правила рубки часть 1

          
           Отстрелявшись с вышки по кабану, первым выстрелом пробив лопатку, вторым — попав в точку за ухом, тучный, низкорослый, приодетый по особому случаю в пятнистый походный бомбер и оттого — как втихую едко и верно заметил егерь —  похожий на закамуфлированную пивную кегу полковник полиции Павлов насилу спустился по отвесной, грубо-накрепко сколоченной лестнице, неуклюже втыкая подошвы охотничьих берцев на запорошенные скользкие проступи. Затем он не спеша, вразвалочку, направился в сторону площадки с прикормкой, где возле опрокинутого корыта, на рассыпавшихся по снегу пшеничных сухарях и янтарно-солнечных початках кукурузы дергался в агонии вепрь. Павлов на ходу скинул с плеча ремень рюкзака: достал, расчехлил туристский топор и взялся за проповедь о важности разделки туши на месте отстрела, увещевая монолог назиданием «не по ребрам надо рубить, а по кабаньему хребту», на что угрюмый, все повидавший за полвека службы егерь Илья Захарович презрительно кривил беззубый рот, идя чуть поодаль да проклиная новоявленных охотников-ловкачей, превративших угодья в стрелковый полигон. Добравшись до площадки, полковник присел над добычей, торцом стального топорища задрал губные складки затихшего зверя, из-под которых проглядывали небольшие нижние клыки: смотри-ка, Захарыч, подсвинок что ли... нет, пожалуй, двухлеточка...  но точно не прокис еще... так что мариновать неделю не придется — зычно радуясь, едва не причмокивая загурманил охотник.
           Захарыч помог оттащить кабана до помоста. Подле чернела щербатая, закованная в металлические обручи, колода для разруба. Вздернули тушу на лебедочный крюк. Павлов приступил к делу, неожиданно явив сноровку матерого обвальщика, орудуя топориком и ножом на зависть базарному мяснику. Часа не прошло, как все было кончено. Егерь пошагал к подлеску — там, в сосновой опушке, в кофрах спрятанного квадроцикла лежали ящики для перевозки мяса. Понуро бредя по целине, растворяясь в меланхоличных, свинцовых ноябрьских сумерках, он поминал прошлое, времена, когда охота вмиг срывала с гостившего горожанина галстук и на пару дней заворачивала цивилизованного зверолова в шкуру первобытного, реликтового инстинкта. Захарычу грезились шустрые лисы на просеках; злые, моросящие утренние зори, утиная тяга и сухое, трескучее кряканье широконосок над шалашом; ему слышался захлебывающийся от азарта лай спаниеля, положившего на крыло выводок глухарей, да дикие вопли загонщиков на волчьих облавах; бывалому старому егерю мерещились бесконечные петли медвежьих следов, распутав которые, ошалевший от адреналина охотник занимал убойное место за логовищем лесного барина...
           Всласть напотрошившемуся полковнику полиции Павлову чудились смазанные чесночным маслом, отдающие дымком гренки из чиабатты с паштетом под брусничным соусом... золотистые кусочки печени с лучком и бокал тягучего, терпкого, вязнущего на языке рубинового порто... пряные кабаньи ребрышки... котлетки... крученое с перцем и базиликом сало на махоньком ломтике ржаного хлеба... и прилипающая к губам обледеневшая стопка...



           В детстве она заслушивалась радиоспектаклями по детективам Кристи, сидя в импровизированной театральной ложе между облупленным кухонным подоконником и давно отжившим свой морозильный век, в самый драматичный миг жутко вздрагивающим холодильником. Лузгая из расписной деревянной плошки каленые, щедро посоленные уличной торговой белые семечки, в одной из передач о британских писательницах она вдруг услышала историю о том, что все изощренные, сюжетно-немыслимые убийства Агата выдумала за опостылевшим до сблеву мытьем тарелок. Двадцать лет спустя байка про девиации в романах именитого классика, вернее — поросший мхом радиоэфир об их посудомоечных предпосылках, невольно пришел на ум капитану полиции Павловой, когда отчим принялся разгружать на кухне ящик с темно-розовой, ловко порубленной хищной плотью. При этом ранее полковник ничтоже сумняшеся, как змея — полинявший выползок, сбросил в прихожей камуфляж, контейнеры с бурыми подтеками, чехлы, берцы и куски изгвазданного брезента, по-мужицки немудрено полагая, что ради двух пудов дармовой дичи падчерица почтет за радость провести свой выходной возле раковины.
           Длинная стрелка сделала круг.
