Школа-интернат

В отличие от города моя школа была старше меня на 6 лет. Но ко времени нашего знакомства она считалась лучшей из 4-х городских школ и называлась школа-интернат №7.
Построенная для детей железнодорожников с возможностью их обучения и одновременного проживания она собрала в своих стенах детей с разных железнодорожных станций, полустанков и деревень. Так, к примеру, в моём классе учились ребята из Сушнево, Костерёво, Метенино, Красная охота, а также из подмосковных Бутово и Электростали, из посёлка Берёзка, именуемом как ТАСС, деревень Киберёво и Воспушка. Помимо этого, в каждом классе были дети, проживающие в самом городе Петушки, имеющие статус «приходящие».
«Живущие» и «приходящие» – эти названия не требуют объяснений. С годами они стали паролем для выпускников интерната. А какая ещё школа города могла пользоваться такой терминологией?!
В городе нас называли «инкубаторскими». По началу я с обидой принимала это прозвище, но с годами обида перешла в гордость. Да! Мы птенцы из одного большого гнезда, с названием школа-интернат! К нам государство отнеслось с особой заботой. И эта забота просматривалась во всём: полноценное трёхразовое питание в собственной столовой, наличие изолятора на две палаты с кабинетом штатной медсестры и для тех, кто не мог выезжать домой даже на выходные, – баня в цокольном этаже общежития.
Нас учили чистоплотности. В общежития на стенах вестибюля висели фотографии – примеры, как надо следить за чистотой помещения и внешним видом учащихся. Периодически проводились санитарные рейды по спальным комнатам и этажам в целом. Особые дежурные (девочки с санитарной повязкой на рукаве) у дверей класса проверяли опрятность головы, чистоту рук, длину ногтей. Попавших в «чёрный список» высмеивали через стенгазету.
Справа от входа в столовую была комната для чистки гуталином обуви и мытья рук. Особо запомнились полотенца, которые использовались в ней и в туалетах учебного корпуса. Они имели длину, наверное, метра три, сшивались по концам в кольцо и вешались на перекладину почти под потолок. Каждый, вытиравший руки, дёргал мокрую часть ткани вниз подтягивая к себе сухой участок.
Помимо начищенных до блеска ботинок и вымытых рук, перед входом в столовую, также проверялся порядок на голове! Что, порою, для меня было проблемой. Пытаясь расчесать свои густые и вечно спутанные кудри, я нещадно ломала зубья у расчёсок. Новой хватало дней на десять – приходилось пользоваться обломком, или так же успешно ломать зубья расчёсок подруг. По этой причине меня перестали выручать соседки по комнате. Так однажды не допущенная из-за лохматой головы к завтраку я не нашла другого выхода, как без спроса, пока никого не было, зайти в палату старшей сестры, и взяв у неё под подушкой расчёску очень аккуратно, жутко боясь сломать хоть один зубчик, немного пригладить свою шевелюру.

Сейчас в помещении, где размещалась кухня, расположена городская картинная галерея. Но, каждый раз, подходя ко входу в это здание, я невольно смотрю по окнам. Где-то здесь находилась комната для хранения и нарезки хлеба. Хлеб перегружался из машины через оконную раму, часть створки которой от середины до подоконника открывалась для приёма буханок. Бывало во время прогулки, учуяв запах свежего хлеба, мы вертелись возле этого окошка с надеждой получить ещё тёплую половинку ломтя. Не потому, что голодные – просто запах стоял слишком заманчивый. Одно время первоклассникам раздавали по такому кусочку хлеба на большой перемене, иногда даже сдобрив его плавленым сырком.
Столовая мне тогда казалась очень вместительной. Общий зал разделялся несущими колоннами, между которыми были столы для учителей и воспитателей. А слева и справа в два ряда – столики для учащихся, каждый на четыре человека. Накрывали на столы дежурные, которые по завершению своей работы, забегали на этаж и прямо от входной двери криком призывали свой класс на завтрак, обед или ужин. Классы посещали столовую по очереди. Всем хотелось успеть пораньше, чтобы, не торопясь, к половине девятого прийти на занятия.
А подъем был в семь! Каждый, живущий на втором и третьем этаже, должен был в обязательном порядке протереть пыль на своей кровати и под ней. Ведро с тряпками приносил в палату дежурный. Он же и домывал полы по всей комнате. Может сейчас кому-то такие требования к подросткам покажутся излишними, но тогда это считалось нормой воспитания и приучением к домашнему труду. Мы ленились, но делали, постепенно привыкая к уборке, как к утреннему туалету.

