Квантовая симуляция будущего. Глава 20

20. Полное обесчеловечивание

Короткая пауза. Я даже почувствовал сомнение в голосе Тургора:

— Это опаснее всего. Они умнее и внимательнее, чем служивые. Но ладно. Подменяю цифровые профили. Вы теперь — «Наследственные акционеры. Уровень Альфа-Омега». Готово.

Перед глазами всё снова потемнело. Шум Невского исчез. Когда мир проявился, мы оказались на набережной Васильевского острова, но это была не та набережная, что мы знали. Вместо гранита — идеальный белый мрамор.

Воздух был кристально чист и напоён ароматом настоящих цветов, высаженных вдоль широких пешеходных аллей.
 
Вокруг простирались идеально ухоженные парки. Деревья — одинаковой высоты, с одинаковыми кронами. Газоны — ровные до миллиметра. Дома здесь были не похожи на жилые кварталы Петербурга. Скорее виллы, утопающие в садах, с гладкими фасадами, переливающимися мягким светом. Между ними — дорожки, по которым катались тихие капсулы-такси, похожие на жемчужины.

Но самым жутким в этом великолепии было безмолвие. Улицы казались вымершими. Лишь изредка вдали мелькали одинокие фигуры, облачённые в кипенно-белые или серебристые одежды. Их нагрудные значки сияли ровным, ослепительно-белым светом.

— Красиво, — прошептала Лена. — Но мёртво.

Мы углубились в тишину квартала и вскоре встретили обитателей этого рая. На террасе одного из особняков расположилась компания. Мужчины и женщины в дорогих костюмах, напоминающих античные тоги с футуристичными элементами, вели себя вызывающе естественно. Они громко переговаривались, смеялись и — что было непривычно — открыто смотрели друг другу в глаза. В их руках мерцали прозрачные кубы и сферы, внутри которых пульсировали миниатюрные голограммы.

Их QR-коды... они не жгли грудь привычным свечением. Вместо этого на изящных ожерельях или запястьях искрились крошечные чипы, выполненные из драгоценных металлов и камней. Это не была метка необходимости — это было украшение, высший символ статуса.

— Боже, — выдохнула Лена. — Они... они действительно живут.

— В самом прямом и пугающем смысле, — мрачно отозвался я.

Мы попытались изобразить непринуждённую прогулку, стараясь перенять их манеру — лёгкую, пронизанную тонкой надменностью. Нас практически не замечали: наши новые «аватары» выглядели безупречно.

Возле очередного особняка, за низким прозрачным ограждением, мы заметили группу «бояр». Они с видимым аппетитом дегустировали настоящие фрукты с тяжёлого серебряного подноса, оживлённо споря. Мы замедлили шаг, вслушиваясь в их голоса.

— ...и я твержу ему: если «подписчики» проваливают квоты, не нужно заваливать их пособиями, нужно кромсать базовый пакет! — вещал полный мужчина с лоснящимся, самодовольным лицом. — Стимул обязан быть негативным. Это единственное, что работает безотказно.

— Совершенно с вами согласна, — поддакнула его спутница, худощавая женщина с острыми, будто высеченными из камня чертами лица. — Моя дочь на днях внедрила новый модуль в образовательную систему. Теперь, если рейтинг падает, детям показывают их будущее на перерабатывающих комбинатах. Эффект просто колоссальный! Производительность подскочила на семь процентов.

У меня похолодело внутри. Они рассуждали о миллионах живых душ как о винтиках в колоссальной машине, которые нужно лишь вовремя смазывать страхом.

— А вам не страшно... что они однажды всё поймут? — не выдержала Лена, вплетая в свой голос фальшивую лёгкость.

Беседа оборвалась. Все взгляды обратились на нас. Секунда вязкой, неловкой тишины.

— Поймут? — полный мужчина удивлённо вскинул бровь. — Милая, о чём вы? Они не способны на мыслительные процессы. У них чипы седьмого поколения. Им скармливают ровно столько информации, сколько требуется для выполнения функции.

Он сделал изящный, почти артистичный жест рукой:

— А всё остальное — эмоциональный фон, преданность, даже их сны — генерируется и жёстко контролируется. Они абсолютно счастливы в своём неведении. Как... домашние питомцы.