           Провожая отчима, Павлова дерганой, смахивающей на судорогу улыбкой ответила на прощальное «через неделю скрадом на лося схожу». Закрыла дверь. Чертыхаясь в голос, пробралась на кухню сквозь охотничью баррикаду в прихожей. Взбешенная нежданными мороками, присела за массивный круглый стол — на роскошной мраморной столешнице, в плену лотков и банок с разобранным на части кабаном, уже битый час безбожно расточал свой аромат пригубленный бокал «Биченто», выдыхаясь от кухонной жары, бесследно испаряя в потолок ноты вековых ирпинийских виноградников.
           Павлова выплеснула в раковину заигравшееся с кислородом вино и достала из шкафчика чистый бокал. Воткнула в кулер глянцево-черную бутылку с золотой, вьющейся вокруг червленого полумесяца лозой на этикетке. Обвела глазами заставленный потрохами стол и неприлично, жирно выругалась...

           Ее взгляды на жизнь, если называть жизнью то, чем занимались окружающие, сложились довольно причудливым образом: врожденная дислексия сдвинула точку обзора и, не имея возможности нарисовать картину мира с зашифрованного книжного листа, она, словно экзистенциальный синестет, или подобно слепому, вынужденному нащупывать реальность аномально острым слухом, заместила размытые буквы отточенным, минуциозным навыком наблюдателя. Год за годом разглядывая людей, следя за ними как за приматами в контактном зоопарке, она таки наловчилась вычислять подлинную суть человеческих душ, улавливая разницу между тем, что человек делает, и тем, что он проповедует. Беда в том, что применение этого навыка неизбежно оборачивается одиночеством или затяжной депрессией — познание сути вещей зачастую гарантирует не просветленность ума, а постановку на профилактический учет в ближайшей психушке. Ну а кого-то откровение о человеческой природе и вовсе подвешивает на крест.
           Павловой выпало одиночество.
           Метки человеческой подлости она начала замечать едва ли не с поры прогулок на санках, когда, на притаившейся за новостройками, заснеженной ивовой аллее они с матерью накатывали ровные полоски следов: случалось, им навстречу попадался согбенный в дугу пожилой мужчина с невыносимо голубыми, обволакивающими столетней мудростью глазами, что сияли в пику на его изнуренном, потрескавшемся от голода лице — мать преображалась враз, заискивающе лопотала «здравствуйте, Андрей Дмитриевич!» и заходилась угодливым лакейским хохотком, блаженно созерцая, как Андрей Дмитриевич поправляет гигантский, несуразный, вечно заваливающися набок помпон на шапочке будущего капитана полиции Павловой. Но, как только вернувшийся с ночного дежурства отчим разваливался за столом на крохотной кухне, своим пузом вдвое сокращая ее унизительный хрущевский метраж, мать мерзким голосом карги из сказок бралась за россказни про встречу на ивовой аллее с «этим подлым провокатором, изменником, ссыльным духовным отщепенцем».
           Для выводов обо всем на свете матери испокон хватало газетных заголовков — вместо извилин в ее черепной коробке потрескивал ретранслятор эпохи, щелчками меняя на календарях физиономии вождей: Ленин... Ванга... Горбачев... Кашпировский... Зюганов... Путин... Иисус, а промежутки между щелчками она заполняла ритуальной очередью в мавзолей, гороскопами, статьями об оправдании Андрея Дмитриевича и таким же скоропостижным забвением оного, походами к гадалкам, исправно всунутым бюллетенем да накатившей на седьмом десятке истовой набожностью, под которой мать разумела праведное поедание куличей и загодя расставленные бутыли для крещенских вод. Отбивая по графику поклоны да приплетая Спасителя куда ни попадя, мать недавно заглянула к нотариусу и украдкой оставила без доли в квартире старшую сестру Павловой за то, что той приспичило врюхаться в азербайджанца и родить наследника с неправильной религиозной прошивкой.
           Бабка была из того же ряда: узнав, что Павлова — левша, старуха, будучи заслуженным педагогом, чей увешанный памятными фотографиями рабочий кабинет никак не отличить от семейного альбома со снимками родни из эры земских школ, устраивала из летних каникул внучки пыточный трип, загоняя ее на вымерзшую, мертвую яблоню после очередной гиблой попытки отформатировать дитю полушария. И, конечно, бабка не забывала отчихвостить Павлову бесьим выкормышем, ведь дипломированная училка, по воле божьей перекроившая красный партийный уголок в иконостас, отныне искренне полагала, что дислексия, леворукость и мастурбация являются поводом не только для порицания на комсомольском собрании, но и для срочного звонка экзорцисту.