Удобно обустроенный корпус общежития распределял учащихся по этажам в следующем порядке: первый этаж, правое крыло от изолятора, – девочки и мальчики двух начальных классов, второй этаж – девочки, третий этаж – мальчики. На каждом этаже, в каждом крыле – комнаты для умывания, туалеты и холл со столом для глажения вещей. Была также и общая на каждый этаж телевизионная. Правда, телевизионной мы пользовались редко. Она не вмещала всех проживающих на этаже и открывалась лишь на просмотр таких передач, как чемпионаты по хоккею, фигурному катанию или очередная серия нового фильма. К примеру: «Семнадцать мгновений весны».
Но, мы вовсе не страдали вечерами от отсутствия телевидения. Кто-то вызывался помочь кухонным работникам с мытьём посуды и получал за это благодарность на общей линейке. Кто-то из старших девочек увлекался вязанием. Многие просто гуляли после ужина до отбоя на улице, или проводили время в палатах за разговорами. Зимой, до начала строительства пристройки к учебному корпусу, функционировал каток. А в осенне-весеннее время вожатые устраивали с младшеклассниками различные групповые игрища, типа «Ручеёк», «Ой, бояре, а мы к вам пришли», или соревнование среди девочек по прыжкам в «классики».
Спальные комнаты для младших классов, как я уже писала, располагались на первом этаже, в правом крыле корпуса. Первоклашки, которых (по известным причинам) необходимо было ночью будить в туалет, по просьбе ночной нянечки помечали свою кроватку особым знаком – привязывали к изголовью узлом полотенце. Я узнала об этом, случайно попав в их число.
Как-то после отбоя мы долго не могли угомониться: разыгрались, кидаясь подушками.
Нас отругали и, чтобы слышать тишину в палате, оставили дверь открытой. Свет из коридора попадал мне на лицо, и я придумала, как от него защититься. Наполовину вытянув из-под себя простынь, привязала один её угол к спинке в ногах, а другой, с помощью полотенца, к изголовью кровати. А ночью меня подняла с кровати ночная нянечка....

*****
От нижнего белья до зимнего пальто все учащиеся, проживающие в общежитии, одевались за счёт интерната. Правда, первые годы одежда была довольно невзрачного вида, в тёмных тонах. Но в младших классах на это не обращаешь внимания. Меня радовала форма школьницы: коричневое платье, чёрный и белый фартуки, спортивные костюмы – всё, чего у меня не было раньше! А во второй половине 70-х, как раз, когда завхозом работала моя мама, поступила новая, более современная партия белья, одежды и обуви. Особо помнится, как на смену тёмно-коричневым лыжным костюмам середины 50-х, нам выдавали голубые или красные со светлыми вставками на груди, а к ним – вязанные шапки голубого или розового цвета. Вместо начёсанных панталон (нижнего белья) девочки получили трикотажные комплекты с майками. Примерно в то же время и сменилась школьная форма для мальчиков.
Кроме того, в складах общежития, что находились в общем коридоре с баней, имелся необходимый для зимних спортивных занятий инвентарь и средства ухода за ним. Коньки и лыжи – с ботинками разного размера, лыжные палки под любой рост учащихся. А для учеников младших классов – лыжи с ременными креплениями.

 Для остальных дисциплин выдавались учебники, чернила, перьевые ручки и тетради. Позднее, когда прочно вошли в обиход шариковые ручки, их покупали родители, как и определённое количества тетрадей – 20 штук на год: 10 в клетку и 10 в линейку.
Бывало, конечно, доставались учебники, сильно исписанные предыдущими учениками, даже с надорванными или отсутствующими страницами. Но в этом не было беды, так как за партой нас было двое, даже во время выполнения домашнего задания можно было воспользоваться учебником соседа. А если в стержне шариковой ручки вдруг заканчивалась паста, я заполняла его обычными чернилами.

