Алия Уайтли - Библиотекарь

АЛИЯ УАЙТЛИ

БИБЛИОТЕКАРЬ

Искусство — мой любимый архипелаг.

Это вереница огромных садов: анонимные острова дики и заросли, но на благоустроенном острове каждый известный художник представлен в виде растения: Ренуар — куст роз, Эшер —
головоломное дерево, Кандинский — идеально подстриженный куст бирючины. А каждый лист или цветок, если его сорвать, превращается в произведение искусства, которое можно
держать в руках и менять его размер как угодно — от «Моны Лизы» до заспиртованной акулы. Каждая картина, скульптура, высказывание — это органическое продолжение своего
создателя.

Иногда, когда в смену выпадает свободная минута, я улетаю туда и брожу по всей истории искусства, выбирая период наугад. Там столько всего, что можно увидеть лишь крошечную
крупицу, но меня это не тяготит. Мне нравится в этом саду осязаемость. Так я усваиваю информацию. Я — тактил. Некоторые библиотекари предпочитают гигантские винтовые
лестницы, ведущие к кучево-дождевым, перистым и слоистым облакам Науки, другие бродят по городам Математики. Мне кажется, искусство я буду любить всегда больше всех.

В зал вошёл студент и направился к моей стойке, его ботинки цокали по серому, в прожилках, мраморному полу. Мне он кажется очень молодым; глаза у него бегают — влево,
вправо, он рассматривает зелёные кожаные кресла, расставленные парами друг напротив друга по всему залу, с проводами и датчиками, перекинутыми через спинки. У этой
библиотеки роскошный, классический вид; я работала и в таких, где предпочитали высокотехнологичные белые стены и стеклянные экраны, но эта мне больше по душе. По крайней
мере, здесь не приходится целый день стоять на ногах.

Студент останавливается в нескольких шагах от моей стойки и говорит:
— Я, э-э-э, я Эндрю Моллой, и мне нужно сделать проект по истории, и мне разрешили пользоваться библиотекой.

Я улыбаюсь ему, показывая, что понимаю его волнение.
— Назовите свой номер, пожалуйста.

Он протягивает мне ламинированную карточку. Он только недавно поступил в университет и ещё не выучил свой номер наизусть; я предвкушаю этот сеанс — для него первый, ставлю
на это, — хотя история далеко не моё любимое место.

— Какой период вы изучаете?
— Помпеи.
— Акцент на чём?

Он выглядит растерянным, затем говорит:
— Я не знаю, просто в общем… ну, всё, что связано с Помпеями.

— Идите за мной.

Я выбираю пару кресел и подвожу его к ним, затем показываю, как прикрепить датчики к коже головы, и протягиваю ему маску для глаз, мысленно прокручивая процедуры АСЗ. Работа
Белкина об «Аномальных состояниях знания» — краеугольный камень библиотечной подготовки; в эту эпоху информационной перегрузки к нам приходит столько людей, которые понятия
не имеют, что им нужно узнать, не говоря уже о том, как это найти. У Эндрю пока лишь смутное представление о Помпеях, и я должна выстроить наше взаимодействие так, чтобы
помочь ему прояснить и сформулировать свои вопросы: основание Помпей осками; открытие Помпей Доменико Фонтаной в 1599 году и последовавшее за этим закрашивание фресок с их
неприемлемым для того времени сексуальным содержанием; или моральное осуждение росписей, которое продолжалось на протяжении XIX и XX веков? Но нет, я снова сворачиваю к
искусству, а мой студент, вероятно, хочет всего лишь узнать об извержении. Стольким дают это задание, и всё, что они хотят увидеть, — как с вулкана сносит верхушку.

Пока я мысленно перебираю правила безопасности, я напоминаю себе, что когда я впервые попала в Датамир, всё, чего я хотела, — это прикоснуться к потолку Сикстинской капеллы.
Мне было решительно всё равно на то, чтобы увидеть его разрушение от тысяч туристов, громких голосов и вспышек камер. Большинству людей, когда они впервые совершают полёт,
просто хочется увидеть что-то удивительное — и я покажу Эндрю именно это.

— Вам удобно? — спрашиваю я.
— Да, — говорит он, выглядя растеряннее прежнего. Ему столько всего нужно осмыслить. Я сажусь напротив, надеваю свои датчики, затем даю команду контактным линзам
затуманиться и инициирую полёт в Датамир.

Серые облака в моей голове рассеиваются, и мы парим в космосе, а планета внизу вращается, вся в синих и зелёных, жёлтых и белых тонах. Эндрю ахает. Я приближаю Северный
полярный круг.

