь. Остров принял меня. Подарил новую жизнь. Но что это за жизнь? Вот в чём вопрос. Без ответа. Некое промежуточное существование. В иной реальности. В чужом мире. Среди чужих иллюзий. В ином мире. Мир, похожий на чистилище. Преддверие ада. В ожидании неминуемой кары за грехи. За какие? Не знаю. За все грехи человечества. Стало быть. Так. Вот, собственно, и вся история.
(Сфинкс умолк.)
…
Я крепко призадумался.
Что-то как бы пронзило и вместе с тем как бы неожиданно припомнилось: тяжёлое, страшное, мрачное. Фантастическое и недавнее. Вертелось в голове. Совсем недавнее: из историй Моряка; из ворчаний Скунса; или из моих собственных снов. Рассказ Сфинкса поражал и одновременно ставил кое-что на свои места. Собирая кусочки головоломки в некую единую картину. Общее установление. Порядок, рождённый из Хаоса. И наоборот. И мои собственные мысли про смерть. И слова-откровения Старика Нюника. Действительно ли мы все уже мертвы? Или тут нечто другое. Иное. Более сложная материя. Неведомая. Мистическая. Таинственная. Загадочная. Но многое, однако, оставалось неясным.
Я задумался:
– Что такое «нефть»?
Сфинкс будто не слышал. Или не замечал моего присутствия. Забыл о моём существовании. Погружённый в свои тягостные воспоминания.
– Сфинкс!
– А? Что? – очнулся Сфинкс. Вывалился из философских размышлений. Из тёмных дум. – Нефть? Это чёрное золото.
– Что такое «золото»?
– То, ради чего убивают на Большой Земле. Залог благополучия и счастья. Роскошь. Богатство. Деньги. Драгоценности. Ценные вещи, камни, металлы. И прочее. Одним словом, золото. Золото считают величайшей наградой. Смыслом существования. Люди готовы нарушить множество законов, чтобы иметь как можно больше золота. Денег. Они совершают чудовищные поступки. Преступные злодеяния. Преступления против собственной души. В связи с чем возникает сомнение в наличии у них человеческой природы. Человеческой сущности. В чём вообще заключается внутренняя суть человека? Его истинная природа? Как думаешь, Ёрш… если, допустим, человек теряет человеческое лицо, кем же он в таком случае становится? Не животным же. Тогда кем??? Животные не способны на человеческие зверства. Они живут инстинктами. Их психика не так сложно организована. Принцип простоты. Неизбежно приводит к гармонии. Всё внутри животного мира гармонично. Пронзительная красота! Идеальная эволюция. Животные. Инстинкты. Животные инстинкты. Их легче понять. Осмыслить их природу. Восхищаться их совершенством. К примеру, животное не может изуверски, садистски мучить себе подобных ради удовольствия. От скуки. Придумывая всё новые и новые гестаповские пытки. Всё более и более изощрённые. Усовершенствование садизма. Вековое совершенствование. (Нет пределов для совершенства.) Массовый садизм. Массовый психоз. Массовый геноцид. Надругательство человека над человеком. Вытравливание из человека всего живого. Всего, что составляет его человеческую сущность. Уничтожение души. Ради развлечения. Связать ноги беременной еврейской женщине, когда у неё начинаются родовые схватки. Просто чтоб посмотреть, как она будет душераздирающе кричать от боли, медленно умирая. В чудовищных мучениях. Она и её так и не родившийся младенец. Зачем отправлять в газовую камеру. Слишком быстро. Слишком скучно! Разнообразить лагерную жизнь. Как-то развлечься. Всё веселее. Всё интереснее! Связать ноги несчастной роженице и поглядеть. На её медленную мучительную смерть. Выпить, заключить пари. Повеселиться. Полюбоваться. Ради развлечения. Животное не может. А человек может. Человек способен на всё. Самый опасный Зверь, царствующий на земле, – Человек. Царство Зверя. Оскал Зверя. Кто он? Условно «человек». Условное название. Мы называем его «человеком». Но на самом деле. Кто же он? Как правильно именовать? Не человек и не животное. Промежуточное звено в цепи эволюции. Роковая ошибка эволюции. Существо. Звероподобное. Страшное. Безобразно уродливое. Невообразимо жестокое. … Извини, Ёрш. Я отвлёкся. Ты спрашивал про золото.
– И детей убивают из-за золота?