*****
В школьном корпусе на полах был уложен паркет темно бордового цвета. Время от времени его приходилось обновлять, натирая специальной мастикой. Обычно, эту работу перед началом самоподготовки поручали трем-четырём мальчишкам из средних классов.
Помню щётки для натирки, надетые ребятам на правую ногу, и смешные их пародии на движение фигуристов, которые рождались при появлении в коридорах девчонок-одноклассниц.
Самоподготовка! Начиналась она в половине пятого и длилась всего три урока. Первый из которых – выполнение письменных заданий, второй – выполнение устных и третий, самый интересный, – внеклассный. На нём мы занимались рисованием, слушали и обсуждали прочитанный вслух воспитателем рассказ, или репетировали наш концертный номер для предстоящего школьного праздника. Для последнего в класс приглашался аккомпаниатор с баяном. А если кто-то не успел к третьему уроку закончить устное задание – забирал учебник в общежитие и продолжал заниматься там после ужина.
Не знаю, как другим, а мне часы самоподготовки казались по-домашнему уютными. Особенно в зимние вечера. Сидишь с ребятами в освещённом тёплым светом классе, а за окнами сгущается тьма, воет вьюга или валит снег. И туда совершенно не хочется. Ты выводишь в тетрадке значки и буквы, складываешь цифры, заучиваешь правила или стихи про ту же вьюгу, которая тоже «вечор… злилась», но очень-очень давно. А в коридорах не так много народа, как в часы утренних занятий. И в определённые дни по этажам разносятся звуки музыки.
Во время третьего часа самоподготовки работали кружки. Одним из них был музыкальный! Для занятий в котором на втором этаже учебного корпуса, рядом с учительской, была отведена комната и имелись разного рода музыкальные инструменты. Среди прочих мне помнятся балалайка, домбра, баян, на которых я пробовала свои способности, и духовые. Неусидчивость и отсутствие особого интереса, увы, не удержали меня в этом кружке. Чего не скажешь о других ребятах. У нас был свой духовой оркестр – гордость школы и отличительная черта нашей колонны на всех демонстрациях города! Каждое торжественное мероприятие в актовом зале начиналось с духового оркестра. Классы заходили в зал под «Прощанье славянки». Под звуки духового оркестра вносили знамёна. И до сих пор эти воспоминания вызывают душевное благоговение, до мурашек по спине.

*****
Труд, как один из важных предметов воспитания школьников был заложен в программу обучения изначально. Территория, принадлежащая интернату №7, имела два яблоневых сада, разделённые асфальтированной дорогой от учебного корпуса до общежития, и вишневый сад, находящийся ближе к Советской площади (на месте теперешней новостройки). Признаться, я ни разу не вкусила плодов с этих фруктовых посадок, но убирать яблоневые сады от травы и обломанных сухих веток приходилось не раз. Не так это и сложно! Зато как радовался глаз наведённому порядку!
В первый год моей учёбы, участок земли от яблоневого сада до спортивной площадки (а зимой катка) был засажен капустой. Крупные кочаны выпирали напоказ из розеток бледно-малахитовой листвы, невольно привлекая взгляд белыми налитыми боками. Нет, я совсем не страдала по свежей капусте. Более того, я вообще не любила её ни в каком виде. Но, сама не знаю почему, подалась на предложение девочки из старшего класса похрустеть сладким капустным листом. Может, сыграло слово «сладкий», но мы всё-таки распотрошили с ней большой кочан, с чем и были пойманы воспитателем. Я не смогла объяснить, зачем это сделала, но на всю жизнь запомнила фамилию девочки, с которой мне не советовали больше дружить.
Помимо сада и огорода, главной гордостью школы-интерната была теплица, оборудованная по всем правилам тепличных хозяйств того времени. Она не только позволяла проводить практикум по высадке рассады и уходу за ней, но и снабжала школу цветами к определённым праздникам. Мне довелось побывать в теплице только раз, но навсегда запомнились стеклянные стены и потолок, высокие вровень живота грядки и правила высадки рассады помидор. Увы, уже в конце 70-х теплица была разрушена. Разговоры об её восстановлении поднимались перед комсомольским активом школы ещё при мне. Но, видимо, актуальность её использования была не слишком высока. Последние останки фундамента теплицы сравняли с землёй лишь в 2025 году.
Наши уроки труда проходили в отдельном помещении, называемом «мастерские».
Мальчики там получали навыки столярного и слесарного дела, а девочки обучались шитью. Класс был оборудован швейными машинками как ручными, так и ножными (с механическим приводом) и большим столом для раскройки тканей. У стены, напротив окон, стояли шкафы заглядывать в которые не было необходимости. Но, как-то перед началом урока любопытство заставило меня исследовать их содержимые. Особенно привлекла внимание коробка со сценическими костюмами. Во многом сшитые из крашенной и накрахмаленной марли они, видимо, использовались для театральных постановок учениками первых лет. Там были даже балетные платья – пачки. Что вызвало у меня особый душевный трепет и желание примерить что-то из этого на себя, но спугнул приход учителя.