— Иногда и животные кусаются, — вставил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Худая женщина рассмеялась — сухим, колким смехом.

— Кусаются? Милый, у нас для этого есть «утиль». И КСБ. Нет, всё под контролем. Совершенно. Мы дали им стабильность, а они существуют только как ресурс. Данные, труд, генетический материал. Всё. Симбиоз.

Она подалась к нам ближе, и я увидел, как её глаза сверкнули холодным, мертвенным светом.

— Мы даём им ровно столько, чтобы они не загнулись от голода или ужаса. Но свободу — никогда. К чему она им? Свобода несёт разрушение, в то время как страх — созидает.

— Но люди же страдают... — сорвалось с губ Лены.

Мужчина с кубом в руках лишь снисходительно усмехнулся:

— Страдание — это топливо. Чем глубже их боль, тем сильнее их зависимость от нас.

Я почувствовал, как сердце сжалось от омерзения. Реальность оказалась куда чудовищнее моих самых мрачных ожиданий.

— У нас грандиозные планы, — продолжала женщина, словно не замечая нашей реакции. — В ближайшее время каста «внесистемных» будет ликвидирована полностью. Никаких больше резерваций. Либо служба, либо утилизация. Идеальная чистота.

— А дети? — тихо спросил я.

— Дети — наши лучшие осведомители, — ответила она без тени сомнения. — Они приходят в этот мир уже с чипом и никогда не узнают вкуса свободы. Донести на родителей для них — высший акт верности системе. И мы всячески это поощряем.

Мне стало трудно дышать, воздух казался отравленным. Я глянул на Лену — она до боли
сжала губы, сдерживая рвущийся наружу крик.

В этот миг из-за угла виллы выскочило странное существо — ухоженная зверушка на тонких, хрупких лапках, с огромными глазами и мехом, переливающимся всеми цветами радуги. Некая генно-модифицированная смесь фенека и кошки. Она подбежала к нам, принюхиваясь... и внезапно отпрянула, издав пронзительный, визгливый звук, в котором зашкаливала тревога.

Разговоры мгновенно стихли. Зверушка, ощетинившись, забилась в ноги своей хозяйке — той самой худой женщине — и продолжала истошно визжать, не сводя с нас дикого взгляда.

Хозяйка нахмурилась. Её взгляд, ещё мгновение назад полный снисхождения, превратился в два ледяных клинка.

— Арчи никогда не ошибается, — прошептала она. — Он чует чужеродный биохимический профиль. Чужие феромоны. Кто вы такие на самом деле?
 
Полный мужчина уже выхватывал изящный коммуникатор.

— КСБ! Живо! — рявкнул он. — У нас тут лисы в курятнике!

Наши сияющие коды на запястьях мгновенно погасли. Словно из-под земли, из густой тени деревьев выросли две фигуры в плотно облегающей темной униформе — элитная охрана, чья выучка была на порядок выше обычных служивых. Их движения были молниеносны и беспощадны. Нас скрутили так быстро, что мы не успели даже выдохнуть.

Нас потащили — вернее, понесли — вглубь особняка. Роскошные залы мелькали перед глазами, пока мы не оказались в лифте, который на безумной скорости увлёк нас вниз.

Мы остановились в просторном помещении, стилизованном под грот. Это был частный зоопарк. За прозрачными стенами скользили экзотические рыбы, в соседнем вольере под искусственным солнцем нежилась рептилия размером с крокодила. А в самом центре высилась массивная золочёная клетка.

Нас бесцеремонно швырнули внутрь. Замок клацнул с тихим, но окончательным звуком.

— Стойте! Это чудовищная ошибка! — закричал я, вцепившись в холодные прутья.

Худая женщина подошла к самой решётке, грациозно потягивая из бокала розоватый коктейль.

— Ошибка? Милый, Арчи безупречен. Вы пахнете... страхом. Первобытным и чужим. Наши так не пахнут. — Она сделала глоток, любуясь нашим отчаянием. — Не волнуйтесь. Всё будет гуманно. Мои детки проголодались, а органика высшего качества — лучший деликатес. Утилизация — это удел плебса. Для вас у меня припасён особый подход.

