засыпающий камнем

1.
Местом действия событий оказалось «Место для самых приятных дел». Конечная остановка на экскурсии по «Чудным землям» раскрывала нам тайну наших пороков, чувств и обещала дать смысл нашей жизни. Что ж, мы посмотрим.

Нас высадили с гравибуса и открыли сияющие двери, которые переливались цветами, — то ли настроения смотрящего, то ли настраиваемые вручную: хочешь красный — будет красный, хочешь синий — будет синий. Заплатил деньги и переключаешь. Эти двери открыли лакеи с чудаковатыми улыбками, отчего я также умильнулся им в ответ. Милые ребята, везде одинаковые, вплоть до причёсок. У них ни одна волосинка не отличалась от их причёсок до этого.

Экскурсовод начал вещать:
— Свитленд — место моды, изящности, которой в нашем мире так не хватает!

Ну не знаю. Мужчине достаточно быть чуть красивее обезьяны, если у него есть деньги. У меня нет ни того, ни другого. Ну и пусть.

Как и во всех моих прошлых экскурсиях, я не слушал экскурсовода от слова «совсем». Нравилось познавать всё и щупать собственноручно. Мне очень нравилось, что тут ходили приветливые и гостеприимные люди, хотя я в душе и презирал выбор их правителя. Сделать свою страну модной? Вряд ли на войне они будут орудовать пилками для ногтей. Впрочем, это его народа выбор.

Я решил слегка отбиться от этого стада людей, которым не сидится дома, и прогулялся до местного кафе. Денег, которые тут принимали, у меня не было, но к моему удивлению, меня угостили какие-то посетители, а также принесли комплимент от шеф-повара.

И ещё: почему-то харкнуть в руку здесь считалось нормальным, и я к этому привык.

Но чем дольше я бродил по этим сияющим улицам, тем сильнее меня грызло ощущение, что всё это фальшивка. Что за этими улыбками, за этими идеальными причёсками, за дверьми, меняющими цвет по твоему желанию, — пустота. И тогда я вспомнил, зачем я вообще сюда поехал. Вспомнил мать.

Её образ всегда был единственным, что держало меня на земле. Но в последнее время он начал расплываться. Сначала я перестал слышать её голос — точнее, помнил, что он был, но не мог воспроизвести интонацию. Потом исчезли мелочи: как она складывала руки, как поворачивала голову. А сегодня, посреди этого пластикового рая, я поймал себя на том, что пытаюсь представить её лицо — и не могу. Совсем. Черты скользили, распадались, отказывались собираться в единое целое.

Мне не за что больше держаться.

Я знал это чувство. Когда привычная жизнь отваливается, как шелуха, и остаётся только голое существование. Тогда начинаешь придумывать свой язык, чтобы разговаривать с теми, кто остался. А потом забываешь и его.

Я оглянулся на прохожих. Они всё так же улыбались. Эти унизительные улыбки, которые ещё минуту назад вызывали во мне глухую ярость, вдруг заставили меня признать то, что так «справедливо». И знаешь, это было совсем не обидно. Даже наоборот — словно камень с души скинул. Мол, теперь все обо мне знают. О моих деяниях. Скрывать больше нечего.

Крик матери также отдавал в грудь, которая уже болела от переполняющих меня эмоций. Боль была странная: не острая, а ноющая, как старая рана к непогоде. Руки сами потянулись к пуговицам. Я скинул с себя одежду, оставшись в одних трусах и носках, и побежал по улицам. Самое удивительное, что на меня смотрели презрительно только жители города, но не туристы — им было ровным счётом плевать.

Я побежал вперёд, навстречу солнцу и направляющейся на меня машине, которая мчалась с неистовой для обычной машины скоростью, словно сам мир желал меня вдавить в землю. Я врезался со всей дури в этот сплав. Закатились глаза на роже, но улыбчивая гримаса так и не слетела. Я чувствовал себя по-настоящему. Живым. Недоступным. Безукоризненным.