*****

Спортзал! Он находился в цокольном этаже учебного корпуса и выделялся в вестибюле деревянными перилами. Спуск налево – вход в зал. Направо – в кладовую. По весне это помещение немного затапливало грунтовыми водами (школа строилась на низменной, болотистой местности), и пока оно не просохнет, занятия переносились на улицу, или в класс с изучением теории.
А на время школьных праздников (до появления пристройки) спортзал превращался в актовый! Он не вмещал много народу, поэтому мероприятия проводили совместно только для двух – трёх классов, с одинаково отведённым для всех временем. Возле перил и входа в зал всегда толпилась желающие подсмотреть за происходящем, удачно протиснувшись в дверь. А кто посмелее – облепляли окна с уличной стороны.

День рождения школы – 21 декабря, рядом с новым годом. И последняя неделя школьных занятий имела сразу два праздника! Каждый класс готовил свой концертный номер. Старшеклассники веселили нас частушками, смешно повязав мальчишкам – исполнителям на головы пёстрые косынки. Младшие классы отмечались песнями и детскими танцами. На стене импровизированной сцены висел плакат с нарисованными цифрами «возраста» школы и перевитыми через них гвоздиками. Видимо, в то время это были самые распространённые цветы.
Также в зале ставились любительские спектакли. Один из них, возможно последний, удалось увидеть и мне. Для нас, учеников первого и второго классов, шестиклассники поставили сказку С. Я. Маршака «Двенадцать месяцев». И это было здорово! Память по сей день хранит и выразительную игру, и лица участников постановки.
Позднее, когда появился новый, просторный актовый зал со сценой и пианино, к школьным мероприятиям добавился «осенний бал» с конкурсом букетов. Где каждый класс, начиная с 5-го, представлял свой осенний букет под особым названием, которое должен был «защитить» концертным номером (песней). Проводились соревнования «А ну-ка, девушки», подражая известной телевизионной передаче. А к 23-му февраля проводился конкурс военной песни с её инсценировкой.