           Изумляясь повадкам домашних, с годами Павлова не на шутку укоренилась в мысли, что кто-то явно перепутал бирки в роддоме — в своих страстях и принципах она не была похожа ни на кого из двух колен Макаровых-Лапиных: филистерская философия этих совокупившихся родов вызывала у нее смешанную с испугом оторопь. Она словно жила в племени каннибалов, которые пожирали друг друга, перед трапезой декламируя Декарта и Нагорную проповедь.
            Отчим же, насколько ей казалось до определенного момента, был прост и предсказуем как волнорез, и поражал скорее арсеналом бесцеремонных, по обыкновению присущих тупым деревенщинам замашек — из тех, что поначалу дико веселят амикашонской, вульгарной откровенностью, пока не осенит догадка, что манеры вечно подтрунивающего, садящегося ужинать с голым брюхом балагура — это всего лишь не выветрившийся в мегаполисе дурной дух лапотника, а не невинный шарм провинциала. Отдать должное, окопавшись в первую чеченскую на блокпосту, спустя месяц он невесть как выбрался из превратившегося в дуршлаг контрольного пункта и вернулся из лютой командировки с четырехконечным орденом, а затем, обнаружив недюженную сноровку и пронырливость некрасовского Клима, за несколько лет перепрыгнул из патрульной роты при районной дежурке в состав регионального главка. Не меняя амплуа придворного шута при погонах, отчим умудрился встроиться в карьерную нишу на последнем этаже величественного, пыжащегося колоннами и гранеными эркерами здания в центре города. Примечательно — прозорливость Павловой в этот раз не сработала и отчим по-прежнему оставался в ее глазах не заморачивающимся ни по какому поводу разжиревшим коротышкой, по обычаю склонным принимать гостей в одних трусах, зевая и почесывая плешивый затылок. Но, окончив благодаря его покровительству академию и заполучив по его же протекции теплое кресло в управлении наркоконтроля, на третьем году службы она услышала от своего простодушного с виду родственничка такую просьбу, что хоть выхватывай табельный и вяжи на месте: как-то раз отчим привычно развязным, непринужденным тоном, будто речь шла про сбор жучков на картофельном поле, попросил падчерицу не давать ходу материалам по одному поступившему ей делу оперативного учета, и под любым предлогом придержать недельку в столе тонкую папку с распечатками цыганского трекота. Накрыв ладонью руку Павловой, полковник внезапно сменил дурашливый лукавый взгляд на безжизненно-стеклянный взор и скупо добавил, что эта маленькая услуга осчастливит цыгана возможностью кочевать со своим смуглявым выводком на другом континенте, а добропорядочная семья Павловых досрочно закроет вопрос с пенсионной кубышкой. И еще на новую дачу останется...
           Не каждый день узнаешь, что твой отчим кормится с наркотрафика. И уж тем более — не каждый день полковник полиции проклинает тебя за то, что не желаешь в этом участвовать.
           Павлова уволилась по-тихому. Так же по-тихому осела в бухгалтерии РУВД невдалеке от дома. Отчим давно сменил проклятия и гнев на дубоватые смешки, подшучивая над ее стойкой материальной аскезой и примирительно похлопывая падчерицу по плечу во время редких семейных посиделок, однако Павлова замечала, как в ответ на ее шипастый взгляд полковник косит в сторону свои мутные, словно плавающие в мыльном пузыре зрачки.
           Они пересекались все реже, а последний год не виделись вовсе, пока отчим не подкараулил Павлову, припарковавшись на стоянке возле районного, напоминавшего старую каркасную баню, отдела полиции, где она прилежно забивала цифры в бухгалтерские колонки. Не изменяя себе, лыбясь сквозь черную щель бокового окна и даже не потрудившись поздороваться, — будто и не было долгого разлада, — полковник сообщил, что есть разговор на пару минут, предложив прокатиться в чайный домик на набережной.
           Смастаченные в форме вееров, невесомые, просвечивающие напольные ширмы рассекали домик на три закутка с тремя до неприличия миниатюрными столами — ширмы в чайной были расставлены так, что льющийся со стен густой красный свет развлекал гостей сценками из театра прихлебывающих теней. За мастера здесь была начхавшая на условности скуластая рыжеволосая шельма с агатовым лабретом под губой — ее наглухо застегнутая на пуговицы-узелки маренговая рубашка бессовестно облегала грудь, что, впрочем, только помогало плюсовать в нагрузку к чаю нехилые ценники за китайские альбомы желаний из ажурной рисовой бумаги, за деревянные подвески с филигранно выточенным, подозрительно похожим на полковника Павлова богом веселья Хотэем, да за каменные брелоки с трехлапыми жабами.
