Тайны щучьего зуба Гл 17. Чохрынь-ойка

Глава 17.Чохрынь-ойка

Шел и представлял, что только заброшу удочку, и тут же произойдет поклевка, подсеку, и почувствую мощь сопротивляющейся рыбы, схватившей наживку. Это чувство знакомо многим рыбакам. И вот я, «сделав мысленную подсечку», споткнулся и растянулся на мху. Потянул запястье на правой руке, спасшее мою челюсть от выглядывающего из-под земли корневища. До нее, пять сантиметров не больше.

Да, нужно с облаков, как говорится, вернуться на землю, предостерег себя.
А впереди пень стоит с половину меня ростом. Трухлявый, с осыпавшийся корой. Поклонился перед ним, как перед человеком, зачем(?), для настроения, и пошел дальше. А в подсознании, такое ощущение, что он мне подмигнул. Кто подмигнул-то? Пень? Остановился, встряхнул головой, сделал глубокий вдох, и тут же подумалось о Столете, не угостил ли он меня каким-то своим наркотическим снадобьем. Ну, а как? Пню кланяюсь, а он мне подмигивает. Вроде трезв я.

Смех смехом, а боковым зрением вижу, что справа от меня стоит старый худощавый человек, в накидке серой, свисающей с его плеч до пола. Лицо его, осунувшееся морщинами, борода седая, не очень длинная, на голове его соломенная шапка. Смотрит на меня, улыбается.

«Спасибо, тебе деда», – говорю ему про себя. В ответ он кивает головой, а за ним стоит еловый пень с ветками, которого я сразу и не приметил. Его образ, если на него издалека смотреть и без яркого освещения, тоже человеческий, старого-старого деда, сидевшего на корточках и опирающегося на клюку.

И все это, не что иное, как очередная галлюцинация, которой позволяю играть с собою в прятки. Что же ты, Столет, мне подмешал в чай, а? Так-так, стоп, Ваня, хватит витать в облаках, возвращайся на землю.

Ухватив удочку, кулек со снастями, пошел к реке. У ее берега развилка, налево и направо, главное, когда буду собираться идти домой, ее не пропустить. Повернул направо, к тому кусту, под которым у Петровича таймень сорвался. В кульке и черви, и жучки, и хрущи, что хочешь, то и выбирай.

Конечно хруща. К плоской мормышке-ромбику, прикрепляю сверху «двойник» – крючок с двумя жалами, насаживаю на него личинку майского жука,  аккуратненько ее кладу на поверхность воды и, играю ей, не давая слабины в леске. Маленькие речные заворотки воды играют с нею, то кидая ее со стороны в сторону, то раскручивают, как юлу.

Вода всплеснулась, почувствовал легкий рывок и – «двойник» пустой. Представляете? Работа хариуса или окунька, а может и чебака. Подарок неплохой для них сделал.
И что(?) – нервозно покусываю губу. Ну! Ну-ну, гну. Так, хватит издеваться над собой, нужно или одеть на крючок следующую последнюю личинку, либо убрать двойник и на мормышку насадить червя. Ну?

Лень переборола, надеваю хруща, опускаю его в реку, и… Та же ситуация: всплеск, наживка ушла на дно, подсекаю удочку, и чувствую, резкое сопротивление. И, достаточно серьезное. Напрягаю мышцы в руке, спине, тащу удочку, согнувшуюся в дугу, на себя.

Победа, в траве бьется хариус, с полкило. Бедная рыбешка, поймалась на крючок животом, вот и показалось в начале, что зацепилась рыбина с пуд весом. Шучу.
Бабочку пожалел. Аккуратненько вытащил ее из кулька, чтобы не повредить ее светло-бело-зеленые крылышки, и посадил на свое плечо, наблюдая за ней искоса.
Место на мормышке занял червь. Опускаю его в воду, начинаю им играть, и тут же удар, хороший окушок подцепился, с ладошку. За ним, на остатки от червя еще два горбача поймались, по размеру, оба чуть больше первого.

Второй червяк, как в руки мне попал, сам разделился на несколько частей. Пришлось насадить их на крючок поочередно, как мотылей, на подвес. Их сразу же расхватала мелочевка, а жучками закусила.

Больше наживки нет. Хотя, вспомнилось, как хариуса в своей юности ловил на желтые листочки ольхи. Может повторить? И не зря. Хариус обманулся, за ним – второй, третий. Небольшие, но и не маленькие. Их к окуням бросил, в небольшую ямку в земле, как в ведерко.