Ёлка. Живую лесную красавицу привозили за день-два до новогоднего представления. Она какое-то время лежала в вестибюле, у перил спортзала, и волнующий запах хвои расползался на два этажа. В зале вешались тёмные шторы, украшенные снежинками из фольги. На них же крепились крупные цифры – даты наступающего года: 1971, 1972, 1973...
Нам, учащимся младших классов, зал не казался тесным. Он был уютным и домашним. А закрытые тёмно-серой тканью окна создавали эффект позднего вечера – времени новогоднего волшебства. Как и в детском саду, первоклассницы были снежинками. Нам заранее раздали марлевые платьица, чтобы мамы (у кого есть возможность) их обновили, приклеив новые вырезанные из фольги снежинки. В первый же новогодний праздник мне пришлось быть и снежинкой, и зайчихой, потерявшей своих зайчат. А в один из следующих, когда ученики нашего класса одевались в национальные костюмы республик СССР, мне выпало быть снеговиком, с накрашенным помадой носом. Моя старшая сестра в тот год играла роль то ли царевны-лягушки, то ли хозяйки медной горы, и для её наряда мама не пожалела своё платье из блестящей жёлто-зелёной ткани. А мой костюм снеговика, больше напоминающий белый халат с ватно-клеевой опушкой мы обновили, приклеив побольше блёсток. Пришлось для этого пожертвовать тремя или четырьмя ёлочными игрушками.
Признаюсь, с переводом школьных праздников в новый, вместительный актовый зал, я утратила чувство особой таинственности от проведения новогодней ёлки. В новом зале было светло и даже чуть прохладно. А моя сказка приходила со звёздами, пусть даже приклеенными к шторам, но в тесноте дружеских лиц и близким контактом с дедом Морозом.
Зато на всю жизнь запомнился главный танец школьного хоровода. Его участники вставали парами лицом к лицу и выполняли напеваемые словами действия: «Раз, два, три – на носочки, раз, два, три – на носочки, раз, два – перевернулись, хлопнули и разошлись». После чего каждый из пары переходил вперёд к следующему партнёру. И так за кругом – круг, за годом – год.

*****
Учебный корпус интерната встречал нас довольно призывно. Прямо напротив входной двери, под потолком, красовалась фраза В. И. Ленина «Учиться, учиться, учиться и ещё раз учиться...». Что мы и пытались делать по мере своих сил и возможностей.
Слева от входа в вестибюль была раздевалка, в которой рядами, направо и налево от двери, стояли темно-коричневые высокие деревянные стойки с крючками для одежды. Задняя стена раздевалки граничила с кабинетом химии, вход в который был почти в конце стены противоположной перилам спортзала. А рядом с кабинетом химии, уже по боковой стороне, находилась комната для учебных пособий и кабинет биологии. Сейчас эти помещения занимают столовая и кухня.
Справа от входа в просторном помещении вестибюля стоял стол, за которым обычно сидела дежурная из технического персонала интерната. Она же отвечала за звонки на рабочий телефон, находившийся рядом. Такие дежурные в обязательном порядке были на каждом этаже общежития и в вестибюлях обоих корпусов. Мы ласково их называли «нянечками».
Дальше шёл кабинет директора, за ним по боковой стороне – библиотека. Помнится, в младших классах я перечитала все книги сказок, что были тогда в её запасниках.
Первым директором школы-интернат №7 был Ерофеев Николай Платонович. Заслуженный учитель РСФСР, награждённый орденами Трудового Красного Знамени, Знак Почета и медалями за доблестный труд, он пользовался особым уважением всего персонала. А в наших глазах выглядел очень строгим и мудрым. Я запомнила его, как пожилого седоволосого человека, передвигающегося опираясь на палочку. Говорил он тихо, даже во время приветствия на школьной линейке. Редко, но всё же приходил для разговора с учениками в классы. Основная тема его наставлений заключалась примерно в следующем: не важно какую ты выберешь в жизни профессию, важно стать достойным гражданином своей Родины. И это было главным направлением в воспитании интернатовцев.
Вообще, наше поколение выросло в большом уважении к профессии учитель. Слово педагога-наставника было весомым, значимым. Родители прислушивались к мнению преподавателей, учитывали их замечания. А если имели место конфликты учитель-ученик, то чаще всего они разрешались в кабинете директора школы. Были, конечно, и отчисления учеников, но очень редко. Такие ситуации портили статистику учебного заведения. Помню реакцию воспитателя, что вела наш класс первые четыре года (Филатовой Анны Васильевны) на отчисление одного из учеников: «Печально, что вы оказались плохим коллективом и не взяли парня не поруки».
Первый мой учитель – Ирина Васильевна Сахарова. Женщина высокого роста, со светло-русыми волосами, собранными в пучок на затылке, и звучным голосом, она была с нами строга, но при случае могла и развеселить. Могла слегка шлёпнуть вертлявого ученика за невнимательность, и поделом. Никто на это не обижался. Во все времена нерадивость в учёбе была наказуема. Слава Богу розги отменили!
Вообще чрезмерной строгости в своём воспитании я не замечала. Всё, казалось заслужено и по делу. Как-то после долгой болезни «хорошистка класса» – я получила «кол» по русскому языку. Это было единственный раз, но в тот день для интернатовцев организовали поход в Дом культуры на просмотр художественного фильма. А меня, в числе наказанных (со мною трое мальчишек), оставили в классе – работать над ошибками. В классе стоял телевизор! В те годы, конечно, чёрно-белый, и по нему в это же время повторяли индийский фильм «Зита и Гита». Обиженная несправедливым наказанием я подговорила мальчишек включить телевизор и самолично закрыла дверь класса на стул. Радовались мы хитрому плану не долго – пока воспитатель не стала силой дергать закрытую дверь. Я ждала наказания за проступок, а меня всего лишь отругали, но не более того.