– Детей? – Сфинкса, очевидно, удивил вопрос. Поставив на мгновенье в умственный тупик. – А-а. Да, конечно. Часто бывает, что и детей тоже. – Сфинкс на две минуты задумался. Лицо его казалось чем-то озабоченным. Но явно не тем, о чём мы говорили. – Да. … (Он опять задумался.) Но не только из-за золота. Разумеется. Видишь ли, Ёрш, в чём тут дело. Веришь или нет. Есть более страшная вещь. Более могущественная. Разрушительная Сила. Сметающая всё на своём пути. Влиятельная. Великая. Сила. Ради. Которой. Веками, тысячелетиями стирается в пыль огромное количество людей; городов; стран. Имя ей. Власть. Когда сильные мира сего делят сферы влияния и территории. Начинаются войны. Массовые узаконенные убийства людей. Геноцид, санкционированный и одобренный Властью. А в любой войне. Известное дело. В первую очередь страдают невиновные. Невинные жертвы. (Сопутствующий ущерб – представь, даже название придумали!) Старики, женщины, дети. Несть числа таким жертвам. Их даже невозможно сосчитать, поверь. (Как, к примеру, узнать количество изнасилованных? Думаешь, все они признаются? А кто будет считать свихнувшихся? Людей с покалеченной психикой. С пошатнувшимся из-за ужасов войны рассудком. Их невозможно сосчитать, Ёрш. Их невозможно сосчитать.) Война есть война. Разрушительная сила. Уничтожение невиновных. Это уж как всегда, Ёрш. Это уж как всегда.
…
[Сказать, что я был глубоко ошеломлён услышанным, – значит, не сказать абсолютно ничего.]
… Да, – мрачно подвёл итог Сфинкс, вклиниваясь в мои беспорядочно-лихорадочные мысли, – Достоевскому такое и не снилось.
– Кто такой Достоевский?
– Писатель. С Большой Земли. Гениальный. Знаток души человеческой. Но далеко не знаток истинной Тьмы. Он сошёл с ума на безобидной царской каторге. И не успел увидеть леденящие ужасы Колымы и кровавый пепел Бухенвальда.
– Ужасный мир.
– Ужасный? Да, конечно. Он ужасен. Он абсурден. Он уродлив. Он безжалостно жесток. Мой бывший мир. Но он прекрасен.
– Прекрасен? Мир, где младенцев разрывают на куски ради золота и территорий, прекрасен?
– …
– Почему? Сфинкс. Я не понимаю!
– Потому что он настоящий.
– А наш Остров разве не настоящий?
Сфинкс неопределённо покачал головой в задумчивости. Из чего не имелось совершенно никакой возможности заключить, утвердительно он отвечает или отрицательно. Можно расценить в пользу того и другого. Я ждал более конкретного ответа. Сфинкс молчал. Сфинкс чесал подбородок. Покачивал в задумчивости головой. Сфинкс любовался природой. (Сфинкс всегда тонко чувствовал красоту окружающего мира.) Но не ответил. Я ждал. Сфинкс молчал. Стоял и глядел на море печальными мудрыми глазами. Поздно уже. Ночь близилась.
Помолчали.
– Лучше жить в ужасном мире, Ёрш. В нелепом. В свирепом. В чудовищном. В безобразном. В несправедливом. Но в настоящем. Чем провести отмеренный тебе короткий отрезок пути в иллюзиях. Поверь. Нет ничего хуже иллюзий. Это не жизнь. … Кстати. Тебе пора. Беги домой, Ёрш! Ночь наступает. Ночь.
Он глубоко вдохнул полной грудью вечерний морской воздух. И медленно выдохнул.
Неужели и Сфинкс? Тоже! Нет, не хочу!
– Не уходи, Сфинкс. Не надо туда ходить. Я знаю, куда ты собрался. Знаю, что ты задумал. Не ходи. Не надо туда… Останься с нами!
Но Сфинкс уже не слышал меня. Не слышал. Не слушал. Согнувшись в три погибели под грузом чёрных дум. Мрачных воспоминаний. В лучах кроваво-багряного заката. Он удалялся. Он уже не принадлежал Острову. Он уже не принадлежал никакому миру. Ни настоящему. Ни иллюзорному. Я молча проводил его взглядом. В сторону Северных скал. Отправился последний Мудрец Острова. Сфинкс стёрся из Бытия. Или кто-то его стёр. Кто-то, кто повелевает всем этим бегемотьим Островом. Кто? Бегемот? Нет, я не псих, как Гвоздь. И не верю ни в какого Бегемота. Если кто и управляет моей жизнью. Моим Домом. Островом. То точно не Бегемот. Возможно, это более страшная и могущественная Сила. (Сила, позволяющая разрывать младенцев на куски. Отрывать людям руки и ноги. Ломать позвоночники. Калечить души. Взрывать дома. Оставлять детей сиротами. Насиловать женщин. Связывать ноги роженицам. Сжигать заживо. И тому подобное.) А возможно, вообще нет никакой Силы. От слова совсем. Очередная Иллюзия. Миф. Сказка. Хотя. Не важно. Уже не важно. По-моему, мы все окончательно свихнулись. Я сам держался из последних сил на грани иллюзорного разума. На границе смысла и безмыслия. Что считать реальностью? Если реальность существует, почему настойчиво твердят о каких-то иллюзиях? Хотя. Не важно. Уже не важно.