           Рыжая, картинно семеня между ширмами с подносом, выгрузила на столик фарфоровую армию пиал и взялась было за церемонию с сакральными прогревами и обрядовыми проливами, но Павлов коротким, нетерпеливым жестом спровадил мастера, сам наполнил чашки и вперил в падчерицу взгляд. Падчерица, как и в прошлый разговор, вдруг увидела молниеносную, протеевскую метаморфозу и сверхъестественное перевоплощение отчима — перед ней сидел не толстяк с ухватками балаганного Петрушки, но сам себе на уме, пустивший вглубь земли могучие корни и выживший на чужих помещичьих дворах беглый мужик, что в отместку за свою лошаденку заглянет с вилами хоть к царю, хоть к барину.
           — Слушай, давай проясним один момент, а? — в лоб, без прелюдий начал отчим, — Паскудные дела люди творят по разным соображениям, так? Можно по идейным, например, но в управе принципиальных мерзавцев не сыскать. Там просто все, включая уборщицу, в курсе, что контора с утра до ночи прикрывает двуглавым гербом барыг, бегунков, оптовиков. Масштаб прикрытия от созвездий на погонах зависит, в аду ведь тоже иерархия. При таких обстоятельствах все захлебнутся в дерьме по итогу, и разница лишь в том, что можно сделать это, рискуя свободой и выгрызая свою долю, либо творя зло за зарплату, причем с теми же шансами вмиг лишиться всего, если кто-нибудь сдуру развяжет язык. Я выбрал первое. Хотел бы гадить человечеству за оклад, устроился бы в ЖЭК, понимаешь?
           — Резонно. Но к чему исповедь?
           — Съезжай ты со своего тараканьего угла... — отчим полез во внутренний карман пуховика, достал какую-то коробчонку и положил на стол, — Тебе ведь капитана дали на днях? Думала, не узнаю? Горжусь тобой... Очень. Не злись на меня...
           Павлова раскрыла дурацкую подарочную картонку. Внутри лежали ключи и, сложенная вчетверо, подписанная полковником дарственная на необъятные хоромы в минуте ходьбы от набережной.
           — Ты знаешь, сколько бухгалтер в районном отделе получает? Я в кредит живу. Тут на одни жировки придется  вкалывать... — подумав немного, она убрала в сумочку ключи, — Ценю, что не заблуждаешься на свой счет. Удивил, правда. Но благодарить не буду. И в гости не зову...
           — Разбремся, — отчим хохотнул, вернув привычные ужимки, —  С голоду не помрешь... Я недавно в один лесок служебный нос засунул... Дичи до отвала, накормлю!

           ...Кулер пискнул, охладив вино до восемнадцати градусов. Из-за шума воды Павлова не расслышала сигнал и, костеря неугомонного отчима, продолжила вымывать из контейнеров остатки нутряного жира. Подернутые пленкой ошметки кабана растекались по стенкам раковины вязкими кровавыми сгустками, вновь пробуждая воспоминания об одержимости Агаты — уменьшив напор, Павлова в отчаянии оглядела кухню и подумала, что ничего хуже субботнего вечера в этом разделочном цехе точно не выдумать, но тут из прихожей донеслись настырные звонки в дверь: на тусклом экране видеоглазка, по очереди заныривая под камеру и являя закупоренную на аптекарский лад пузатую бутылку джина, маячили раздраженные, смурые лица супругов Тиминых.
           Иногда звонок в дверь выбивает из черепа надежду лучше, чем Ли Харви...
           Надо признаться, дружба с Тимиными была предопределена еще в день новоселья — проект нового клубного дома с двумя квартирами на этаже просто не оставил выбора, что для клинического интроверта Павловой было сродни иезуитскому подвоху в договоре дарения, который всегда тискают в примечаниях мелким шрифтом как лекарство от эйфории.
           За полтора года и без того утомительное добрососедство обернулось невольным, разрушительным для психики Павловой соучастием в семейных дрязгах Тиминых: три последних месяца соседи торчали в суде, где они то так, то этак подгоняли блуд и алчность под пункты брачного договора, добиваясь верного — на усмотрение каждого из них, разумеется — решения о разводе. Собачась на потеху судьи до бешеной, пузырящейся пены на устах, за минувший квартал супруги вытащили из шкафа столько скелетов и тюков замаранного белья, что теперь они прямо-таки шарахались друг от друга в своей необъятной, но внезапно сузившейся до размера карцера пятикомнатной квартире, обыгрывая в головах вендетты, переглядываясь как Билл Хикок с Таттом на городской площади и все больше опасаясь оставаться в своем доме наедине.