2.
Тогда я очнулся.

Резко, как от удара током. Я сидел на стуле. На шее была петля, которая даже в состоянии покоя сильно натирала кожу. Комната была чужой. Дешёвый ремонт, серый свет за окном. Никакого Свитленда. Никаких сияющих дверей.

Я испугался. Испугался так, как не пугался никогда. Резко скинул с себя петлю, упал со стула и ударился локтём об угол тумбочки. Боль была настоящей, острой, живой.

Я поднял руку, потрогал голову. Благо, бритая голова на месте. Целая. Шея горела огнём от верёвки.

Я сидел на холодном полу и пытался понять: что это было? Экскурсия? Бред? Смерть? И если я умер там, под колёсами той машины, то где я сейчас? И если я жив, то зачем на мне была эта петля?

Мать я так и не вспомнил.

3.
Петля на шее никуда не делась. Она была со мной уже много лет — не верёвка, конечно, а то чувство, что тебя держат за горло. В любой момент могут затянуть. Я уже не помнил, когда это началось. Кажется, вместе с войной.

Я сидел на полу, прижимая к груди радио. Старая коробка, которая ловила только один голос — тот, что обещал, что всё под контролем. Я включил. Голос говорил:

— Граждане! Не волнуйтесь, у нас всё давно под контролем. Осталось переждать эти моменты…

Я выключил. Потому что слово «переждать» я слышал уже три года. И каждый раз за ним следовало что-то новое: комендантский час, запрет на выход без пропуска, обыски, списки, «Порядковые» на улицах.

Порядковые — это отдельная тема. Их так назвали, потому что они следили за порядком. Им нравилась их работа. Они чувствовали гордость. А то, что «порядковый» — это прилагательное, а не название профессии, их не волновало. Как и всё, что выходило за пределы инструкции.

Инструкция была длинной. Никто не помнил её целиком. Но главное правило выучили все: когда начинается сирена — выключай радио, зашторивай окна, запирай дверь и замри. Не дыши. Не шевелись. Стань камнем.

Это работало. Если в квартире тихо, Порядковые ставили галочку «Без нарушений» и шли дальше. Живой ты или мёртвый — для галочки это одно и то же.

Радио начало выдавать помехи, это знакомое шипение змеи. Я ударил по нему, и оно выключилось. Главное, чтобы не сломалось. Не хочу умереть в незнании или из-за собственной же нелепости. Радио снова зашумело, но гул стал тише, спокойнее. Тот гул, что создавали матери своим детям, дабы те уснули, ведь колыбельных не было, их «изолировали, дабы не вызывать у детей чувства того, что в наших землях они не нужны». Никто не стал разбираться, всем не до этого.

По окрестностям бродили Порядковые — люди, да были ли они людьми? — которым поручено наблюдать за порядком и в случае нарушений… никто не знал, что будет, и знать не желали. Порядковые, по их словам, их работа доставляла им радость, они чувствовали гордость за себя, что в круговороте «замещений» и «желании помочь» занимали столь «важную роль».

4.
Я всё вспоминаю, как лишился родной сестры. Как вчера было. Она была единственным человеком, с которым я общался в тот момент. Она могла выйти на улицу без страха, купить нам еды. Нет, на улицу можно было выходить кроме ночи и тихого часа с 13:00 до 15:00, но я почему-то панически боялся. Может людей, а может и Порядковых. Выходить всё равно приходилось, как минимум на работу.