Я устроил ночлег на Берегу Мертвецов. Я остался там жить. Ночь окутала Остров. Опутала сетями. Паутинами мистики. Накрыла апокалиптическим покрывалом. Захватила целиком. Завладела сознанием. Безлунная полная Ночь. Одиночество куском гранитной скалы обрушилось на голову. Жуткий беспросветный мрак одиночества. Беспросветный. Беспроглядный. Беспримерный. Беспробудный. Покинутый и брошенный. Ощущаю себя ненужным хламом. Изрыгнутым и выплюнутым жизнью. Изжёванная блевотина. За бортом Бытия. На обочине жизни. И смерть не берёт. И жизни не нужен. У меня нет дома. Нет друзей. Нет жены. Мой дом не в этом мире. И не в ином. Не в этом времени. И не в ином. Человек вне времени и вне жизни. Брожу по Северному берегу. Долгими часами и днями. Веснушка часто навещает меня. Но беседы с ней больше не помогают. Не приносят утешения. Совместное наблюдение за чайками и морем не успокаивает нервы. Нервов больше нет. Видимо, я был несколько сильнее привязан и к Старику, и к Сфинксу, и к Моряку, и к Белке, и к Бугаю, и к Повитухе, и к остальным… и даже к Скунсу; сильнее, чем полагал. Их уже нет. Все они ушли. Исчезли. Стёрлись из Бытия.
Брожу по Северному берегу. В окружении мертвецов. Которых пока не видно. Они где-то там. Под водой. Их пожрали рыбы, как сказал Гвоздь. Даже память о мёртвых стёрлась. Честно говоря. Я завидую покойникам. Смерть прекращает любые усилия. Любые страдания. Это конец. Финальный забег. Финальный аккорд величественной и бессмысленной жизненной симфонии. Жизнь и смерть – две стороны одной медали. Одно без другого невозможно. Но обе они – сплошной абсурд. Явная нелепица. Нелепица форменная. Однако. Пока. Ещё. Я существовал. Я размышлял. Я мрачно бродил, как Скунс. Лениво лежал в тени деревьев, как Дрозд. Суетился, как Белка, вылавливая крабов на завтрак. Увлечённо работал над повестью, как Художник над своей картиной. Размышлял о Судьбах и Путях, как Сфинкс. Сидел на скалах, уныло глядя в море, как Старик. Терял рассудок, как Гвоздь. Я был всеми жителями Острова. И никем из них. Я не был даже самим собой. Кто я? Зачем я? Не знаю, сколько прошло времени. Сколько я так существовал. Словно Сумрак. Перестаю ощущать время. Оно не дышит. Оно поглотило всё. И само себя тоже пожрало. Времени нет. Жизни тоже нет. Даже иллюзий больше нет. Зачем я здесь? Почему живу? Для чего всё это? Ради чего. Бессмысленное абсурдное существование. Вопросы-вопросы. Вечные вопросы. На которые. Увы. Не знаю ответов. И ни у кого нет сколько-нибудь вразумительного ответа. Даже у Сфинкса не было ответов на все вопросы. Не существует ответов. Ибо. Не существует времени. Не существует и самой жизни. Всё тлен. Всё прах. Всё Иллюзия.
Короче говоря. Хожу-брожу, ни во что не врубаясь. Болтаюсь, как выплюнутая жизнью блевотина. По ту сторону добра и зла. По ту сторону бытия и небытия. Находясь в каком-то умственном оцепенении. А в высоком далёком небе белогривые чайки приветствуют своего белого одинокого брата на земле.
Однажды рано утром (не помню, сколько прошло дней моего одинокого пребывания на Берегу Мертвецов; дни перестали восприниматься как прожитые) я поднимался на Северные скалы, и совершенно случайно очередная страшная картина из кошмарного полузабытого сна представилась моему воспалённому взору. Карабкаюсь и гляжу. Карабкаюсь. А там. Там, наверху. На склоне. Стоял Староста. Наш Староста! Самый спокойный и уравновешенный житель Острова. Старожил. Последний оплот надёжности и уверенности в завтрашнем дне. Стоял и озирался. Будто в беспамятстве. Не в себе. Не в полном разуме. Как бы не понимая, что он тут потерял. Что ищет. Вчерашний день или завтрашний. И вот я. Обрадовавшись интересной встрече с потенциальным собеседником, возможности поговорить (порой не хватает живых людей рядом; и забывается человеческая речь). Подняв руку для радостного приветствия и уж собираясь было окликнуть его, я вдруг в ужасе замер. Потому что. Староста постоял с которое-то время, секунд семь, – и внезапно прыгнул головой вниз на камни. С высоты. Я вздрогнул. Крик застрял в гортани. Что-то пронзило изнутри. Душа чебуторахнулась в пятки. Страх обуял. Ужас застыл в печени. Ужас вывалился из моих глаз. И рассыпался по камням. По спине пробежала оторопь. Ног под собою не чую. Сознание затемняется. Мысли спутываются. И тут наконец в полубреду замечаю Гвоздя. Точнее слышу. Леденящий душу хохот. Он, между прочим, расположился там же, неподалёку, чуть выше на склоне. Гвоздь смеялся. Хохотал как ненормальный. До упаду. До коликов. Как в истерике. Наблюдая финальный забег Старосты. И внезапно ужасная догадка осенила меня. Всё встало на свои места. Опрометью скатившись со склона. Я бросился бежать. Стремительно нёсся. Сломя голову. Боялся опоздать. Но как назло. (!) Накануне ночью опять прошёл ураган с грозой; и сильный ливень; море штормило. Остров сотрясался и грохотал. Выплёвывая сверкающие молнии. Небеса разверзлись. Небесная твердь раззявилась. Одним словом. Стихия бушевала. Камни теперь повсюду скользкие. Ещё влажные от дождя. Где-то по дороге, видать, попался мокрый камень. Нога заскользила на быстром ходу, устремилась вниз, неестественно вывернулась, и я упал. Неудачно приземлился. Ударился головой обо что-то; сильно расшибся. И, должно быть, разбил голову. Потерял сознание. Когда очнулся, солнце стояло в зените славы. Значит, полдень. Или даже далеко за полдень. Как бы не опоздать! Возможно, уже опоздал. Но. Всё равно. Надо бежать. Стремительно. Бежать. Кровь, стекавшая из разбитой раны на голове, успела хорошенько пропечься по жаре и подсохнуть. Не обращаю внимания. Несусь дальше. Мутит сильно. Голова кружится. Но всё равно бегу. Не чувствуя боли. Боли почему-то нет. И вообще ничего нет. Кроме страха. Страха опоздать. Страха потерять Веснушку. Страха потерять себя.
