Одиссей, или Голоса

Одиссей, или Голоса


Я открываю рот, и из него вылетает море.

Не волны, нет. Само море — соленое, темное, с кусками разбитых весел и чужими голосами, которые я проглотил двадцать лет назад. Теперь они хотят выйти наружу. Они сидят у меня в горле, как камни, и каждый раз, когда я пытаюсь сказать что-то простое — меня зовут Одиссей, я вернулся, это мой дом, — они поднимаются и душат меня. Потому что это неправда. Меня зовут Никто. Я не вернулся. Это не мой дом.

— Расскажи, — говорит Алкиной. Его голос похож на шум прибоя, когда волна откатывает назад и оставляет на песке ракушки, водоросли, обломки. — Расскажи, как ты вернулся.

Я сижу в зале феакийского царя. Вокруг меня люди, которые никогда не теряли родину. У них есть дома, имена, места за столом. У меня — голоса. И чем больше я пью вина, тем громче они становятся.

Я мог бы начать с Трои. С того дня, когда деревянный конь — моя лучшая и самая страшная мысль — въехал в ворота. Я мог бы сказать: мы сидели внутри, в темноте, и слышали, как троянцы поют. Они думали, что победили. Они пели о мире. А мы, запертые в чреве собственного изобретения, молчали и ждали. Я придумал этого коня. Я придумал, как войти в город, который десять лет не брали. Но я не придумал, как выйти из войны. Она осталась во мне. Она в моих руках, в моей походке, в том, как я смотрю на море — всегда с ужасом, потому что знаю, что оно может сделать с человеком.

Но я начинаю не с этого. Я начинаю с того, как назвался Никто.


Циклоп спросил: как тебя зовут? И я ответил: Никто. Это была ложь, которая стала правдой быстрее, чем я ожидал. Потому что, когда он закричал, когда другие циклопы сбежались на его крик и спросили, кто его обидел, он сказал: Никто. Никто меня не обидел. И они ушли. Они услышали правду, не зная этого. С тех пор я ношу это имя. Оно легче моего настоящего. Оно не притягивает беду.

Но когда я уже был на корабле, когда мы отплыли на безопасное расстояние, я закричал. Я сказал: это я, Одиссей! Царь Итаки! Тот, кто выжег тебе глаз!

Зачем я это сделал? Не знаю. Может быть, хотел, чтобы имя мое не умерло. Может быть, устал быть никем. Может быть, хотел, чтобы хоть кто-то — даже враг — знал, что я существую.

Посейдон услышал. И погнался за мной.

Вот с этого надо начинать. С гордости, которая дороже жизни. С имени, которое я выкрикнул в пустоту, и пустота ответила. Она преследует меня до сих пор.


В Аиде темно. Не так, как ночью в открытом море, когда звезды гаснут одна за другой и ты понимаешь, что больше ничего нет, только вода и ты, и ты — последняя точка, которая еще держится. В Аиде темно по-другому. Там тьма имеет вес. Она давит на плечи, на грудь, на глаза. Я стоял у края ямы, которую выкопал для жертвенной крови, и смотрел, как тени поднимаются из земли.

Сначала пришел Ельпенор. Самый молодой из моих спутников. Он упал с крыши Цирцеи, потому что был пьян и забыл, что люди не умеют летать. Он просил похоронить его. Он просил воткнуть в землю его весло, чтобы те, кто придет после, знали: здесь лежит человек, который хотел домой, но не дошел.

— Похорони меня, — сказал он. — Я не хочу быть никем даже в смерти.

Я поклялся. Я сдержал слово. Но весло, которое мы воткнули в его могилу, не проросло. И оно не проростет. Потому что весла растут только в тех, кто жив.

Потом пришла мать. Я не знал, что она умерла. Пока я был в плену у Калипсо, пока ел ее пищу и пил ее вино, пока думал, что моя жизнь кончена, она умирала. Медленно. От тоски. Ей не нужна была болезнь. Ей нужен был я. А я был далеко и даже не чувствовал, как ее сердце останавливается.

— Мама, — сказал я, — я хотел обнять тебя. Я хотел сказать...

— Ты ничего не успел, — ответила она. — И не успеешь. Теперь я только голос.

Я протянул руки, чтобы обнять ее, но прошел сквозь нее, как сквозь воду. Три раза. Она была прозрачной, как море, когда смотришь в него сверху и видишь дно. Но дна не было. И ее не было.

— Не надо, — сказала она. — Оставь. Тебе еще возвращаться.

— Куда?

— Туда, где тебя ждут.

— Кто меня ждет?

Она не ответила. Она ушла вместе с другими тенями, и я остался один у края ямы, с руками, которые только что держали пустоту.