Она развернулась и вышла. В соседней секции раздалось тяжёлое, утробное шипение. Тень крокодилоподобной твари отделилась от стены и медленно, предвкушающе двинулась к нам. Её злые, крошечные глазки уже видели в нас только еду.

Лена в ужасе вжалась в угол, её глаза остекленели от шока. Я лихорадочно дёргал прутья, но они стояли насмерть.

И тут в моей голове зазвучал голос Тургора — холодный, как сталь, и непоколебимый:

— Довольно.

Мир задрожал и начал плавиться. Стены грота закружились в безумной спирали, а шипение рептилии превратилось в бесконечный, давящий низкочастотный рёв. Я почувствовал, как что-то острое коснулось моей ноги... и всё исчезло.

Мы снова стояли на набережной Васильевского острова. Воздух был чист, аромат цветов по-прежнему кружил голову, а вдали звенел беззаботный смех. Наши запястья мирно сияли драгоценными чипами. Мы ещё не успели сделать ни единого шага вглубь этой элитной зоны.

— Вы снова зашли слишком далеко, — произнёс Тургор. — Я предупреждал. Предлагаю немедленно покинуть этот сектор. Риск больше не оправдывает цели наблюдения.

Лена молча, всем телом прижалась ко мне. Не обменявшись ни словом, мы развернулись и поспешили прочь от этого «рая» для избранных, который насквозь пропах смертью и жестокостью, густо приправленной дорогими духами. Мы увидели достаточно. Даже слишком много.

Мы уходили прочь от ослепительного сияния Васильевского острова, и город стремительно менял обличье, подстраиваясь под наш падающий социальный статус. Поддельные элитные чипы на запястьях, дарованные Тургором, безнадёжно погасли, и их сменили едва мерцающие, тусклые зелёные QR-коды «подписчиков» на груди.

Просторные аллеи с их мраморным совершенством сузились до крысиных троп — грязных проходов между бетонными стенами. Эти стены, словно зазубренный забор, отсекали стерильный «умный» город от того хаоса, что бурлил за его пределами. Воздух здесь стал вязким и невыносимо тяжёлым; он пропитался едкой гарью, запахом немытых тел и чем-то тошнотворно-кислым — истинным ароматом безнадёжности. Здесь больше не было всевидящих глаз камер или жужжащих дронов — в этих трущобах Системе просто не за чем было наблюдать. Голограммы и навязчивая реклама испарились, ведь местным жителям не на что было покупать даже крохи хлеба.

Мы оказались в кошмарном лабиринте из ветхих лачуг, наспех сколоченных из листов ржавого железа, гниющих строительных плит и полимерных отходов, которые «чистый город» выплёвывал за свои границы. Это была аналоговая резервация — последнее пристанище «внесистемных».

Люди здесь были другими. Они не спешили, но в их движениях не было и намёка на плавность элиты. Они двигались резко, угрюмо, словно голодные псы. Их одежда была грязной и рваной. На их груди не было никаких светящихся кодов. Они были абсолютно невидимы для Системы. Мёртвые души.
 
На нас смотрели. Сначала украдкой, из-за углов, из щелей в стенах. Потом открыто. Взгляды были не испуганными, как у «подписчиков», и не холодными, как у «служивых». Они были голодными. Злыми.

— Макс.... — одними губами выдохнула Лена, инстинктивно вцепившись в мою руку.

Но путь назад был уже отрезан. Группа из пяти или шести теней отделилась от остова полуразрушенного здания и медленно, расчётливо двинулась к нам, преграждая дорогу. Это были существа разного возраста, мужчины и женщины, но всех их объединяло одно — пугающая животная озлобленность и корка въевшейся грязи.

Вперёд вышел высокий, измождённый мужчина с глубоким, уродливым шрамом, пересекающим глаз.

— А это что за нарядная парочка? — его голос скрипнул, напомнив звук ржавой петли. — Заблудились, голубчики? Или, может, с барского плеча вам что-то перепало, раз вы решили по нашим трущобам прогуляться?

Он хищно окинул взглядом наши чистые, пусть и неброские, комбинезоны и сияющие зелёные коды. В его зрачках не было и тени страха перед могуществом Системы — там плескалась лишь концентрированная ненависть.

