Мастер Страшного Суда

МАСТЕР СТРАШНОГО СУДА

Генри был слабым человеком. Духовно и физически. Ему казалось, что его седая голова, руки и ноги год от года становятся все меньше и меньше, а неуклюжее туловище – все толще и уродливее. 
К тому же его мучило постоянное чувство вины из-за того, что он натворил в юности. И эти уколы совести становились со временем все больнее.
Что же он натворил?
Он никогда никому об этом не рассказывал. Когда его спрашивали, он неловко, как больной болезнью Паркинсона, поправлял аристократический пробор на своей все еще красивой, вовсе не маленькой, голове с высоким лбом и чудесным затылком и глубоко вздыхал. И опускал печальные глаза.
Живущие в Берлине французы утверждали, что он когда-то вместе со своим кузеном-уланом отрезал кому-то голову. И не одну, а дюжину голов.
А еще – похоронил заживо свою невесту в фамильном склепе. А ее любовника заколол как свинью и повесил на веревке в огромном зале замка в предгорьях Альп и использовал его труп как маятник.
Что только люди не придумают!   
Генри жил в Берлине скромно и одиноко, сторонился и мужчин, и женщин, работал корректором в маленьком интернациональном издательстве, исправлял ошибки пишущих воспоминания графоманов. Деньги ему были не нужны, и он работал только для того, «чтобы хоть как-то упорядочить жизнь».
После работы шел в кафе «У четырех пони», где мы с ним и познакомились, и выпивал там порцию холодного «дизеля», съедал сосиску с картофельным салатом и маленькое пирожное с маком и взбитыми сливками. После этого уходил в свою двухкомнатную конуру на Блюхерштрассе, на третьем этаже в доме напротив известного кладбища, которую купил по дешёвке у бывшего земляка, возомнившего себя великим кулинаром и обанкротившегося. Генри утверждал, что из окна его гостиной виден камень на могиле Э.Т.А. Гофмана, и что дух великого романтика посещает его иногда в долгие холодные зимние ночи.
Генри выпивал за вечер три большие чашки густого какао и ничего не ел кроме овсяного печенья, которое покупал в магазине ИКЕА.
Никто не знал, чем он занимался помимо корректорской работы. А сам Генри об этом не распространялся. Потому что боялся сглазить. Ведь он мечтал написать мистический роман. Действие его должно было начинаться и кончаться в сумерки. Для этого и переселился в Германию. Много лет читал книги о магии и оккультизме в библиотеке на Потсдамской улице. Даже проводил в одиночку какие-то пробные ритуалы. Вызывал кого-то… 
Не раз пытался начать писать свой роман, но буксовал уже на первой фразе.
– Как я могу писать, что он, такой и сякой, что он поехал туда и туда и что встретил там ее или их в ресторане. Это же бред, вздор, ахинея. Кому есть дело до того, как они выглядели, куда ездили, что они ели и что говорили?       

Там же, недалеко от Блюхерштрассе в сером кирпичном доме, похожем на казарму, поселился странный человек. Соседи прозвали его монахом. Когда он въехал, кто он на самом деле – никто толком не знал. 
Мне он показался существом не от мира сего. Или, попросту, – дьяволом, в одной из его особенно издевательских ипостасей. Куда хуже рогатого черта с багром или классического черного пуделя. Но мое мнение не много стоит, я видел монаха только раз, во время одной из рекомендованных мне моим домашним врачом прогулок, никогда с ним не беседовал. Хорошо запомнил только, что он на меня как-то особенно посмотрел. Не как человек и не как зверь. Посмотрел не на меня, а сквозь меня. Возможно так смотрят на людей тысячи лет нас наблюдающие и давно пресытившиеся этим неблагодарным занятием внеземные существа.