В тот момент особенно сильно разгорались митинги от «идиотов». Они не боялись ничего, им нечего было терять. Порядковые и власти злились, им это очень мешало, сбивало в их голове ритмичный метроном, который служил аккомпанементом, дабы не сойти с ума от монотонной работы. Моя сестра, назовём её Варя, сидела со мной в тени комнаты и рассказывала что-то «неправильное» очень-очень тихо, что я едва мог уловить суть рассказа. На улице послышались крики, механический топот. Странно, но сирены не было… Пришло вдруг понимание, что сирены-то не было из-за того, что те, кто должен был её отправлять, сейчас валялись в луже крови, некогда поднимавшие плакаты с надписями типа «СВОБОДУ ВЫБОРА! ДОЛОЙ ЗАМЕНЫ! УВАЖЕНИЕ К ДРУГИМ НАРОДАМ!». Мы сразу же свернулись камнем в той же тени, но, как я говорил, все были злые, все были врагами, иногда даже родственники. Но не Варя.

О, этот светлый человечек, младше меня по году, но старше мозгами, которая всегда умела находить позитивное, всегда глупо смеялась и также глупо обижалась, сердилась. Помню, как она однажды притащила домой котёнка, хотя это было строжайше запрещено. Спрятала его под курткой, пронесла мимо Порядковых, а потом мы вместе слушали, как он мурлычет, зажав рот ладонями, чтобы не рассмеяться. Котёнка всё равно нашли. Но я запомнил не это. Я запомнил, как она смотрела на него — так, будто в мире ещё оставалось место для нежности.

Она вообще будто бы не моя, если судить по нраву. И тут она решила выглянуть раньше времени. Рука сразу же выбила окно, схватила её за шкирку, вытащила из окна. Она закричала. На коже — стекло, кровь, слёзы. Я её больше не видел.

И задумался, а кто же вообще враг? Ведь виноваты все: и те, кто включали сирены, и Порядковые, и митинговавшие, и я, и даже сестра. Враги все поголовно. Даже если никто этой войны не хотел. Солдат будет стрелять, потому что он солдат. И ребёнка застрелит, и бровью не поведёт.

5.
Я обещал ей навещать её квартиру каждую неделю, поливая цветы. Жаль, что я не справился с заботой о цветах, за что уже несколько лет себя корю, но ничего поделать не могу, увы. Так или иначе, зайти надо. Обещал же, посмертно…

Дорога до родного дома представляла собой извилистую тропу, по которой я иногда пересекался с коллегами в цеху. Мы с ними обсуждали законы. Просто, чтобы не сойти с ума окончательно. Только иногда мы ловили косые взгляды, когда слишком громко разговаривали или матерились, невзирая на наличие детей в радиусе десяти метров. Нам было всё равно на их детей, потому что мы с мужиками жили по простому правилу: «Не платишь — не главный». Обыденно? Не для всех. Для всех обыденно «Засыпать камнем».

Я не читал книг. Их не запрещали официально, но за чтением могли следить, задавать вопросы, вызывать на беседу. А вопросов было много. И все они были не про книги.

6.
И вот, я сижу в своей комнате, в шкафу, страшно даже пошевелиться. Ногти отросли до ужасающих размеров, они вонзались в мою кожу, зарастали грибком, было больно. Больнее только чувство потери и одиночества. Да. Я царапал палочки и рисунки на стенах шкафа. Вышли новые законы: теперь нельзя скрываться от Порядковых, теперь всех детей отдавали в лагеря, да, а в какие — не сказали. Теперь каждый живёт в однокомнатной квартире вдвоём. Случайным образом подкидывали людей: кому-то симпатичных, да, кому-то страшных, да, кому-то бабушек, кому-то трупы, мужчин могли подкинуть мужчинам, женщин — женщинам. И за их оплошности мы должны отдуваться, потому что однополые браки и отношения «не входят в нормы Российской Федерации». Да.

Я свою зарезал, да? Просто потому что хотелось веселья, да? Я ведь не нарушитель, да? Я всё ещё с женой, да? Она просто бесплодная, да? да? да?

Нет.

…

7.
Я выглянул из-за шкафа. В окно постучались. Я открыл. Улыбнулся. Не заметил.

— Улыбаешься?
— Привычка.
— Счастлив? Или насмехаешься?
— Нет.
— Неопределённость эмоционального состояния влечёт за собой подозрение в нелояльности.