Четвертый хариус упал рядом с ней, и тут же забился в плотную траву. Чтобы его не потерять, нужно достать оттуда и переложить ко всем пойманным рыбам. Держа в одной руке удочку, нагнулся и начал правой рукой искать его в зарослях. Провел ладонь вправо, где услышал шуршание, и в ладонь уткнулось что-то шершавое и мокро-слизкое – оленья морда…

О-о, это, скорее всего, те четверо оленей, с которыми пришел к нам Столет, за мной увязались, рыбачить. Оттолкнул его морду от себя, и продолжаю рукой прощупывать то место в зарослях, куда упал хариус. Олешка помогает мне. Поднял голову, а изо рта его выглядывает хвост рыбий. С хрустом его жует. Вот так дела.
Двое других оленей, поедают ту рыбу, что лежала в ямке – окуней, хариусов. Попытался с ними в борьбу вступить за улов, да не тут-то было. Поскользнулся и присел рядом с ними.

Один из них, своим шершавейшим язычищем слизывает с моего затылка пот, а, похоже, и кожу. Пытаюсь его оттолкнуть от себя, бодается. Для него это игра, для меня испуг, какая-то неприязнь даже.

Да и сами подумайте, кто знает, какими характерами обладают олени? Не знаете? Я тоже. Хотя на Ямале, когда в тундре по зимнику ездил, встречался со стадами этих животных не раз. Часами приходилось ждать, чтобы дорогу освободили. Идут себе, опустив головы, копошатся мордами в разрыхленном ногами снегу, ища свой корм – ягель.

И что? Вся рыба, пойманная мною, попала на корм оленям. С досады, бросил рыбалку, пошел жаловаться на этих рогатых бандитов, к их хозяину деду Столету. И не просто шел, а подпрыгивал от сильных подталкиваний в спину, в зад, в бедра молодым, навязчивым игруном – олешкой. Друга нашел.

А его товарищи впереди меня сгрудились, перекрыв тропку. Обхожу их, вышел тропку, шаг прибавил. Пока игрун не догнал меня, на всякий случай ищу свои ориентиры – березку, согнутую в три погибели, муравейник с кепкой, кустарник-барыню. Что-то нет их. Туда ли иду?

А вот и эта сосенка раздвоенная. Стоп, это не она, в этой не две, а три сосны из одного корневища растут. Видно, поторопился, когда шел на реку, два ствола посчитал, а третьего и не заметил. Невнимательный.

Дальше тропка вниз бежит, олешки сбоку идут, сопровождают, так сказать. Но, погоди, Ванюшка, ты, возвращаясь с речки к дому должен идти не вниз, а вверх, и не три сосны должны были расти из одного корня, а две. Да, да. Осматриваюсь. И мох здесь не ягель, а сфагнум – зеленый. Хм!

Да и деревья здесь, великаны, двух Иванов надо, чтобы обхватить каждое, а, то и трех. А когда шел к реке, таких толстых деревьев, вроде, и не встречал.
А вон, ничего себе, какое огромное дерево стоит, супер великан. Рот разинув, разглядываю его. В диаметре оно в три, нет, в четыре обхвата моих, не меньше. А кора, какая у него толстенная, и свежесть от него идет, такая приятная, зовущая к себе.

Олени окружили его, что-то кушают под ним, а молодой олешка-забияка, что-то вылизывает на стволе дерева в месте, залитом смолой, темно-коричневого цвета. Солнечный луч, пробивающийся через кроны деревьев, играет по ее перламутру с красно-оранжевыми оттенками, а в одном, даже, зеленоватым. Видно это свежий сток живицы. И не ошибся, пальцы приклеились к нему, смола еще не успела подсохнуть.
«Забияка», тут же рядом, упершись ногами в ствол дерева, слизывает смолу в том месте, прилипли к которому мои пальцы. Язык у него шершавый, как дранка. Через минуту, он, словно опьянев, отбежав от дерева, стал вытанцовывать, привставая то на задние, то на передние ноги, лягаясь ими от души во все стороны.

Чтобы меня не задел, зашел за ствол дерева. Поднимаю голову, смотрю в его вершину, чтобы распознать, какое оно – ель, сосна, верба. Оказывается, кедр. Огромный богатырь, ростом с пятиэтажное здание.

В некоторых местах по своему стоку, живица создала прекрасные узоры, плавно обтекая струями смолы, выпяченные выступы коры, обломки суков. Некоторые из них похожи на рукояти ножей.

Дотронулся до одного из них, присвистнул от удивления, кончик его железный. В стороне повыше, торчит рукоять сабли или меча. Неужели? На клинке хорошо просматривается темная линия центральной выемки-полосы, рукоять круглая, длиною десять-двенадцать сантиметров. Хорошо освещает ее солнечный луч. Он, словно, мой экскурсовод.

Олешка, поднявшись в мой рост, лизнул рукоять, привлекая мое внимание к этому историческому оружие, воткнутому в дерево несколько веков назад.

