Важна и хороша работа. Но как же жестока жизнь

Почти пустой медкорпус училища Н-ого города заполнился суетой, в которой переплетались сотни угасающих мечт. Эта суета своей вязкостью облипает весь пол и, оставляя разводы, всё ближе и ближе сгущается к кабинету одинокого психолога.

Удивительно, что столько слизи сочится из одной лишь особи, которая уже брызжет своей чернильной суетой. Неделей ранее глянь на эту каракатицу, видно же, с ним что-то не так, но чернила тогда парами лишь исходили вокруг. Все, кто вдыхал, взглянув на него, дыхание замирало, и пот снежинками выступал на лбу, да только вот ни сказать, ни понять, пережить и отмучиться от этого ужаса и забыть про него.
А у студента болезнь прогрессирует, жизнь же не стоит на месте, и суета праведная наводит на него суету чернильную…
Вернёмся к реальности, где уже сейчас стоит у кабинета он, думает, не думает, тысячу раз в голове вставали эти вопросы, но он дошёл до точки, где какое решение голова не примет, всё равно дверь откроет и всё расскажет.

Минуя размышления, рука потянулась к ручке судорожно, вспомнив, что он вроде был приличным и неуверенным, он отдернул руку, как от огня, и постучался, потом уже открыл дверь.
Сидит психолог, в голове картина сгущает краски, ведь кабинет так нативно противопоставляет пациента врачу, что лишь отголосками ощущений это чувство играет на нейлоновых струнах душонки.

— Прошу, извините, прошу, закройте меня где-нибудь… Вы можете? Чтоб хотя бы недельку меня не было, — почти рыдая, хоть и до конца сдерживая всю свою плаксивость, от чего он выглядит, будто демоны с психбольным играют в плохую шутку.

Я..я…я уже не могу торопиться, я явно не поспеваю, я… Обрыв в словах и мылсях дал врачу прийти в состояние, в котором уже можно и анализировать, ведь шок прошел, после врач попытался успокоить, наговорил чего-то всё также горько звучавшее. Ничего не изменилось потом, юношу отчислили, его неуспеваемость никак не оправдывалась, он не хотел оправдываться никак, всегда принимал все обвинения и считал себя за дурака. А состояние у него оказалось таким, что нельзя отнести его к здоровеньким, которые с радостью проживают дни в суетной планете, ни к болезненным, что режутся и спрыгивают, правда то, что его сдерживает совесть от примкновения ко вторым, ничего никому не говорит.

Оно и лучше, в тишине, у людей и совесть спокойна, и разбираться лишний раз не пришлось.

Хорошая всё-таки жизнь, да хороша работа. Умственная.