На Южном берегу ни души. Домики стоят пустые. Люди исчезли. Я прямиком кинулся в хижину Веснушки. Плевать на законы! Нет больше никаких законов. Когда добежал, обливаясь потом и задыхаясь, увидел возле дома Веснушкину Мать. Она спокойно-неторопливо-беззаботно развешивала бельё сушиться после стирки.
– Веснушка дома? – из последних сил кричу Матери.
Мать обернулась, удивлённо взглянула на меня добрыми печальными глазами и быстро проговорила:
– Нет. Кажется, она пошла на Восточный берег. А что? Что-то случилось? Что с тобой, Ёрш? У тебя всё лицо в крови. Давай я промою рану. Хочешь пить? Выпей воды! Отдышись. Что с тобой?
– Нет времени объяснять. И ни на что уже нет времени. Время не дышит. Мы все в опасности. Я сейчас сбегаю за Веснушкой и приведу её сюда. А Вы оставайтесь в доме. Никуда не уходите. Слышите? Главное, не выходите из дому! Ни ногой из дома! Вы поняли?
– Конечно. Всё поняла. Буду ждать. Непременно. Приходите вместе с дочкой. Обед стынет. И ужин уж подоспел. Ты только успокойся, Ёрш. Посидим, обсудим наши беды и несчастья. Или наоборот. Наши радости земные. Не переживай. Всё будет хорошо! (Она улыбнулась.)
Но я уже не слышал Мать. Не слышал. Не слушал. Я бежал. Бежал долго. Быстро. Теряя сознание по пути. Боясь опоздать. Гвоздь аккурат наверняка на Восточном берегу. С Веснушкой. Почему-то знаю. Сейчас он её убьёт. Опоздаю. И потом я убью его. Уничтожу мерзкую гадину. Раздавлю великое зло Большой Земли. Дай только добраться до тебя, гниющая падаль. Я уже готов на всё. Чтобы сохранить последние остатки смысла существования. И меня никто не остановит! Я теперь тоже вне Острова, вне Законов, вне людей, вне времени, вне пространства. По ту сторону добра и зла.
Я нашёл Веснушку, где указала Мать. Она и впрямь сидела на Восточном берегу. На песке. Возле моря. Рядом стоял Гвоздь. Гнида поганая! Как я и предполагал. С дубиной в руке. И вокруг ни души. Ни единого жителя. Никого. Пустыня. Пустошь. Безлюдная тишь. Вакуум. Никого – ничего. Лишь Остров. И мы трое. И тишина какая-то неестественная. Вакуум! Пустота. Безвременье. Гвоздь размахивал дубиной и что-то бешено орал Веснушке в лицо как резаный, брызгая слюной. Слюни разлетались на метр или два. Вдруг. Резко. Замахнулся. Дубина пошла на подъём. Набирает высоту. Замирает в воздухе. Увидев издали страшную картину из моих ночных кошмаров, я бежал и тоже орал как бешеный:
– Веснушка! Не подходи к нему!! Беги!!! Он Сумрак! Он Сумрак!! Разрушитель!!! РАЗРУШИТЕЛЬ! Беги!! Слышишь?!