А слева, на две головы выше от сабли, торчит нож. Его рукоятку смола не обтекла, скорее всего, из-за большой длины его клинка. Хотел потрогать его, да не решился, в некоторых местах ржа обсыпалась, оставив дыры в железе. Сколько же торчит он здесь?

– Э-э-ей, Ванька-то! – Окликнул меня кто-то.

Оглянулся в ту сторону, откуда голос услышал, а там Столет с Петровичем стоят, смотрят на меня, улыбаются и головами качают. Приятная встреча!

– 2 –

– Чохрынь-ойка, – в голосе Столета, произносившего несколько раз эти слова, слышался переуклад их на разные тона, от радостного, до плаксивого, молящего, просящего о помощи. –  Чохрынь-ойка, – с низким поклоном говорит он, – прошу, помоги, вернуться моим вели (оленям). Пасты вой (волки) угнали их. Помоги мне Чохрынь-ойка…

Мы с Виктором наблюдали издалека за стоящим на коленях перед великаном кедром Столете. Смотря на эту картину, я невольно почувствовал себя не в лесу, а в театре, на сцене которого установлены элементы леса, артист в роли старого охотника ханты. Его слова звучали то слишком быстро, не давая возможности их расслышать, то распевались на незнакомом мне языке.

Несколько лет назад, мне удалось увидеть почти такое же представление в нашем югорском музейно-туристическом комплексе «Ворота в Югру», раскинувшемся на берегу реки Эс. Но там все происходило на открытой театральной сцене, для приглашенных на экскурсию зрителей. А здесь, все по-настоящему, в первобытном лесе, под великаном кедром, истыканном ножами.

И еще, что не столько удивило, сколько испугало, создается впечатление, что  нахожусь в вакууме.

Точно,  в вакууме. Он, как кисейный воздух, обволок меня – лицо, губы, нос, ладони. Я, раскрывая ладонь, ощущаю легкую вязкость воздуха, осязаемого как тонкое пуховое покрывало.

Да и Столет уже не один. Перед ним тот самый, который я недавно видел, трухлявый пень. Обсыпалась с него труха и, оказывается, это вовсе не пень, а человек. Он в накидке, то ли из коры древесной, то ли из шкуры лосиной или оленьей? Трудно разобрать. Борода, закрывает все его лицо. Скрещенными руками опираются на посох – корягу. 

Столет показывает ойке, тому старику, на нас рукою, что-то говоря.

В этот момент я почувствовал, силу, поднимающую и притягивающую меня в этом плотной массе воздушного куля, к кедру-великану.

В глазах мутно. Нет, не правильно сказал. Все, что я видел, начало меняться, течь, завихрятся в виде двигающихся линий, то растягивающихся как смола, то сплетающихся между собой и, возвращающихся на свои места, образовывая четкие формы предметов леса, Столета, пня, кору дерева.

В вакууме, котором нахожусь, трудно понять, что на самом деле со мною происходит.

– 3 –

…Свежий воздух окатил мое лицо, вошел в мозг. Открываю глаза, передо мною мшаный бугорок. На его зеленой перине сидит большая светло-коричневая стрекоза. Ее голова, сделав полукруг, открыла свой рот и передними лапками, очищает его черные челюсти. Даже послышался от нее звук, в виде слов: «Береги, береги, береги». И – вспорхнув своими прозрачными крылышками, на несколько секунд задержавшись передо мной, повторив это слово, улетела.

Я смотрел на то место, где только что сидела стрекоза, и не мог поверить красоте, лежащего на ней, каштанового камушка с переливающимися на нем желтовато-розоватыми оттенками линий. Моя рука сама потянулась к нему, и взяла. Он небольшой, с лесной орех – фундук, и прохладный.  Зажав его в ладони, пальцы тянутся к зеленой простынке мха, и нащупал ими тонкую веточку.

Она на моих глазах, ожила как змейка, и, проткнув насквозь камушек, скрепила свои оба кончика, образовавшись в одну целую петлю, оказавшуюся без единого узелка. И – исчезла с моей ладони. Куда? И тут же ощутил ее, на своей  шее.

Шершавый язык олешки, лизнувший мое лицо, привел меня в сознание. Смотрю, у кедра-великана, к нему лицами сидят Столет с Петровичем. Обернулись, поднялись и идут ко мне.

Я так и остался сидеть во мху. Трогаю на груди свой крестик, он один. Ищу рукой вторую ниточку с тем камушком, который был только что надет на шею, нет его. Как так?

Столет подает руку, помогая мне встать. Она легкая, как перышко, его глаза, темно-коричневые как чага искрятся в солнечном луче. Прижав рукой бородку, тихо-тихо прошептал: «Береги», – и обвел рукой лес.

– Ваня, – хлопает меня по плечу Петрович, – видел его?

Я кивнул.

– Молодец, – и похлопал меня по плечу.