— Мы... мы свои, — попытался выдавить я, но ложь прозвучала жалко и неубедительно.

— Свои? — тощий разразился хриплым, каркающим смехом. — У «своих» кодов не бывает. Свои их выгрызают или вырезают первым делом. А вы... вы пахнете иначе. Чистотой. И до смерти боитесь.

Кольцо вокруг нас сомкнулось, обдав запахом пота, гнили и затаённой агрессии.

— Откуда вы такие взялись? — прошипела женщина с лицом, изборождённым лишениями, ткнувшись своим грязным лицом почти в мои глаза. — Из КСБ? Шпионить прислали? Или просто пара идиотов решила на нищих поглазеть?

— Мы против Системы! — внезапно выкрикнула Лена с отчаянной решимостью. — Мы хотим знать правду! Понять, как вы здесь выживаете!

На миг повисла тишина. «Внесистемные» обменялись короткими, мрачными взглядами, а затем тощий снова сплюнул под ноги и зашёлся в кашляющем смехе.

— Как выживаем? Как крысы в сточной канаве. Берём всё, до чего можем дотянуться. Жрём любую дрянь, что найдём. Спим там, где нас не успеют заживо сжечь.

Он подошёл вплотную, и его глаза превратились в узкие щели.

— А если кого из наших зацапают служивые, так лучше сразу прирезать, чем позволить им сдать человека на переработку. Одних пускают на корм зверью ваших драгоценных бояр, других — на переплавку.

Он цедил слова с каким-то болезненным удовольствием, наслаждаясь тем, как его откровения бьют по нам; остальные кивали, и их лица кривились в злобных ухмылках.

— А вы... вы какие-то совсем неправильные, — внезапно подал голос молодой парень с лихорадочным блеском в глазах, который нервно облизывал пересохшие губы. — Слишком чистенькие. Слишком любопытные. Мясо-то у вас, небось... свежее.

В его вкрадчивом голосе прозвучала такая неприкрытая жадность, что по моей спине пробежал холод. Взгляды толпы из просто враждебных стали откровенно хищными: в этот миг они перестали видеть в нас людей. Мы стали ресурсом. Я почувствовал, как круг сжимается, а в глазах этих людей полыхает странное, почти экстатическое возбуждение.

— Вяжем их, — коротко бросил тощий.

На нас накинулись скопом. Мы отчаянно пытались вырваться, но против шестерых обезумевших людей у нас не было шансов. Наши руки грубо вывернули за спину, стянув жёстким проводом, и волоком притащили к иссохшему, мёртвому дереву посреди этого ада.

— Что вы творите?! Мы же на вашей стороне! — закричал я, чувствуя бесполезность этих слов.

— На нашей стороне? — тощий обдал меня своим зловонным дыханием. — Здесь нет «своих». Здесь есть только еда. И сегодня у нас будет настоящий пир. Мы целую вечность не пробовали свежего мяса.

Молодой парень уже сжимал в руке нож, глядя на нас с восторженным предвкушением, пока остальные начали разводить костёр. Пляшущее пламя озарило их искажённые лица, в которых читался лишь всепоглощающий голод. Это были уже не люди, а звери, доведённые до последней грани безумия.

Меня сковал ужас — не тот технологичный страх перед утилизацией, а древний, первобытный, животный ужас быть съеденным заживо.

— Тургор! — внезапно взвизгнула Лена, и в её крике была лишь слепая паника. — Конец симуляции!

Весь мир вокруг нас зашатался. Огонь рассыпался на мириады осколков, хриплые голоса утонули в нарастающем гуле, а путы на запястьях исчезли. Всё сущее обрушилось в бездонную серую пустоту.

Нас буквально вышвырнуло из симуляции в знакомые серые стены лаборатории. Лена сидела на полу, наглухо закрыв лицо руками. Я слышал, как собственное сердце бьёт в рёбра, словно загнанная птица.

Мы молчали. В комнате повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь нашим прерывистым дыханием, а в ушах всё ещё звенело эхо того последнего, нечеловеческого крика Лены. Симуляция подошла к концу, но её горький привкус — вкус липкого страха, предательства и человеческого мяса — ещё долго преследовал нас.