У меня вдруг закружилась голова, и я опять потерял сознание на какое-то время. Внезапное помутнение рассудка. Помешательство. Ноги перестали слушаться. Тело вело себя как-то странно. Непонятно. Наверно. Потому что утром упал и долбанулся затылком. Перед глазами пронеслись розовые безголовые звёзды-многоножки. Гадючьи пасти. Хвосты скорпионов. Жёлтые паучьи лапы. Крабьи клешни. Звёзды, выпавшие из бездны. Бегемотина! Зрительный бред. Искры брызнули из глаз. Голос плохо подчинялся. Что происходит? Реально ли это. Или же просто сон. Страшный кошмар (повторяется!), преследующий многие годы; долгие-долгие ночные часы. Между мной и Веснушкой – долгие часы. Долгие полёты чаек. Длинные забеги черепах. Бесконечные волны. Широкие взмахи её рыже-солнечных ресниц. … Кажется, опять падаю. Куда-то стремительно вниз. А когда поднялся и почти добежал до Веснушки. Она обернулась. Печально взглянув на меня. Но не устремилась навстречу. По обыкновению. Спокойно сидела. Перебирая песок руками. Песчинки просачивались сквозь пальцы. В иное время – зрелище, несомненно,  завораживающее. У Веснушки нежные руки. Вы просто не видите. А какой у неё смех…  Вы просто не слышали! Наблюдаешь за бегущим сквозь пальцы песком. Как очарованный. Как в гипнозе. Но в данный момент это зрелище казалось чем-то совершенно нелепым и неуместным. Несуразица. Чудовищная несообразность. Несоответствие реальности. Нестыковка пластов реальности. Абсурдная несообразица. Сидеть и спокойно играться с песком. Когда мир вокруг рушится. Мир свихнулся. Мир построен на костях и страданиях Большой Земли. Мир дышит в затылок смрадным жаром. Мир изрыгает дыхание тлена и гнили. Мир потоплен в крови. Мир залит слезами невинных. Мир захлёбывается в мучениях человеческих. Мир – небесный дракон, прилетевший уничтожить Остров. Поджарить нас кровавым огнём возмездия. Мир рушится. Мы все мертвы. А она невозмутимо играется с песком. Поразительная беспечность! Веснушка! Что ж ты творишь… Есть ли в жизни нечто ещё более абсурдное?
Я вновь завопил, как сумасшедший, обращаясь уже к Гвоздю:
– Не подходи к ней! Убью!! Я тебя убью!!! Разрушитель!!!!
И ещё какие-то похожие безумные слова вылетали наружу. Просачиваясь сквозь песок времени. Кошмарные слова и мысли. Неслись стремительно из моей разверзнутой кровоточащей пасти. Но. Что именно я кричал – толком и не помню. Не осознаю. Да я ли это? Стою и кричу, как помешанный. Да я и был помешанным, судя по всему. Обезумел. Неизвестно отчего. Но более всего обескураживало поведение самой Веснушки. Более всего обескураживал абсурд ситуации.
Во всём облике Веснушки не было и тени страха. Умиротворённое печальное лицо. Глаза полны грусти. А на губах блуждает загадочная улыбка. Поразительно! Держалась она довольно спокойно. Её явно нимало не удивило моё неожиданное появление. В таком виде. С безумным окровавленным лицом. С бешеными невменяемыми глазами и беспорядочно-хаотичными выкриками, полуистерическими взвизгами. Её ничуть не смущала грозная дубина полоумного Гвоздя. Его злобные агрессивные выпады. Выверты изломанной психики. Нисколько не выводили из себя. (Нет, это не равнодушие. Скорее какая-то отрешённость. От посюстороннего Бытия. Утрата принадлежности к оному. Разрыв с реальностью.) Чем бы её удивить? Нелепость! Озадаченный. Подхожу ближе. Продолжаю душераздирающе вопить что-то им обоим и размахивать руками. Грозился всех убить. Кажется. Не помню. Тем временем Веснушка спокойна, как Северная скала. Как Море Мертвецов. Как сама Смерть. Чего отнюдь не скажешь обо мне. И о Гвозде. Который. Бледный тощий вестник Смерти и Разрушения. По-прежнему устрашающе нависает над Веснушкой, замахнувшись дубиной. Гвоздь был страшен. И зловещ. Глаза его сверкали гневом и злобой. Лицо исказила гримаса мерзкой самодовольной то ли ухмылки, то ли усмешки.
– Зачем ты затащила меня сюда?! В вонючее иллюзорное дерьмо. Ты! Тварь! Я хочу жить настоящей жизнью! Мне здесь не место!! Мне здесь не место!!! – вопил Гвоздь.
Опять он за старое. Место. Не место. Знает ли по-настоящему человек, где ему место? И сам ли человек определяет своё место в мире. Или. На выбор влияют разные обстоятельства; множество различных факторов. (Среда обитания, воспитание, смерть близких, домашнее насилие, войны, злодеяния и прочие.) Обстоятельства. Никоим образом от человека не зависящие. Вопрос не праздный. Ещё один вопрос без ответа. Однако. Время. Его уже нет. От основной сюжетной линии. Пожалуй. Не будем отвлекаться.
– Мне здесь не место!!! – кричал Гвоздь Веснушке.
– Убирайся отсюда! Проклятый бегемотий Сумрак!! Оставь её в покое!!! Я убью тебя!!!! – кричал я Гвоздю.
