Чужие стихи

ЧУЖИЕ СТИХИ

Борис Ихлов

Бездарные люди пишут бездарные стихи. С возникновением интернета их стало так много, что перечислять фамилии бездарей стало бессмысленно. Их тьмы, и тьмы, и тьмы.
Самое страшное, что объяснять бездарям, что их стихи бездарны – совершенно бесполезно, они всё равно будут считать свою писанину поэзией.
Увы, это эпоха – когда бездарные московская Рубальская или пермская Белла Зиф числятся поэтессами.

Я хочу привести в пример творчество двух разных людей из Перми, причем один из них явно выше по уровню, сборник его стихов известен в городе. У него есть с десяток талантливых произведений, которые можно назвать поэзией.  Другой – неизвестен местной богеме. У него таких стихов нет.
Оба они прекрасно знакомы и с русской, и с советской поэзией, но это не произвело на них впечатления.

С обоими меня связывала дружба, с обоими я вел долгие разговоры о том, что они пишут. Это было еще советское время, без интернета – но уже тогда люди ничего не желали слушать. Я пытался им объяснить, что сотни их стихов – бездарны. Просил поправить. Бестолку.
Океан бездарных творений – против океана бессильны плотины.

Но, как говорится, у хороших поэтов имеются плохие стихи, а у плохих – хорошие.
В некоторых бездарных стихах этих двух людей (кстати, работавших в одном и том же университете) есть вкрапления таланта.
Даже одно неверное слово может убить поэзию, а у них весь стих убивал эти вкрапления.

Я решил исправить это дело – не пропадать же добру. Безжалостно выдирал бездарности, тривиальности банальщину, надуманные символы, пустые подражания, выправлял логику и дописывал их талантливые строчки. Графоманские строфы удалял целиком. Возможно, и в моих добавлениях была капля поэзии – не мне судить.

Поскольку не бывает двух соавторов у одного и того же стихотворения, не считаю возможным присоединять свою фамилию. Но это и не стихи тех, кого я правил. В некоторых изменены даже смыслы. Потому пусть их авторы останутся инициалами.


В. Г.

Усьва

Вскрылись реки. Весна. В одиночку плыву
Вдоль гряды от истока до устья.
Надо мной журавли протрубят синеву,
И тоска ненадолго отпустит.

Пусть отступят в туман упыри-январи,
Пусть закрутит река в карусели,
Пусть согреют меня на привалах костры,
Пусть качают байдарку апрели.

А за Усьвой безмерною тянется Русь.
Будут силы - наверно, туда не вернусь.


Комсомольский проспект

Я шагал напрямик
Через Горьковский сад.
Встречным взгляды взаймы
Раздавал невпопад.
Я, 1973

Кама гнётся дугой,
И стрелою, в разбег, -
Полетел над тайгой
Комсомольский проспект.

У губернской Перми
Изменился фасад.
Хрен пройдешь напрямик
Через Горьковский сад.

Вот отель, вот бутик,
Это, брат, не про нас.
Рынок - в пятницу тих,
Совершает намаз.

Здесь от шпиля до шпиля –
Три прекрасных версты.
Здесь бродили, любили,
Здесь бывала и ты.

Пятый Ангел трубит –
Но легко, нараспев,
Весь струною дрожит
Комсомольский проспект.

Имеются в виду шпиль у Камы пермской художественной галереи, у здания, которое отобрала РПЦ, и шпиль «башни смерти», здания ГУВД на Комсомольской площади. Но проспект продолжается и дальше, называется «тихий Компрос».  Пятый ангел — «звезда, падшая с неба на землю, отворила кладезь бездны; и вышла саранча; и дано ей мучить пять месяцев только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих».


Видение

Знаешь, призрак, строго не суди,
Если я тебя обидел где-то.
Мы не президенты, не вожди,
И, конечно, даже не поэты.

Нет тебя – как нет иных друзей.
Сорок лет прошло, как сорок дней.
И когда судьба похулиганит,
Мы опять кого-нибудь помянем.


Камень Олений на Чусовой

Светало. В юном холоде брега,
И дымка поднималася в отрогах,
Река как серебристая фольга.
Мы были будто светлы, будто боги.

Но час пришел: ни песен, ни походов.
Мне надоели глупые заботы.