Монах был высок и худ. Всегда носил длинное пальто с капюшоном цвета запекшейся крови и сандалии на босу ногу, за что и получил свое прозвище.   
Кожа на его лице напоминала мятый пергамент, а тело – хорошо сохранившуюся египетскую мумию, в которую кто-то вдул жизненную силу и энергию Моржеридского зверя.   
Он не ходил, а скользил как тень, оставляя после себя едва заметные следы из серой пыли, пахнущей нафталином.
Его небольшие невыразительные глаза светились в темноте как кошачьи.
Говорили, что монах ездит по ночам по Кройцбергу на роликовых коньках, гоняется за прохожими и ворует у них души. Прохожие этой потери вовсе не замечали. Что неудивительно, немцы давно перестали верить в существование души. 

Однажды вечером Генри сидел в кресле у себя дома и читал роман «Мастер Страшного Суда» Лео Перуца. Бормотал: Как он многословен, этот Перуц… Весь роман – разглагольствования и фантазии главного героя, этого амбивалентного ротмистра. И разгадка банальная. Галлюциноген. Неубедительно.
В этот момент в кресле напротив него вдруг из ничего появился человек. Это был монах, Генри тотчас узнал его, видел его, как и я, на улице.
– Генрих, – просипел монах, – ваша корректура не хороша. Вы исправляете чужие грамматические ошибки, но не замечаете, как рушится сама основа вашего бытия. Вы летите назад во времени и скоро окажетесь в бронзовом веке. Или… в голоцене. Ха-ха-ха.
Монах многозначительно поднял руки, согнул оба указательных пальца, затрубил и похоже изобразил мамонта.
– Будьте осторожны. Иначе вас затопчут.
Генри побледнел и задрожал. Он не понял смысл того, что сообщил ему монах. Какая такая «основа бытия». Чьего бытия? Мамонты?

После этого монах стал появляться в квартире Генри каждый вечер. Видимо, вошел во вкус.
Материализовавшись, он садился на стул или влезал с ногами в кресло и разглагольствовал.
– Взгляните, – монах указывал на пятна на обоях. – Это же карта ваших упущенных возможностей. Если я проведу по ней рукой, они превратятся в эпизоды вашей прошлой жизни. Еще не поздно начать жить заново. Хотите?
Генри ничего не хотел. Он хотел только одного, чтобы монах ушел. Но слабость не позволяла ему его прогнать. Он упорно молчал.
И монах часами мучил его своими шизоидными инвективами. 

Хуже того. Монах начал наводить в квартире Генри свой порядок.
Переставлял мебель.
Выкладывал на пол одежду из шкафа.
Снял люстры и повесил вместо них ботинки на шнурках.
Поставил кверху ногами проигрыватель и телевизор.
Вынул замок из входной двери.
Стекла на окнах покрасил в сиреневый цвет.
Генри ничего не мог поделать. Он как всегда был пассивен и слаб. У него болели мышцы и суставы и страшно чесалось за ушами.
В квартире Генри начали происходить странности: все часы пошли назад, а из радиоприемника доносились голоса давно умерших родственников Генри, которые просили передать им с оказией сахар и соль.
Книги на полках начали терять названия и авторов, их обложки стали похожи на серые кирпичи.
Каждый вечер мебель танцевала, а пространство комнат и коридора сжималось и разжималось как гармошка.
Многие предметы запели. Унитаз пел тенором, а батареи парового отопления – баритоном. Пели они арии из оперы Пуччини «Мадам Баттерфляй».
Ножки большого обеденного стола то и дело отбивали чечётку.
По потолку заползали мохнатые сороконожки и ужасные синие пауки.

– Вы ведь понимаете, – тихо говорил монах, поглаживая по интимным местам пыльную керамическую вазу в форме нагой женщины, – что жизнь – это набор случайностей и опечаток. Графоман-демиург наломал дров. А расплачиваться приходится вам, недотепам. Умора просто. Террарий а не планета. 

Генри чувствовал, как его индивидуальность размывается. Монах высасывал из него остатки его воли, его время, его рассудок, становясь всё более материальным и назойливым.
А Генри – потихоньку терял все, что можно было потерять. 