Но голос едва слушался меня. Будто доносился из пучины морской. Я сам едва слышал собственные произносимые слова. Или я просто глохну? Кто-то управляет мной?! Неужели Гвоздь? Разрушитель! Кто-то другой? Не Бегемот же в самом деле! Нет никакого Бегемота. Но я – не я. Марионетка в чужих руках. Остальные реакции тоже затормаживаются. Картинка перед глазами расплывается. Реальность трансформируется. Море как-то странно колыхается. Море сделалось как бы стеклянным и смешалось с огнём и кровью. Ветер шумит в ушах. При ясной солнечной погоде. Ветра нет. Но. Ветер шумит в ушах. Времени больше нет. Реальность искажается. Перестаю понимать, что реально, а что нет. Может, я давно уже умер? Может, мы все уже мертвы? Или просто спим. И Веснушка. И я. И Гвоздь. И Остров. Или я схожу с ума. Теряю рассудок. Или банально во всём виноват утренний удар камнем по башке. Проломленный затылок. Ничего не осознаю. Никакой ясности в сознании. Никакого абриса в разумении.
А Веснушка молчит и улыбается.
Нет! Веснушка точно существует! И она жива! Это я знаю наверняка. Во всём остальном уверенности нет. Но существование Веснушки – вещь единственная, пожалуй, которую нельзя подвергнуть сомнению. Жизнь и смерть не являются несомненными. Веснушка – несомненна. Веснушка – непреложна. Веснушка – истинна. Аксиома.
Гвоздь наконец-то заметил меня. Отвлёкся от Веснушки. Внезапно потеряв к ней интерес. Она перестала доминировать в его больном сознании. Стёрлась. Гвоздь обратился теперь всем своим существом ко мне. Опустил дубину. Должно быть, успокоился. (Удивительно. Как быстро иной человек умеет приходить в норму. Впадать в обойму. При повреждённом рассудке даже чаще обычного. Ум сохраняет ясность. Невзирая на припадки безумия.) А Гвоздь? Презрительно сплюнул мне под ноги. И свирепо, но твёрдо сквозь зубы процедил, хриплым змеиным шёпотом прошипел, свистящим скорпионьим ядом брызнул:
– Ты так ничего и не понял, Ёрш! (Да всё я понял!!) Какой же ты тупой… (Сам тупой!!!) Это Она! Это всё Она!! Вот ваш проклятый Бегемот.
Потом опять сплюнул. На сей раз прямо в море. Бросил дубину. В сердцах отпнул её ногой подальше. Злобно зыркнул на нас. Скорчил угрюмую кислую рожу. И зашагал прочь.
Скрылся из виду.
Я, разгневанный и обозлённый, ошарашенно таращился Гвоздю вслед. Пока он не исчез окончательно. Стёрся из Бытия. Точно знаю. Вряд ли мы ещё увидим Гвоздя. Чувствую. [Гнев не всегда мешает адекватному восприятию реальности. Только вот. Какой именно реальности?] Что. Он тоже. Отправился туда. В Небытие. Ошарашенно гляжу на Веснушку. Она забавляется с песком. Она улыбается мне.
– Что происходит? О чём он тут толковал? – совершенно обессиленный, изнемождённый, падаю на песок. Рядом с Веснушкой. – Какой Бегемот?
– Создатель Сна. Бегемот. (Она улыбнулась. Я ничего не понял. Что за чушь?)
Вновь стремительно вскакиваю на ноги:
– Что за чушь?! Нет никакого Бегемота! Послушай! Веснушка. Ты. Моя единственная радость в жизни. Единственная реальность. Единственная Истина в последней инстанции. Нет времени объяснять. Мы в опасности. Уж не знаю как, но Гвоздь – Сумрак. Разрушитель. Он всех убивает. Не прикасаясь. Силой мысли. Утром я видел, как он сбросил Старосту со скалы. И дико хохотал от удовольствия. Бился в истерике. Как помешанный. Мы немедленно должны уйти с берега. Укрыться. Здесь оставаться небезопасно. Сначала спрячемся. Потом что-нибудь придумаем. Я говорил с твоей Матерью. Она ждёт в доме. Надо идти. Домой. Слышишь? Что с тобой? Очнись! Надо идти. Сейчас. Срочно! Бежать!! Веснушка!!!
Реакция Веснушки поражала. Совершенно. Немыслимая реакция. Невообразимая. Ни с чем несообразная. Не согласующаяся со смыслом. Не вписанная в рамки реальности. Она печально качала головой. И грустно улыбалась. Лицо её казалось задумчивым и чем-то сильно озабоченным. Но явно не тем, о чём сейчас говорилось вслух. Я наклонился и взял её за руку, пытаясь увлечь за собой с берега. Но она отказывалась уйти. Мягко сопротивлялась. Отстранялась. Почему? Что за бегемотина проклятая тут творится?! За волосы, что ли, её тащить?!! Я уже ничего не понимал и не соображал.
– Ты так ничего и не понял, Ёршик! Милый и дорогой Ёршик. Милый друг…
Да что наконец я должен понять??? Почему абсолютно все здесь кому не лень, твердят постоянно о том, что я ничего не понял. Слишком юн. Слишком туп. Ничего не соображаю. А разве жизнь можно вообще понять? В любом возрасте. С любым интеллектом. С любым опытом. Понять, что происходит. Что творится. И принять. Сумасшедшую реальность вокруг нас. Разве можно понять и принять? К примеру, спокойно спать по ночам. Зная, что в это самое время повсюду совершаются чудовищные преступления против невинных людей. Против детей? Массовые узаконенные убийства. Уничтожение нашего дома. Нашего будущего. Нас самих. Тем, кто всегда безмятежен и беззаботен, я завидую чёрной завистью.