У памятника Ленину 22 августа 1991-го

Я помню театральный сквер
Во времена СССР.
Стоит толпа, умом скупа,
Свои качает черепа


В. А.

Задыхаясь, беснуется вьюга,
Ночь разорвана в клочья ветрами.
Мне б добраться до доброго юга,
Что лежит за большими горами.

Легкой дудочкой тень крысолова
В лабиринты вокзала заманит.
Не бывает богаче улова,
Чем уральская вьюга шаманит.

На снегу бродят души-потёмки,
Знают всё они, что ни наметишь.
Есть у них золотые котомки,
Украдут тебя – и не заметишь.

Вот литаврами грянули двери,
И меня – я стремился на волю –
Паровозы, железные звери,
Потащили по чистому полю.


Когда метель зимой начнет насвистывать,
Развеет к черту осени туман,
С тобой мы будем тихо перелистывать
Наш старый утопический роман.

В той стороне нет будущего времени,
И прошлому туда не постучать.
И потому о той стране и племени
Приходится безвыходно молчать.

К чему слова о твердости и трезвости -
Я в этот час пьянею без вина.
Мы научились доброте и дерзости,
А остальному просто грош цена.

Вот юноши опять ломают копия –
Им этот остров не дает уснуть.
У нас в душе живет страна Утопия,
И глубже ей уже не утонуть.

   

Всё лето – четверть оборота,
Когда судьба наперекос.
Не дай нам бог у поворота
Лететь, как поезд, под откос.

Как славно падать с первым снегом -
Беспечный сорванный листок.
Но я лечу сейчас с разбега
Свинцом сопернику в висок.

У поворота к расставанью
И ты летишь на высоте.
Ты канула в меня, как камень,
И больше нет тебя нигде



Моя рубаха – в дырах и в вине.
Вы от меня давно уже устали.
Как береста скукожилась в огне
Моя душа – когда ее достали.

Осколки совести и отблески стыда,
Над головою черепицы страха.
Так жили люди в древних городах,
За час погибнув в океане праха.

Я выжил, глупый. Экспонат в музее.
Могу по птичьи петь, по волчьи выть.
Ты не сказала, как мне дальше жить,
Когда вчера нашла меня в Помпее



Меня кормили ягодою волчьей.
Вороний глаз прищурил на меня
Век-волкодав, и я плевался желчью
И всё кричал: «Полцарства за коня!»

Моя страна накренена к оврагу,
Где я тайком курил дурной табак,
Где мы впервые пробовали брагу,
Где волки ночью резали собак.

Печаль моя – вот все мои полцарства.
Она тебе и даром не нужна.
Обречена прижизненным мытарством
И в поисках какого-то рожна.

А я кривлю потасканную рожу:
Что здесь, что там метет одна метла.
Мне родины шагреневую кожу
Не обрести за моего осла.



Смотри, шагает через площадь
Бесхвостая гнедая лошадь.
Бредет сторонкой от прохожих,
Слегка на ящера похожа.

Она не то, чтобы устала –
Наверно, просто старой стала.
Но в глубине глаза незрячие
Хранят восторги жеребячьи.

Девчонка к гриве прикасается –
Отдернет руку – вдруг кусается?
Да ты не трусь, она, безрогая,
Вас, маленьких, давно не трогает.

Ты не смотри, что стала сивая.
Она в душе еще красивая
И ты не бойся – силы хватит.
Она тебя еще прокатит



Мы мягкие, как черви дождевые,
Нанизаны на ржавые крючки.
Опущены в пучины мировые
И страстные сжимаем кулачки.

Рыбак из банки жертвы вынимает,
На счастье нам на голову плюет.
Зачем он, падло, в Лету нас бросает?
Большая рыба нынче не клюет.



Дядя Вася, оставайся дома,
Не ходи на Ленинский завод.
Сходим лучше в гости к тёте Томе,
Нас она давно уже зовет.

Тётя Тома выставит пельмени,
Борщ, графинчик белого вина…
Дядя, не готовься к третьей смене.
Лучше погуляем дотемна.

Надоел ты мировой заботой.
Знаю, ты к покою не привык.
Только на буржуев не работай.
Ты ж недавно знатный большевик.

Лучше тебе, Вася, Тому лапать,
От завода ты давно устал.
Всё равно отправится на Запад
Весь тобою сваренный металл.