Зеркало вод

В Тамбовской земле, среди равнин, что полого сходят к горизонту, разбросаны озёра. Их много — почти три тысячи, но никто не считал их с любовью, и потому число это кажется страшным и безымянным. Сверху, если бы мог подняться человек на невиданную высоту, они показались бы ему осколками зеркал, рассыпанных неосторожной рукой по зелёному сукну полей. Но вглядитесь: каждое зеркало живёт своей жизнью, дышит, затягивается тиной и открывает глубину. И если долго смотреть в него, начинает казаться, что смотришь не на воду, а в самую душу этой скудной и щедрой земли.
На реке Вороне, в заповедных местах, лежит озеро Рамза. Местные зовут его Лебединым, но не потому, что лебеди там — гости, а потому, что сама вода здесь обрела лебяжью стать: тиха, бела от кувшинок, и в ней отражается такое высокое небо, какого не увидишь над человеческим жильём. Озеро мелко — летом едва по пояс, — но мель эта обманчива: под тонким слоем воды тянется чёрный ил, топкий, как время. И когда ступаешь на дно, нога уходит в него медленно, словно проваливаясь в забытое. Вокруг — тростник, рогоз, и жёлтые кубышки, тяжёлые, как маленькие солнца, застыли на поверхности. По утрам, когда туман ещё не отпустил берега, слышен странный звук: то ли вздох, то ли шелест. Это вода разговаривает сама с собой. Она проточная, соединяется с рекой узкими протоками, и в этих протоках, как в горле, застревает время. Здесь останавливаются лебеди на пути к неведомым морям, и стоят так долго, что кажется — они родились из этого зеркала и никогда его не покинут.
Но Рамза — только начало.
Чуть ниже по течению, за изгибом леса, лежит озеро Ильмень. Оно шире, правильнее формой, словно кто-то вычертил его циркулем по карте, но забыл стереть. Вода в нём тёмная, смутная, и берега низкие, заболоченные. Здесь тишина иная — не торжественная, как на Рамзе, а глухая, глухая до звона. Если приложить ухо к земле, можно услышать, как под ней что-то дышит: то ли древний ил, то ли сам сапропель — чёрная грязь, что копилась века. Её вычерпывают и везут на поля, как странное лекарство для оскудевшей земли. И в этом есть что-то жуткое: люди берут у озера его тьму, чтобы кормить ею хлеба. А дальше — Кипец. Семидесятигектарное, мелкое, заросшее. О нём не расскажешь много, потому что оно не любит свидетелей. Оно просто лежит в пойме, и над ним, как свечи, горят стволы белых ив. И в каждой такой свече — отражение того же неба, того же зеркала.
Так начинается эта водяная повесть.

Совсем иная — иная до жути — вода близ Тамбова. В десяти верстах от города, среди леса, лежит озеро Святовское. Оно круглое, как глаз, как окно, как та зрачок земли, которым земля всматривается в небо. И глубина его — сорок пять метров. Сорок пять! — для этих равнин, где все озёра не глубже роста человеческого, это бездна. Это провал. Это намёк на то, что внизу, под слоем воды и ила, есть что-то, что не хочет, чтобы его тревожили. Вода там холодна всегда, даже в самый знойный июль. Она тёмная, почти чёрная, и в ней не отражаются облака — она их проглатывает. Когда стоишь на берегу и смотришь вниз, сначала видишь свои собственные ноги, потом — зелёное марево глубины, а потом — ничего. Только холод, идущий изнутри.
И живёт среди народа легенда. Говорят, что на этом месте когда-то стояла деревня, и была в ней церковь с золотыми куполами. А потом земля разверзлась, вода хлынула, и всё ушло на дно. И по сей день, говорят, в ясную погоду, когда ветер не рябит поверхность, можно разглядеть на глубине тот самый блеск — не то песок, не то солнечный зайчик, не то крест. Люди подолгу стоят, щурятся, но никто ещё не сказал точно: видел или почудилось.
Озеро не любит лжи. Я сам однажды пришёл к нему вечером. Солнце уже село, но небо ещё держалось в воде, и озеро было похоже на огромный, провалившийся в землю кусок вечернего неба. Вокруг — лес, дубы старые, корявые, и в их ветвях — ночь, ещё не спустившаяся, но уже нетерпеливо перебирающая чёрные свои одежды. Я сел на берег, положил руки на колени и стал смотреть. Тишина стояла такая, что слышно было, как вода дышит. Она не плескалась, нет, — она просто поднималась и опускалась, как грудь спящего зверя. И вдруг мне почудилось, что в глубине что-то шевельнулось. Не рыба, не коряга — что-то большое, смутное, не знающее, что оно там лежит уже сотни лет. Мне стало страшно. Не той трусливой жутью, от которой бегут, а той, что приковывает к месту и заставляет смотреть, смотреть, пока глаза не начнут слезиться. Я вспомнил церковь, золотые купола, людей, которые, может быть, и сейчас сидят там, на дне, под слоем чёрной воды, и тоже смотрят вверх — на нас, живых, и ждут. Чего? Не знаю.
Вода качнулась, и в ней, как в зеркале, отразилась луна — только что взошедшая, красная, больная. И в том отражении было что-то древнее, ветхозаветное. Я ушёл. Но озеро пошло за мной — не водой, а памятью. И теперь, когда я смотрю в любой другой водоём, в любую лужу, в любой стакан воды на столе, мне чудится та чёрная глубина, тот провал, та бездна, что ждёт где-то совсем рядом, под тонкой плёнкой привычного мира.