– Ты так ничего и не понял…
– Что я должен понять, Веснушка?
– Сядь, Ёршик! (Я послушно сел.) Дай взглянуть на твоё лицо в последний раз. Жаль, что я не запомню, как ты выглядишь. Жаль.
Её слова напугали меня. Ужас поразил в самое сердце. Ужас написался на моём лице. По спине пробежал холодок. Теперь я боялся Веснушку больше, чем Гвоздя. (!)
Всё ещё пытаясь что-то сделать, что-то изменить, починить непочиняемое, исправить неисправимое, постичь непостижимое, нежно уговариваю, стараюсь быть как можно мягче и убедительнее, ласково держу за руку:
– Пойдём домой. К маме. Она ждёт и беспокоится. И обед уже остыл. И ужин поспевает. Пойдём со мной. Зачем нам тут оставаться? Пойдём. Прошу тебя!
– Моя мама умерла. Много лет назад. Ты не мог говорить с ней.
Глаза Веснушки наполнены грустью. Но она улыбается мне. И морю. И чайкам. И Острову. Как красиво! Как прекрасно её рыжее лицо в умирающих солнечных лучах. Солнце, впрочем, начинает клониться к вечеру. Ночь близится. Кровавыми отблесками сверкает закат.
– Но я видел твою Мать. И говорил с ней. Дважды. Добрая женщина. С добрым лицом. Как же? Что это?
– Мама умерла.
– Но она ведь не Сумрак? Она не может быть Сумраком! Или мы все умерли? Мы же не умерли!
– Нет, – Веснушка печально качает головой. И отворачивается. Обратив лицо к Океану. Обращаясь уже к Океану: – Мы не умерли. И мама, конечно, не Сумрак. И Гвоздь не Сумрак. Она мне просто снится. И Гвоздь снится. И ты. Снишься. И вы все мне тоже снитесь. И Остров снится. Я – Создатель этого Сна. Создатель Острова Бегемота.
Ошарашенный, я снова встал. Потом снова сел. Даже. Скорее. Снова упал. На землю рядом с Веснушкой. Тело плохо слушалось. Не чувствовал более ни рук, ни ног. Сознание затемнялось. Мысли путались. Отчебучирахивает башка. Когда же всё окончательно встанет на свои места? Проклятая головоломка не желает собираться. Детали разваливаются. Но Веснушка! Что она несёт?
– Что ты несёшь?
– Помнишь, мы много с тобой говорили про сны, – она вновь обратила ко мне своё светлое, ясное лицо и пристально взглянула в мои глаза. Её взгляд гипнотизировал. – Сны ведь отражение нашего подсознания. А подсознанием нельзя управлять. Разум спит во время сна. Лишь он один может сознавать и контролировать что-либо. Но я каким-то образом научилась. Иногда подключать разум. Прямо во время сна. Не знаю как, но почему-то научилась.
… Моя мать умерла много лет назад. Сначала (первые годы) она просто снилась. Очень часто снилась. В самых разнообразных снах. В добрых, грустных. В интересных, забавных. В страшных кошмарах. Часто приходила. Почти каждый день. (Вернее, каждую ночь.) Во время сна нельзя понять, что ты спишь. Невозможно отличить сон от яви. А я научилась. Совсем недавно. Спустя годы после смерти матери. И, наверное, благодаря ей. Думаю, она же и научила. Странно, да? Я умею распознавать сны. Отличать их от реальности. Благодаря Маме. Если вижу маму и кто-то говорит с ней – значит, я во сне. Точно знаю. Стало быть. Припоминание. Воспоминание из реальности. Напоминание разума о смерти близкого человека. Вторжение сознания в подсознание. Кто-то умный сказал, когда мы живём сегодняшним днём – мы припоминаем прошлые жизни. То есть. Когда мы находимся в иной реальности сна, мы припоминаем факты из другой реальности, вне сна. … Но, к сожалению, осознание приходит прямо перед самым пробуждением. В моём мире. В реальном мире (где я сейчас сплю) время течёт не так, как в сновидении. Несколько секунд реальности во время сна – несколько часов или дней здесь, в мире сна. Но в целом. В мире сновидений время будто бы совсем отсутствует. По крайней мере ведёт себя странно. Зазеркальное время. То расширяется, то сжимается. Вот когда ты давеча упомянул про маму. Я вдруг неожиданно поняла, что сплю. Осознание пришло мгновенно. Как вспышка молнии во мраке. Я уже догадалась, что это просто сон. Прекрасный сон. Но всего лишь сон. Границы которого отныне нарушены. Поколеблены. Значит, вот-вот проснусь. У нас мало времени. Взгляни, видишь? Я же говорила! Мама идёт. (Она указала рукой в сторону и опять печально улыбнулась.)
