Декаданс

               Больше всего на свете она любила краски и звуки.
               Её завораживало звяканье серебряной ложечки в хрустальном стакане…  Если она, пребывая на небесах, прочитает то, что я пишу сейчас, обязательно сморщится: «звяканье» – слишком обыденное слово для такого божественного звука. Но я другого не знаю, а она знала – потому и стала поэтом.
               Впрочем, стихов её никто никогда не слышал и не читал. Просто она откладывала в сторону все дела, которые задавала себе на день, садилась над школьной тетрадкой в клетку с отлинеенными красным полями и начинала думать стихи. Стихи не помещались в строчки, мешали поля… Тогда она закрывала тетрадку и продолжала думать…
               «Какой же это поэт? — скажете вы. — Если никто не читал её стихов…» И услышите в ответ: «Так бывает…»

               Она всегда была не причёсана. Когда-то шикарные рыжие кудри давно поседели и болтались по плечам, выскальзывая из-под любых заколок и аптекарских резинок, которыми она пыталась укротить непокорные волосы, когда они уж очень досаждали. Одевалась она в «то, что послал бог», а посылал он немного, часто с чужого плеча… Были ли это застиранные рубашки любовников, когда-то навещавших её, или юбки и платья, из которых выросли внучки, переданные в щель двери сердобольной соседкой (полностью хозяйка квартиры никогда и никому дверь не открывала, как, впрочем, и сердце), она не обращала внимания, твёрдо веруя, что «не по одёжке встречают»…

               Стоя возле единственного в квартире старого и мутного зеркала, она видела в нём брюнетку с печальными пепельными глазами, тонким носом с горбинкой, длинной шеей и острыми ключицами, которые открывает отороченное белым атласом глубокое декольте синего шёлкового платья. Такой она была для себя, а мнение других её интересовало мало.
               Впрочем, и этих «других», позволяющих себе иметь о ней какое-то мнение, было ничтожно мало. Разве что старый, рыжий кот Амадей, который так замечательно мурчал, что за одно это ему позволялось всё. Да худой, белобрысый сосед Степан с такими длинными и тонкими руками и ногами, словно объявился из детской считалки: «палка, палка, огуречик – вот и вышел человечек». Степан был официальным хозяином кота Адьки… Кот, не заморачиваясь, откликался на оба имени, и прекрасно проводил время, нежась на подоконниках, то у хозяина, то у той, которую сам признал хозяйкой.

               Что ещё? Наверное, раз уж мелькнуло это слово, надо рассказать о её любовниках.
               Здесь надо оговориться: любовниками она называла тех, кого любила сама. И не имело значения, ограничивались ли отношения платоническим поцелуем в щёчку или несли в себе что-то большее… Пожалуй, она была уже в том возрасте, когда о «большем» вспоминается с трудом, но кто знает… Кто знает, что таили её мысли…

               Однажды Степан, крепко наказанный матерью за то, что таскал за косички одноклассницу, спросил:
               — Тёть, почему, когда любишь кого-то, тебя обязательно эксплуатируют?
               — Когда любишь – даришь себя, — непонятно ответила она, сдвинув очки на лоб и отрываясь от тетрадки.
               — Не хочу я никому себя дарить, — обиделся Стёпка, — я же не книжка.
               — Книжка, — не согласилась она, — может, даже очень интересная, только пока ты ещё сам не прочитал её.
               (Отметим: это были те времена, когда, несмотря на скудный ассортимент, витрины книжных магазинов ещё украшал плакат: «Книга – лучший подарок»)

               — А когда прочитаю, эксплуатировать не будут? — насупился Стёпка.
               — Как повезёт, — пробормотала хозяйка, возвращаясь к своей тетрадке.

               Степан решил, что больше никогда не будет разговаривать с этой совершенно невыносимой (права мама!) тёткой о любви, схватил под мышку Адика и гордо ушёл домой. Кажется, она этого не заметила…
               Она вообще замечала далеко не всё. Только то, что хотела.

               На то, что обиженная парочка вернулась, она обратила внимание лишь когда возлежащий на подоконнике Амадей поднял уши и насторожился: за окном отчаянно, с переливом и воркованием, стрекотали сороки.
               — Всем движет страсть, — назидательно сообщила она Степану, поставив перед ним тонкую фарфоровую чашку с дымящимся чаем. — И котами, и сороками, и людьми…

               — Тёть, — поколебался Стёпка (он никак не мог решить, говорить этой странной особе «вы» или «ты»), — у тебя была страсть?
               — А как же, — выпятив нижнюю губу, она подула на падающую на глаза чёлку и переливчато, словно птица, засмеялась. — Его звали Рамон, он приходил сюда и писал мой портрет. В тёмно-синем, почти чёрном платье я возлежала на зелёном диване с подушками, на пол спускался шёлковый палантин с перьями, одна рука, словно крыло опущена вниз, другая, закинутая за подушку, сжимает жёлтую тетрадку. Вот так…
               Она мгновенно прилегла на старый диван в цветочек, на котором сидела, поднялась и потрясла перед носом Степана своей тетрадкой.
               — Или там была другая тетрадка, не помню, — она отбросила тетрадку в сторону и опять засмеялась. — Вот диван – тот… Или нет? Мне кажется, это неважно. А ты как думаешь?
               Стёпка глотнул горячий чай и закашлялся, поперхнувшись…