Но есть среди тамбовских вод одно, о котором нельзя рассказать, как о других. Оно не хочет быть. Оно то исчезает, то появляется вновь, и в этом его суть, его страшная и прекрасная природа. Это озеро Чистое — у села Тулиновка, в пятнадцати верстах от города. Зовут его Чистым, но вода в нём не чище и не мутнее прочей, а имя это — насмешка или молитва. Возникло оно в четырнадцатом году прошлого века, когда на месте затопленного леса вдруг набралась вода. Деревья стояли в ней долго — годами, и их мёртвые стволы торчали из зеркала, как пальцы утопленника. Было в том зрелище что-то античное, не наш, не здешний ужас.
А потом, в тридцать девятом, озеро пропало. Ушло в землю, как будто его и не было. Вместо воды осталась голая впадина, и в ней — почерневшие корни, гнилые пни, да редкая трава. Люди вздохнули свободнее: кончилась колдовская вода. Но через год, через год! — озеро вернулось. Никто не видел, как оно возвращалось. Просто однажды утром пошли к ложбине, а там — вода, и деревья снова стоят в ней, и рыба плещется, и всё как прежде. Словно и не уходило.
С тех пор оно то уходит, то приходит. Не спрашивая ни погоды, ни людей. И когда уходит — на дне остаётся чёрная, гнилая жижа, и среди неё — редкие, какие-то не наши растения: росянка, плотоядная, с липкими своими пальцами, вахта трёхлистная, клюква, которой в здешних краях отродясь не бывало. Будто озеро, уходя, приносит откуда-то из преисподней семена чужой жизни. Я видел его в год, когда оно было. Стоял на берегу и думал: а что, если все озёра такие? Если каждое из них только кажется постоянным, а на самом деле дышит, движется, выбирает — быть ему сегодня или нет? И зеркало вод — не зеркало вовсе, а окно в тот мир, где нет нашей меры, где время течёт вспять и вода помнит то, что нам и не снилось.
Лебеди над Рамзой кружат, и тень их падает в глубину Святовского, и озеро-призрак то исчезает, то появляется, как знак. А мы стоим на берегу и смотрим в воду. И вода смотрит на нас. И нет между нами разницы: я ли смотрю в озеро, или озеро — в мою душу, такую же мелкую на вид и такую же бездонную, если долго в неё всматриваться.

Вернёмся к началу. К тем трём тысячам озёр, что лежат на тамбовской земле. Многие из них — лишь старицы, изогнутые, как подкова, забытые рекой, которая ушла в сторону. В них вода стоячая, тёплая, и по краям — густой тростник, и в тростнике — утиные выводки. Такие озёра уютные, домашние, в них хочется войти по колено и стоять, чувствуя, как ил засасывает ступни. Но и в них есть свой холодок: они — память о реке, о том русле, по которому когда-то неслась вода, не зная преград. Озеро Княжево, Крутое, Тёплое, Ореховое — всё это имена-обереги, имена-вздохи. В них нет легенд, как в Святовском, нет призрачности Чистого. Но в них есть то, что, может быть, важнее: тихая, незаметная вечность. Они не исчезают, не проваливаются, не пугают глубиной. Они просто есть. И в этом «просто» — вся мудрость здешних мест. Однако и их касается рука человека. Озёра мелеют, зарастают, гибнут. Люди берут из них воду, ил, рыбу, а взамен оставляют мусор и равнодушие. Воронинский заповедник, что охраняет Рамзу и Ильмень, — это островок, где ещё помнят: вода не терпит суеты. Но за его границами зеркала мутнеют.
И когда последнее озеро станет болотом, когда уйдёт последний лебедь и замолкнет последняя глубина, — что тогда останется от этой земли? Только имя, только название на карте, да тоска по воде, которая отражала небо. Поэтому я и пишу эти строки. Не для того, чтобы испугать, а чтобы напомнить: посмотрите в воду. Посмотрите, пока она ещё есть. В каждом озере — будь то мелкая старица или бездонный провал — живёт тот же таинственный свет, что и в глазах у человека. А может быть, и сам человек — всего лишь озеро, в котором отражается Бог.