      *****

Мало кто верит, но я действительно с нетерпением ждала начала школьных занятий. И все мои «1 Сентября» вспоминаются обязательно светлыми, солнечными, наполненными радостью встреч и волнением перед вступлением в новый этап школьной жизни. Обычно, праздничные линейки, посвящённые началу учебного года или его завершению, проходили на улице, с правой стороны от учебного корпуса. Там была предусмотрена возвышенная асфальтированная площадка для выступления преподавательского состава и руководства школы. Ученики всех классов выстраивались вдоль двух сторон этой площадки (буквой «Г») в два ряда. Задний ряд – старшеклассники, ближний – занимали младшие классы.
В прохладную погоду начала 70-х школьная линейка проходила в коридоре второго этажа. До 1974 – 1975 учебного года все классы школы были в единственном числе, без разделения на «А» и «Б». Поэтому хватало места разместится всем.
Но, где бы ни проходила торжественная линейка 1 сентября, за этим днём всегда сохранялась одна неизменная памятная особенность – лёгкий, волнующий запах цветов и свежей краски, запах новизны! А когда распахивались двери твоего класса, и взору представали ряды чистых светло-зелёных парт.... Дух захватывало! Нас здесь ждали! К нашему приходу готовились!
Класс, в котором я училась, в определённом смысле был экспериментальным. К сентябрю 1974 года его численность сильно увеличилась – поступили ребята, окончившие начальные школы по месту жительства. Парт на всех не хватало, и было принято решение разделить нас на 5-ый «А» и 5-ый «Б». В этом деле мы были первым и единственным классом, по крайней мере до 80-х годов. Дальше мне уже не известно.
Каждый класс школы-интерната имел своего классного руководителя (учителя) и воспитателя. Одни вели нас в четырёх начальных классах, другие – начиная с пятого. На смену учителю воспитатели приступали к работе после обеда и оставались с нами, порой, до позднего вечера.
Как я упоминала выше, моим первым учителем была Ирина Васильевна Сахарова, а воспитателем Анна Васильевна Филатова. А в пятом «А» нашем руководителем стала Софья Владимировна Цветкова – учитель русского языка и литературы, а воспитателем – Елена Афанасьевна Горбачёва – учитель математики.
Кроме разделения на «А» и «Б», была ещё одна особенность, которая коснулась нашего класса. С нами учились дети двух преподавателей иностранного языка – сын Раисы Ивановны Андрюхиной (немецкий язык) и дочь Людмилы Павловны Колохиной (английский язык).  Начиная со второго полугодия четвертого класса нас решили обучать иностранным языкам. Тогда-то класс и назвали «экспериментальным», но почему-то это эксперимент не имел продолжения. А нам, ученикам, нравились эти занятия. И первые английские слова, и алфавит, заученный в виде песенки, остались в моей памяти именно с той поры. В программе школьного обучения тех лет иностранные языки начинали преподавать с шестого класса (если не ошибаюсь). И мы ещё целый учебный год ждали возобновления этих уроков. А когда рассказывали другим интернатовцам о полугодичных занятиях изучения языков – нам не верили, поднимали на смех. Вечером, в общежитии, мы с девочками играли в «уроки английского»: вели у себя тетрадочки с английским алфавитом, транскрипцией, и писали русские слова английскими буквами. Пока наш новый классный руководитель Софья Владимировна не объяснила, что русские и английские слова отличаются не только написанием букв, но и звучанием.
Софья Владимировна Цветкова и Тамара Николаевна Печёнкина – два молодых преподавателя пришедшие работать в школу в середине 70-х. Нам импонировала их молодость, стиль одежды, манера вести урок. Мы, подростками, наблюдали за переменами в их жизни (декрет, рождение детей). А мне даже пару раз доверили присматривать за коляской с первенцем.
Навсегда запомнила я нашу первую встречу с Софьей Владимировной. Любопытства ради, мы с двумя одноклассницами, пришли в школу за пару дней до начала занятий. Смело направились к кабинету своего нового (5-го класса) и увидели у дверей незнакомую женщину – высокую, со стрижкой, одетую в брюки и джемпер. В разговоре выяснилось, что это наш новый классный руководитель, и она учит русскому языку. «Не люблю «русский» – сказала я со всей своей детской откровенностью. На что получила ответ, заставивший задуматься и полностью переменить своё отношение к этому предмету: «Какая же ты русская, если не любишь русский язык». К слову сказать, учась у Софьи Владимировны все экзамены по русскому я сдавала на «5».
Конечно, хочется добрым словом вспомнить каждого из моих учителей. Рассказать о всех памятных случаях, связанных с периодом учёбы, душевно поблагодарить каждого, но…
Это уже совсем другой рассказ. А сейчас – ещё немного из прошлого.
            Хорошо помнится одно ежегодное мероприятие, проводимое в нашей школе со средними и старшими классами – «Смотр строевой песни», ну и, попутно, подготовка к майской демонстрации. Не мудрено, что колонна интерната во все года была лучшей среди школ! Один духовой оркестр чего стоил! И, конечно же, наше заранее отрепетированное в строевом смотре шествие привлекало к себе особое внимание. О чём говорили одобрительные возгласы типа: «Ура, инкубаторским! Молодцы!» Но, вернёмся к смотру.
Светлый, тёплый апрельский день, парадная форма, команды на построение класса – всё это отдавало военной дисциплиной, торжественностью и придавало особый трепет от твоей причастности к чему-то очень важному, значимому в жизни.