               — Натану тоже не нравился этот диван, — согласно кивнула она. — Он накидывал на меня яркую жёлтую шаль, усаживал на банкетку, которая сейчас в прихожей…
               — Поэтому коту на неё можно садиться, а мне нет? — встрял Стёпка.
               — Нет, просто она такая дряхлая, что под тобой развалится, а я люблю старые вещи, — на минуту оторвалась от рассказа хозяйка квартиры и тут же продолжила. — Натан терпеть не мог закрытые платья, поэтому заставил сделать глубокое декольте. И под ноги поставил скамеечку, говорил, чтобы повторить цвет шали…
               Она насмешливо улыбнулась, в глазах заиграли огоньки:
               — Думаю, он просто хотел приподнять мои колени, чтобы увидеть ноги… А ещё он говорил, что мне идут голубые шапки гортензий…

               Степан допил чай, лизнул опустевшее блюдечко, в которое она положила фирменное варенье из крыжовника и грустно сказал:
               — Это не про страсть. 
               — Глупый, — обиделась она. — Они видели меня такой, какой писали на своих полотнах. Только это и имеет значение. А остальное…
               Она так выразительно пожала плечами, что выглядывающие из-под расстёгнутой мужской рубашки, острые ключицы на секунду преобразили её из старухи в утончённую, молодую и желанную женщину.
               — Не хочешь слушать, забирай своего Амадея и уходи, тоже мне, Моцарт нашёлся, — сердито фыркнула она.

               Кот понял, что разговор о нём, потянулся и поудобнее разлёгся на нагретом солнцем подоконнике, всем своим видом показывая, что уходить никуда не намерен.
               По правде говоря, Степану тоже не хотелось уходить. Он поёрзал на стуле и примирительно буркнул:
               — Какая разница, какой они тебя видели? Ты же от этого не менялась.
               — Менялась, Стёпушка.
               Она провела рукой по отросшему колючему «ёжику» на голове Степана, мальчик самолюбиво дёрнулся, но смирился…
               — Самое удивительное в человеке – это способность меняться, оставаясь самим собой. Трудно даже представить, сколько самых разных людей живёт в каждом из нас… А художник – более, чем кто другой, способен уловить эту разность в одном человеке.

               Увидела Стёпкины растерянные глаза и засмеялась своим переливчатым смехом:
               — Потом поймёшь…
               Помолчав, продолжила:
               — Жизнь часто путает прошлое с настоящим, настоящее с будущим, поди разбери: что было, что ещё только будет… Кроме великих этих, мальчишечка ко мне забегал, вроде тебя. Ну, может, чуть постарше… Андрейка. Всё просил, чтобы я мушку на щёку наклеила, да про среду обитания спрашивал, а я ему – у меня одна среда обитания: ни прошлого, ни будущего нет, только страсть да любовь. Он слушал, кивал, рисовал в альбомчике синие ирисы, женщину в синем платье с павлином в руках, вокруг что-то жёлтое, абрикосовое… Краски вроде и другие, а те же… Как думаешь, Стёпушка, может, это и есть цвета страсти?
               Она захохотала как молодая…
               «Ведьма», — подумал Стёпка.
               Легко прочитав его мысли, старуха лукаво сощурилась и погрозила пальцем.


               Прошло много лет. Степан, нашедший и не так давно потерявший свою женщину в синем, прогуливался по парку в ожидании окончания тренировки внуков. Видел он уже плоховато, по сторонам старался не смотреть, но возле плаката, приглашающего на выставку известного художника, остановился. Удивившись самому себе, покачал головой, сделал несколько шагов вперёд, потом зачем-то вернулся…
               Нет, фамилия художника ему ни о чём не говорила, да Степан и не был большим знатоком искусства. Его любовью на всю жизнь, кроме женщины в синем, стало море, за ними обоими и тосковал… Тем не менее…
               Степан поймал себя на том, что не в состоянии оторвать глаза от женщины в чёрном платье, сидящей в простом соломенном кресле. Казалось, чёрный фон поглощал её, и не мог поглотить… Солома светилась золотом, бледное женское лицо поражало правильными чертами, круглый гофрированный воротник из накрахмаленной ткани плотно охватывал шею, а чёрная маска в руке модели намекала, что в следующий раз, когда она покажет лицо, оно может оказаться другим…  Степан вспомнил давно умершую старуху-соседку и радостно подумал: «Вернулась ведьма!»

Иллюстрация: Художник А.Ремнёв "Декаданс".