– Генрих, – прошелестел как-то монах, и в этом звуке послышался  скрежет зубов о железо. – Вы опять читали Перуца? И не скучно вам? Ведь он воображала и плут. Посмотрите на свои руки. Они почти прозрачны. Вы исчезаете, Генрих. Вы – лишь очередная ошибка в черновике Бога.
Генри промолчал. Его слабость была не только его проклятием, но и его броней. Он даже не пытался возражать, знал, что слова застрянут в горле. Что он поперхнется и раскашляется, а его незваный гость будет хохотать и звенеть перед его носом золотыми колокольчиками. 

В один из вечеров монах появился с таинственной старинной книгой в руках, переплетенной в кожу, похожую на человеческую.
– Откройте и читайте, – приказал он.
Генри открыл книгу. Страницы ее были пусты.
– Я ничего не вижу, – прошептал Генри.
– Это печально, – произнеся это, монах встал, при этом растянулся и достал головой до потолка. – Значит, вы – только пустота. Ведь все книги пишем мы сами. Авторы только помогают нам в этом. Или мешают. 

***********************************

Однажды монах протянул руку, чтобы коснуться лба Генри, и в этот момент Генри неожиданно для самого себя обрел силу. Пришло время его торжества. Он схватил давно лежащий на журнальном столике стеклянный шар с застывшей внутри метелью вокруг Кёльнского собора – и бешено швырнул его в монаха.
Шар пролетел сквозь одежду и тело его мучителя, как пушечное ядро сквозь дым. Монах хохотал, из его рта вылетали черные птицы, которые тут же начали клекотать и биться о стены комнаты.
– Глупый Генрих, – бурчал монах, приближая свое пергаментное лицо к бледному лицу Генри. – Неисправимый материалист. Меня нельзя убить предметом, пулей или снарядом. Я не солдат на поле боя. Я – твой страх и ужас, то, что ты так жадно ловишь между строк своих любимых книг.
В этот момент Генри наконец сделал то, что должен был сделать при первом же появлении монаха… представил себе, что монаха не существует, что он лишь плохая метафора в затянувшемся рассказе.
И монах исчез.
Но не совсем.
На ковре лежал стеклянный шар, а внутри него, среди искусственного снега, билась крошечная фигурка в красном, в отчаяньи прижимая ладони к стеклу. Генри поднял шар, вытер его носовым платком и положил на книжную полку. 
Сел на стул и уставился в стену. И так и сидел до утра, не в силах осознать случившееся. Не знал, радоваться ему или горевать.
Повторял про себя: Я сам его и вызвал. Я, я, я сам вызвал его. Я сам… идиот… 
В комнате пахло нафталином, а на столе все еще лежала та самая книга. Генри открыл её снова дрожащими руками.
На первой странице, в середине, было напечатано только одно слово.
Нет.
Генри покачал головой, вздохнул и захлопнул книгу…
Приготовил себе чашечку ароматного какао. Но пить не стал, потому что еще до того, как ее пригубить, забыл о ее существовании. Машинально поднял металлические жалюзи и посмотрел в окно.
И не сразу понял, что то, что он видел за окном, не было городом. Вместо Берлина простирался гигантский белый лист с напечатанным на нем текстом. Слова были трехмерными конструкциями, напоминающими дома и автомобили. Пробелы между строк были похожи на улицы, а пробелы между абзацами и главами – на площади. 
Это был его роман, который ему еще предстояло написать.
Генри положил перед собой на стол двойной лист бумаги, взял правой рукой свою любимую паркеровскую ручку и начал писать.

Сумерки как всегда застали его врасплох. Он заметил, что в комнате пахло старой бумагой, клеем, дешевым красным вином и чем-то сладковатым, как будто кто-то вскрыл вены в цветочном магазине.
Он вспомнил Рим: Купола, колонны, фонтаны, мрамор, пинии…
Здесь, в Берлине, всё было честнее – асфальт, бетон и тлен.