История — это дыра. В неё можно войти сверху, в Датамире, через замёрзшие пустоши времени, предшествовавшего записи знаний, и она уходит вниз, к самому ядру, в абсолютную
темноту, которая всегда вызывает у меня тревогу. Из этой тьмы — как из разума, лишённого информации — можно вызвать и воссоздать исторические события, выбрав ту или иную
научную школу или соединение наиболее признанных взглядов в качестве отправной точки. Если вы наблюдатель, это, должно быть, поразительный опыт, но меня утомили уловки
Истории. Для меня она — гнездо тщательно сшитой друг с другом лжи, как термитник, который ежедневно разрастается. История — это снующая масса интерпретаций.

Земля под нами побелела, словно чистый лист бумаги, а жерло Истории — идеально вырезанный круг — расширяется, пока не заполняет собой всё, и мы погружаемся в темноту.

— Не волнуйтесь, — зову я Эндрю и чувствую, как он хватает меня сзади за блузу, сжимая ткань в кулаке, словно маленький мальчик, боящийся потерять мать из виду. Этот жест
сжимает мне сердце. Когда-то я сама так боялась Датамира, того, что он может мне показать, того, как он может меня изменить. Я ускоряю наше падение, чувствуя, как мимо
проносятся годы, десятилетия, века.

Это искусство — управлять временем в дыре. Я научилась останавливаться с точностью до часа, даже до минуты. Я слушаю голос в своей голове, свой собственный опыт, который
подсказывает мне, что мы приближаемся к 79 году нашей эры, и постепенно замедляюсь — и останавливаюсь.

Минута в минуту. За три минуты до извержения Везувия.

Я позволяю себе на миг ощутить гордость, а затем с помощью меню в контактных линзах зажигаю круг света вокруг нас. Эндрю выглядит бледным.

— Боль в животе пройдёт, — говорю я ему. Он кивает и отпускает мою блузу. Кожа у него очень бледная; под моим взглядом она вспыхивает. Готова поспорить, он проклинает эту
кожу перед зеркалом — она так легко выдаёт его смущение, из-за неё невозможно разговаривать с девушками или отвечать в классе. Быть подростком — ужасное дело, помню я. Меня
этому научил мой собственный опыт, а не Датамир. Знание, добытое жизненным опытом, почему-то намного сильнее. Оно остаётся с тобой на всю жизнь, его нельзя забыть или
стереть, даже если очень хочется.

Я выбираю из меню общую реконструкцию. Вокруг нас возникают Помпеи, словно на гигантском панорамном экране. Виртуальные люди начинают жить своей жизнью — ходят по форуму, по
агоре, сидят в своих домах с обрезанными стенами, разговаривают, едят, делают всё, что делают настоящие люди. На заднем плане высится Везувий. Мы смотрим и смотрим; я
обращаю его внимание на те или иные детали. Мы приближаем то, что интересует Эндрю. Его, кажется, привлекли солдаты, поэтому я настраиваю реконструкцию так, чтобы она
следовала за одиноким часовым у Геркуланских ворот — тем, кто оставался на посту до самого конца. Преданность гражданскому долгу даже в экстремальных обстоятельствах могла
бы стать хорошей темой для сочинения.

Везувий извергается.

За первую секунду выбрасывается полтора миллиона тонн расплавленной породы. Начинает сыпаться пепел, а вместе с ним — куски раскалённой, светящейся пемзы.

Я ускоряю таймер, и мы смотрим, как виртуальные жители пытаются бежать. Некоторым это удаётся; другие — как часовой у ворот и тридцать четыре солдата в казармах — гибнут в
гидротермальных пирокластических потоках. Мы стоим молча и смотрим, как погибают шестнадцать тысяч жителей.

— Ничего себе, — говорит Эндрю. Я смотрю на него. Он плачет.
— Простите, — говорю я. Я выключаю реконструкцию и возвращаю круг света. — Для тех, кто к этому не привык, это может быть очень сильным переживанием.
— Нет, это я прошу прощения, я не хочу… — Он промокает лицо, словно слёзы — назойливые мухи, которых надо согнать. — Моя мама говорит, я слишком впечатлительный. — И тут же
краснеет, наверняка думая, что сморозил что-то ужасно глупое.

— Я была такой же когда-то, — говорю я ему. — Я думала, что такие вещи — видеть их, узнавать о страшных событиях, о самых жестоких людях — могут на меня повлиять. Раньше я
верила, что бывает слишком много информации.

— А теперь вы так не думаете? — Он смотрит на меня с надеждой. Ему, без сомнения, хочется стать жёстче, научиться смотреть на мир объективно.

Я забыла, каково это — желать, чтобы чувства притупились.

