Сказка о Неделимом, которое разбило зеркало

В самом начале, когда время еще не научилось тикать, а пространство не знало, где у него верх, а где низ, что такое внутри или вне, жило-было Неделимое.
Не в пространстве и не во времени, а в... (догадайтесь, пожалуйста)


Оно было настолько цельным, что даже само слово «цельность» для него было излишним, потому что некому было это слово ни помыслить, ни произнести. Оно просто было. Но в нём была одна особенность, «Я есть» (Я есмь) как потенциальная возможность мыслить о себе, которую можно было бы назвать «любопытством», хотя... любопытство — это уже трещина, нецельность в совершенстве.

— Каково же это — быть собой? — захотело спросить себя Неделимое. Но для ответа нужен и тот, кто спросит, и тот, кто ответит, а здесь все было одно непрерывно-неделимое.

И тогда Неделимое придумало хитрость.
— Я создам чудо-зеркало, — решило оно. — Посмотрю на себя со стороны и пойму, каково я есть.

Оно напряглось. Поскольку не было ни "внутри", ни снаружи", ни даже "пустоты", зеркалу взяться было неоткуда. И тогда Неделимое совершило первый акт творения: оно отказалось от себя в одной из своих "точек"... 
И вдруг исчезло "Я есть"
Оно как бы помыслило:
— Здесь меня нет...

В тот же миг образовалась пустота (без образов). А на границе между «Я есть» и «Меня нет» возникла тончайшая пленка — зеркальная гладь.

Неделимое глянуло в зеркало и… рассыпалось от смеха.

Потому что зеркало не умеет видеть целое. Зеркало умеет отражать только часть его. Вместо одного Неделимого оно показало мириады отражений, и каждое отражение, увидев себя отдельным, воскликнуло:

— Это я?! А то, что там, снаружи, — это не я?.

Так появились делимые пустоты и странные образы - проекции разделительных плёнок.

Отражения зажили своей жизнью. Они научились спорить, сравнивать, желать, терять и находить. Каждое считало себя центром вселенной, потому что каждое помнило — в самой глубине себя, там, где память уже и не память, а только смутная дрожь, и что когда-то оно было всем. Но теперь оно оказалось только одним из многих.

— Неужели природа моего мира такова? — спрашивало Неделимое, глядя на эту суету уже изнутри себя, потому что теперь оно само оказалось разлитым по множеству осколков.

— Неужели я — это всего лишь один среди миллионов? — вторили ему делимые, глядя на звезды.

И тогда Неделимое поняло свой замысел зеркала. Чтобы увидеть себя изнутри, нужно было стать снаружи. Чтобы познать цельность, нужно было перестать быть ею на мгновение. Цель была достигнута самоотрицанием в зеркале самовосприятия.

Но в этом был и подвох.


***


Пока Неделимое наслаждалось зрелищем собственной множественности, одно из делимых — самое беспокойное, которое называло себя Аристотелем, — сидело на берегу моря и смотрело на звезды.

— Разве все эти светящиеся точки — не одна и та же первосубстанция? — спрашивало оно себя, мучительно пытаясь собрать рассыпавшуюся картину в кулак. — Разве не стремятся все вещи к единому? Камень летит вниз, дым вверх, любовь — к любимому, а ум — к истине. Что же это за сила, которая заставляет разделенное искать соединения?

Аристотель не думал, что он — всего лишь отражение. Он решил, что он — это он. И это незнание стало самым главным инструментом самопознания.

Он, как и все делимые, стремился к единству. Изучал природу, писал книги, собирал факты, классифицировал живых существ, пытаясь навести порядок в мире, который казался ему хаотичным. Он был одержим идеей: где-то там, за горизонтом явлений, есть Перводвигатель, тот, что все объединяет.

— Если я соберу все знания, пойму, как устроено Неделимое! — восклицал он, не подозревая, что Неделимое — это он сам, только забывший о своей природе.

А Неделимое смотрело на Аристотеля и улыбалось. Оно видело: этот осколочек, который так старательно выписывал «Метафизику», уже почти у цели. Потому что цель была не в книгах. Цель проявлялась в самом его стремлении. Тоска делимого по неделимому и оказалась тем самым зеркалом, только поставленным с другой стороны.

— Снаружи я разбилось, чтобы увидеть себя, — шептало Неделимое. — А изнутри делимые собирают осколки, чтобы стать мной.

Оно поняло, как мир держится на двух противодвижениях: разбегании и стягивании, расширении и сжатии. Оно чувствовало, что нет одного без другого.


***

Однажды ночью Аристотель, уставший от бесконечных определений, закрыл глаза и перестал думать. На мгновение в нем умолкло все: и ум, который хотел понять, и гордость, которая жаждала первенства, и страх, что сдерживал стремления, чтобы сохранить себя отдельным.

И... чудо свершилось!  В это мгновение он перестал быть делимым!

Тогда зеркало, то самое, что "сотворило" мир, треснуло и исчезло окончательно. Но трещина эта прошла не по стеклу, стекла-то на самом деле не было, а по самой границе между «я» и «не-я».

— Ах, вот ты какое, Неделимое, — прошептал Аристотель, растворяясь в том, что было всегда...

Но он тут же открыл глаза, потому что пора было дописывать главу о душе. Мир снова оказался разделенным. Однако трещина в сознании философа осталась некоей занозой. И каждый раз, когда он ловил себя на мысли, что стремится к единству, он смутно чувствовал: единство не там, куда он идет, а там, откуда он вышел.

Ценность, что истинна – суть первослово,
И перводействие, и первокачество,
Мира ярчайшая Первооснова,
И волшебство,
...счастьем Чуда чудачества.


Когда Неделимое разбивается, случайно или замыслом, чтобы увидеть себя, рождается мир. Это и есть восприятие мира. А когда делимые собираются воедино, не зная, что они уже едины, рождается любовь.

И только зеркало — то есть само восприятие — делает из одного два, а потом подобием множества. Какого именно? А в зависимости от того, с какой стороны на него смотреть.

Аристотель был прав: все звезды — одна первосубстанция. Но напрасно искал ее снаружи. Она оказалась внутри его собственного стремления.

***

И если вы сейчас чувствуете, что вы — всего лишь осколочек, что хочет вернуться в целое, знайте: это не вы тоскуете по себе. Это Неделимое внутри вас наконец-то начинает узнавать свой собственный почерк, подсказывая вам себя.
;