Меня взяли под руки. Я иду, мама, Варя.

8.
Ведут меня. Двое. Руки за спину, голову не поворачивать. Правило знаю. Я и не поворачиваю. Смотрю под ноги. Асфальт потрескавшийся, из трещин трава лезет. Серая трава. Всё здесь серое.

— Быстрее давай.
— Идёт, как старая бабка. Ноги переставляй.

Я переставляю. Ступня, ступня. Камень, камень. Они этого не понимают, а я уже учусь.

Заводят в здание. Серое. Без дверей — вернее, двери есть, но они не сияют. Не переливаются. Их не настраивать. Одна краска на всех — цвет бетона. Порядковые любят бетон. Он не задаёт вопросов.

— Сюда.

Кабинет. Стол. Лампа. Человек за столом. Без формы, но я сразу понимаю: главный. У него лицо как у всех — причёска гладкая, волосинка к волосинке. В Свитленде таких лакеи, а здесь — начальство. Улыбается.

— Садись.

Сажусь. Петля на шее — та, что держится много лет, — вдруг становится тяжелее. Будто кто-то тянет.

— Улыбался?
— Привычка.
— У нас привычки лечат. Будешь лечиться.
— Буду.

Соглашаюсь сразу. Не потому что боюсь. Просто незачем спорить. Всё уже было. Всё уже сказано.

Он смотрит на меня долго. Потом спрашивает:
— О чём думаешь?
— О матери.
— Мать — это прошлое. Прошлого нет. Ты понял?
— Понял.
— Повтори.
— Прошлого нет.

Он улыбается шире. Доволен. Достаёт бумагу, что-то пишет. Я смотрю на его руку. Пальцы ровные, чистые. Такими пальцами удобно ставить галочки. «Без нарушений». «Исправлен». «Готов к перераспределению».

— Подпиши.

Подписываю. Не читая. Буквы на жёлтой бумаге — противные, как и те, кто их произносит. Я помню. Я не читаю.

— Всё. Можешь идти.

Выхожу. Двое ждут. Ведут дальше. Коридор, поворот, ещё коридор. Стены голые, на стенах — инструкции. «Правила поведения для граждан». «Порядок действий в особый период». «Как стать камнем». Я прохожу мимо, не останавливаясь. Я уже знаю.

— Чего встал? Иди.

Иду. Последняя дверь. За ней — комната. Пустая. Белая. Ни окон, ни стульев, ни столов. Только пол и стены. И тишина.

— Заходи.

Захожу. Дверь закрывается. Щелчок.

Я один.

…

Сирены нет, но я слышу её. Внутри. Гул, который когда-то был колыбельной, а стал сигналом.

Я сажусь на пол. Спиной к стене. Ноги подтягиваю к груди. Обхватываю колени руками. Закрываю глаза.

Окна? Нет окон. Дверь? Закрыта. Радио? Молчит.

Остаётся последнее.

Я перестаю дышать.

Не сразу получается. Лёгкие горят, рвутся наружу. Тело кричит, что хочет жить. Глупое тело. Чего оно хочет? Воздуха? Чтобы дышать этим серым воздухом, ходить по этому серому асфальту, смотреть в эти серые лица? Нет. Пусть кричит. Я не слушаю.

Немеют пальцы. Холод поднимается от позвоночника к затылку. Шея — там, где петля, — перестаёт гореть. Всё внутри замирает.

Мысли уходят последними.

Мама. Я вижу её лицо. Оно не расплывается. Вот она улыбается. Не чудаковато, не унизительно — по-настоящему. Я давно её так не видел.

Варя. Она смеётся. Глупо, как умела только она. И обижается на что-то. Я не помню на что. Но помню, как она сердилась. Смешно. Так смешно.

И тишина.

Та самая, которую Порядковые отмечают галочкой. «Без нарушений».

Ни сна. Ни смерти. Ни жизни.

Просто камень.

Засыпаю камнем.