Я оглянулся. Словно чем-то опять оглушённый. Может. Дубинкой Гвоздя получил по башке. Успел-таки. Кто-то вышибить последние остатки моего разума. Действительно. Посмотрите сами, если не верите. К нам приближалась Мать Веснушки. Покойная Мать. Умершая много лет назад. Лицо её и впрямь было каким-то отрешённым. Как будто уже очень давно не принадлежало нашему миру. И никакому иному миру. Выглядела она, вне сомнений, как настоящий Призрак. Сумрак. Но вела себя при этом, как человек. Живой человек! Обычный живой человек. Точно не Сумрак. Подойдя ближе, Мать улыбнулась (нам обоим) и спросила:
– Ну, как вы тут? Дети. Долго не засиживайтесь! А то ужин пропустите.
– Хорошо, Мама.
– Хорошо, Мама.
Ответили оба. Словно по команде.
И Мать медленно побрела вдоль берега. Удаляясь от нас. Всё дальше. И дальше. Я провожал её воспалённым взглядом. Находясь в каком-то умственном оцепенении. Отвлёкся на секунду – взглянуть на Веснушку. Убедиться, что она всё ещё здесь, рядом со мной. Что она не испарилась. Что она не плод моего больного воображения. Убедиться, что она существует. Но когда вновь повернулся – Мамы уже нигде не было видно. Просто исчезла. Стёрлась из Бытия.
– Сон разрушается. Потому что заканчивается, – объяснила Веснушка. – Поэтому участники сна исчезают один за другим. Нет, не умирают. Не беспокойся! Просто исчезают. Вполне обычное явление для сновидческой реальности. В которой. По сути нет ни времени, ни пространства. И постоянства. Живём на пороховой бочке. Лица меняются. Теперь мы остались с тобой вдвоём. Ёршик. Ты последний герой сна. Потому что я больше всех дорожу именно тобой. Не хочу отпускать. Не желаю, чтоб сон закончился. Но. Мы не в силах управлять снами. Мы всего лишь зрители.
Какой-то сюр! В натуре. В профиль и анфас. Выпуклый и впуклый. Бегемотьи шалости. Бегемотья чушь. Бегемотья фантасмагория!
– Значит. Художник, и Старик, и Моряк, и Бугай, и Скунс, и Белка с Дроздом, и Гвоздь, и я, и остальные… И Остров… Мы все не существуем?
– Вы существуете. Но только в моём сне. В строго заданных границах сна. Хотя. Есть ли границы у иллюзий? Есть ли пределы у фантазий?
– А там. В твоём настоящем мире. У тебя тоже есть друг? Как я.
– Нет. Там я одна. Совершенно одна.
– Но… Ведь. Ведь и я. Ведь и я один. Я тоже остаюсь совершенно один! Зачем ты оставляешь меня…
Она молча смотрела на море.
Я спросил:
– Значит, мы больше не увидимся?
Она молча смотрела на море.
…
По моим щекам текли слёзы. Но Веснушка не плакала. Хотя лицо её сделалось ещё более печальным. Но лишь на мгновенье. (Я не умею плакать во сне, говорила Веснушка. Во сне я не чувствую боли.) Тоска! Печаль и скорбь. Исказили Веснушкину улыбку. Лишь на мгновенье. И в мгновенье том промелькнула вся моя иллюзорная Жизнь. И в следующее мгновенье началась новая жизнь. Отсчёт пошёл. В небытии. Во мраке одиночества. Остров хохотал раскатами грома. Остров рыдал огненными потоками ливня о том, чего никогда не было, но могло бы быть. Остров прощался со мной. Остров приветствовал меня. Мою новую одинокую жизнь. Взамен предыдущей. Предлагая совершенно новую реальность. Реальность Конца. Реальность Пустоты. Хаос. Вернее. Новый Хаос. Из которого обычно и рождается новое Бытие. Новый Порядок. Новые установления. Новые Законы. Новый Остров. Новое море. Новый Дом. Океан, полный тайн и загадок. Иллюзий и реальностей. Множество различных реальностей. Или всего одна. Новая реальность. (Ибо прежняя миновала.) Я приму её. Какой бы она ни оказалась. Приму. Непременно.
Мы тоже прощались. Мы прощались с нашим Морем. Друг с другом. С нашим Островом. С Островом-призраком. С нашими Иллюзиями. С нашим временным Домом. Чтобы вскоре обрести новый. Дом. В ином мире. В иной реальности.
– Когда проснусь. Я обязательно запишу этот прекрасный сон. Детали, конечно, не все вспомню. Портреты не восстановлю. Контуры расплываются. Забуду твоё лицо. Жаль. Но я обязательно запишу. События. Сюжет сна. Всё, что сохранится в памяти. Обещаю. Я запишу!
– Но… Ведь. Ведь я. Ведь я уже написал. Я придумал для тебя историю. Рассказал собственный сон. Ведь ты мне тоже снишься. Ты – плод моей самой яркой фантазии. Моя самая прекрасная Иллюзия.

Она улыбнулась.

…

февраль – апрель 2026г.