За годы своего существования статус школы-интерната претерпел много изменений. Основанная в 1957 г. как школа-интернат №7 станции Петушки Московской железной дороги, она в 1976 г. стала школой-интернатом № 9 станции Петушки Горьковской железной дороги. Поступила я в одну школу, а закончила другую. И при том, тоже поменяла свой статус – перешла из «живущих» на последние два года обучения в «приходящие».
Далее, в 1983 г., наш интернат был преобразован в школу продленного дня №17, где учились уже мои дети. А в 1992 г. та же школа стала общеобразовательной школой №17 города Петушки Владимирской области. В 1996 г. в ней ввели обучение в гимназических классах. И уже в 2017 году школа получила свой окончательный статус – «Гимназия №17» города Петушки Владимирской области.
А не далее, как в прошлом, 2025 году, в мае, проходила я мимо этой гимназии и встала, замерев... Перед парадным входом в здание, как и полвека назад, шло построение: «Класс, слушай мою команду: нале-о, шагом марш!» Захлестнуло ностальгической волной и невольно вспомнилось в продолжение: «Путь далёк у нас с тобою веселей, солдат, гляди...», а с этим – наши смотры, наши репетиции и наши школьные традиции. Как замечательно что у них есть наследники. А значит, будет и продолжение!

Веселей гляди, новое поколение! Храни память о замечательном времени, называемом «школьные годы». Когда-нибудь ты вспомнишь их с чувством особой тоски по безвозвратно ушедшему. Как и мы, поколение интернатовцев, вспоминаем сейчас наш общий второй дом.