           Поэтому, чем ближе был день финального акта затянувшейся судебной драмы, тем чаще Тимины заваливались в гости к капитану полиции Павловой, плутовски наделив квартиру одинокой, незамужней соседки привилегиями швейцарского нейтралитета, проводя там вечера напролет, бесстыже бранясь при ней, меряясь грехами, насилуя своей фамильярной склочной прямотой ее безмолвное чувство такта — им явно было не до розановского «ума сердца», когда во вздорном, сутяжном пылу не разделялись два мнения четы о разделяемых благах.
           Забавно, что, нагрянув сегодня в гости, супруги вели себя так, будто Павловой не было дома...
           Ну а ей, собственно, было не привыкать к нагой, обескураживающей беззастенчивости соседей: она спокойно тянула «Биченто», забравшись на широкий подоконник и наблюдая за пошлейшей, отдающей душком свары из-за примуса в барачной коммуналке, оскаленной грызней двух людей, что однажды дали клятву любви до скончания времен.
           Тимин уселся за стол, каким-то взвинченным, неспокойным движением руки сдвинул локтем лотки с отрубами, высвободив место под стакан. Жена, приличия ради сказав банальщину про метеосводки, по-свойски полезла в холодильник за льдом. Пока она возилась с пластиком, с треском выдавливая из ячеек липкие, промерзшие кубики, Тимин выдернул из бутылки пробку и плеснул себе в рокс до краев. Выпил залпом и налил снова, зыркая, как несколько прозрачных капель стекают на дно бутылки с хитромордой обезьянкой на обороте. Он опрокинул в горло второй бокал и мгновенно, безобразно осоловел — лицо тут же поплыло вниз уголками век, обвисло пьяными безвольными брылями на его скошенном подбородке и размазалось в той глумливой, вгретой улыбке, что предвещает безудержный, сорванный с петель кураж пропойцы.
           Набросав полный стакан ледышек, Тимина подошла к столу; взяла, наклонила над роксом бутылку, но вместо бульканья услышала хмельной, издевательский смешок за спиной. Обернувшись, удивленно посмотрела на мужа.
           — Ты выхлебал такую же пять минут назад, — удивление во взгляде смешалось с едва подавленным презрением в голосе, — Мы в гости пришли, куда разогнался-то?
           — Да я тебя только накидавшись в дымину воспринимать могу, — муж ухмыльнулся в ответ, — Как и все, впрочем...

         






     *выползок — сброшенная наружная оболочка (кожа) змеи, остающаяся после естественной линьки.
     *скрадом (или с подхода) — метод добычи зверя в одиночку, основанный на скрытном приближении к нему на дистанцию выстрела.
     *синестет — человек с нейрологической особенностью, при которой стимуляция одного органа чувств вызывает автоматический, непроизвольный отклик в другом.
     *минуциозный (от франц. minutieux, нем. minuzi;s) — прилагательное, означающее крайне тщательный, детальный, педантичный или дотошный.
     *«провокатор, ..., отщепенец» — выдержки из статьи в  «Комсомольсой правде» о ссылке академика Сахарова в г. Горький: «Духовный отщепенец, провокатор Сахаров всеми своими подрывными действиями давно поставил себя в положение предателя своего народа и государства». Во время ссылки Сахаров провел три длительные голодовки 1981, 1984, 1985-1986 гг.
     *четырехконечный орден — Орден Мужества РФ, представляющий собой равноконечный крест с закругленными концами, рельефными лучами и бортиком.
     *некрасовский Клим — проныра, плут Клим Лавин из поэмы «Кому на Руси жить хорошо».
     *лабрет — украшение для пирсинга, представляющее собой прямую штангу с плоским диском (основанием) на одном конце и декоративной накруткой на другом.
     *Хотэй — в китайской мифологии один из «семи богов счастья», бог общения, веселья, благополучия и богатства. Изображается как толстый, лысый смеющийся монах, который приносит удачу и процветание.
     *протеевскую — (от греч. Протей — божество-оборотень) — термин, описывающий человека или идентичность, способную к частым, гибким изменениям, принятию новых форм и ролей.
     *как Хикок с Таттом — поединок «Дикого Билла» Хикока и Дэвиса Татта 21 июля 1865 года на площади в Спрингфилде, штат Миссури, считается классической дуэлью Дикого Запада.
     *ум сердца — фраза «Такт есть ум сердца» — определение, высказанное публицистом, литературным критиком И. Ф. Романовым, которое было приведено Василием Розановым в книге «Опавшие листья».
     *рокс (или олд-фэшн) — низкий, широкий стакан с толстым дном объемом 180–330 мл, предназначенный для подачи крепкого алкоголя