Я открываю меню и выбираю архипелаг Искусства.

Мы взлетаем, вырываемся из дыры Истории и возвращаемся в белизну арктических пустошей. Затем — в космос. Я направляю нас вниз, к острову, который люблю, и мы приземляемся в
благоустроенных садах, которые я считаю своим вторым домом.

— Вот. Вот то, что стоит знать. — Я иду с ним, касаясь цветов, гладя листья, оживляя произведения великой красоты, формы, цвета и смысла. Эндрю кивает, улыбается, его слёзы
забыты. Но, пока мы бродим, меня посещает мысль: я позволила своим чувствам затуманить суждение. Он не тактил, и это место значит для него не то, что для меня. Будь я его
матерью или, скажем, любимой тётушкой, он бы рос под моим влиянием, и я могла бы передать ему свою любовь к искусству. Но я библиотекарь. Я могу только найти информацию. А
осмыслить её он должен сам.

И что бы мы с ним ни чувствовали, школа требует сочинение о Помпеях.

— Красиво, — говорит Эндрю, но в его голосе нет эмоций. — Странно, правда.
— Что именно?
— Здесь нет звука.

Он прав. Я никогда раньше не замечала: на этом острове нет звука, даже шороха растений. Как я могла этого не замечать? Наверное, тишина мне подходила, позволяла
сосредоточиться на зрении. Но для Эндрю звук — это то жизненно важное, чего здесь не хватает.

Мне кажется, я начинаю его понимать. И я позволяю себе улыбнуться: я знаю, как ему помочь. Я открываю меню и выбираю горную цепь Музыки.

От высоких заснеженных вершин Сибелиуса до альпийских перевалов Бетховена, ныряя в глубокие озёра Майлза Дейвиса и глубже — в давящую тьму глубоководных экспериментальных
записей, и даже до двух пасущихся коз Гилберта и Салливана и скалистой пещеры «Битлз» — это место ошеломляет меня. Я никогда не могу долго сосредотачиваться в таких лавинах
звука, поэтому я веду нас прямо к белому палаццо на берегу Барокко, и мы входим через большие резные двустворчатые двери, чтобы оказаться в длинном белом зале, среди
позолоченных урн на изящных пьедесталах, представляющих итальянскую оперу.

Я открываю меню и выстраиваю урны в хронологическом порядке, затем подвожу Эндрю к концу девятнадцатого века и указываю на маленькую урну, яркую и блестящую.

— Прикоснитесь к ней.

Он протягивает руку и гладит гладкую поверхность. Из горлышка урны вырывается песня — свежая, как вода, она легко и радостно струится у нас в ушах. Мы слушаем её раз,
другой. Я наслаждаюсь его сосредоточенностью. Он, без сомнения, слушатель.

Когда песня стихает во второй раз, он убирает руку и говорит:
— Это… я её знаю.

— «Фуникули-фуникула», — говорю я ему. — Слова написал Пеппино Турко, музыку сочинил Луиджи Денца в честь открытия первой фуникулёрной дороги на Везувии.

Это удивительная история — как туризм пришёл в Помпеи, и я с удовольствием наблюдаю, как Эндрю складывает кусочки знаний, завершая тем самым «аномальное состояние знания»,
формулирует идеи и обретает уверенность, чтобы написать своё сочинение. Информацию нельзя найти только в одной области, одном предмете; она соединяется, перетекает или
борется за место, каждая тема соприкасается с другой, всё взаимосвязано. История, математика, музыка и искусство — Датамир разделяет их, но настоящее понимание приходит
только тогда, когда собираешь их вместе.

Мы заканчиваем сеанс, и я вношу несколько записей в его карточку — в библиографию Эндрю, пока возвращаю его в реальный мир.

— Теперь можно снять маску и датчики.

Он медленно поднимает руки и снимает маску. Наши глаза встречаются, и в его взгляде я вижу восторг. Затем к нему возвращаются строгие рамки обычной жизни, он оглядывается на
библиотеку и краснеет.

— Спасибо, — говорит он.
— Мне было приятно.

Он снимает датчики, и я возвращаю ему его карточку. Он поднимается из кресла и уходит, не оглядываясь. Я слушаю, как его шаги затихают на мраморном полу, а затем возвращаюсь
к своей стойке. Скоро обед. Может быть, я проведу десять минут в архипелаге Искусства: меня зовёт яркая, ослепительная орхидея Гогена. Но потом я вспоминаю о тишине
Искусства. Наверное, я больше никогда не приду туда, не вспомнив об Эндрю и о том, как ему было неуютно от тишины.

Иногда, наверное, ученик учит учителя. А информация не всегда легко даётся библиотекарю.