Пенелопа говорит: я ждала тебя двадцать лет. Это неправда. Она ждала не меня. Она ждала возвращения. Возвращение — это форма, а содержание неважно. Я мог быть любым. Я мог быть чужим. Она узнала меня не по лицу — по шраму. По старой ране, которую я получил, когда был мальчиком, на Парнасе, охотясь на кабана с дедом.

— Ты тот самый, — сказала она.

— Какой?

— Который ушел.

— А теперь я другой.

— Все равно. Ты здесь. Это главное.

Но я не уверен. Мое тело здесь, а голос мой ушел вперед, в те земли, где никогда не видели моря. Тиресий сказал: иди, пока не встретишь человека, который не знает весла. Который спросит: что это за лопата у тебя на плече? Только тогда остановись.

— А если не встречу? — спросил я.

— Тогда иди дальше.

— Куда?

— Туда же, откуда пришел.

Это была загадка. Все предсказания — загадки. Они говорят одно, а значат другое. Может быть, Тиресий хотел сказать, что я никогда не вернусь. Не потому, что путь долог, а потому, что тот, кто ушел, не может войти в ту же реку. Даже если река называется Итака. Даже если дом стоит на том же месте. Я ушел мальчиком, который не знал, что такое потерять. Я вернулся стариком, который потерял всех.

Спутников, которые умерли в пещере циклопа. Спутников, которых разорвала Скилла. Спутников, которых сожрали лестригоны. Спутников, которые съели быков Гелиоса и утонули, когда Зевс разбил корабль. Всех. Я один.

Когда корабль шел ко дну, я держался за обломок мачты. Вода была холодной. Я слышал, как кричат мои люди, но не мог различить слов. Они звали меня по имени. Они звали того, кого уже не было. Потом стихли. И я остался один.

Море любит одиночество. Оно подбирает тебя, когда все остальные ушли, и несет. Куда? Не знает. Оно просто несет. Семь дней. Восемь. Девять. На десятый я увидел землю. Это был не мой берег. Это была Схерия, страна феакийцев, которые никогда не теряли родину. Они дали мне одежду, еду, корабль. Они спросили мое имя, и я сказал: Одиссей. Впервые за много лет я сказал правду. И они поверили. Они всегда верят тем, кто называет себя настоящим именем.

Но я уже знал: правда — это не то, что ты говоришь. Правда — это то, что остается, когда все слова кончились.


Сейчас я сижу на пороге собственного дома. Вокруг меня — тишина. Женихи мертвы. Пенелопа наверху, ждет, пока я приду. Телемах ушел в поле, к деду. Я один. И в этой тишине я слышу голоса.

Ахиллес говорит: лучше быть живым поденщиком, чем царем среди мертвых. Это он сказал мне в Аиде. Он, который выбрал короткую жизнь и вечную славу. Он, который умер молодым и теперь завидует мне, живому старику, который не знает, куда себя деть.

Агамемнон говорит: остерегайся жены. Она предаст. Он всегда говорит об этом. Его убила собственная жена, когда он вернулся с войны, и теперь он не верит никому. Но Пенелопа — не Клитемнестра. Она ждала. Она ткала и распускала ткань три года, чтобы оттянуть время. Она придумала хитрость, которой мог бы гордиться я сам.

Когда я вошел в дом, переодетый нищим, она не узнала меня. И это было правильно. Потому что я хотел, чтобы она узнала меня не по лицу, не по словам, а по тому, что осталось между нами. Тому, что не может быть украдено. Тому, что не ржавеет и не умирает.

— Наше ложе вырезано из оливкового ствола, — сказала она, когда я назвал себя. — Его нельзя передвинуть.

Я знал. Я сам делал это ложе. Я вырубил дерево, которое росло в стене, вытесал из него столб, вделал в стену. Оно стоит на том же месте, где я его поставил. Двадцать лет. Оно ждало.

— Теперь я верю, — сказала она.

И заплакала.

Я не плакал. Я разучился плакать там, в море, где слезы смешиваются с соленой водой и их нельзя отличить. Но внутри меня что-то дрогнуло. Камень сдвинулся. Голоса притихли.

Может быть, это и есть возвращение. Не когда ты переступаешь порог. А когда кто-то называет твое имя — не то, которое ты выкрикнул циклопу, не то, которым назвался, чтобы выжить, а то, которое было у тебя до войны. До всех войн.


Я встаю. Иду в дом. Пол вымыт, но я все еще чувствую запах крови. Женихов здесь больше нет, но их голоса остались. Они шепчут из углов, из складок ткани, из пустых кубков. Я не буду их слушать.

Пенелопа сидит на постели. Она не спит. Она ждет. Увидев меня, она не двигается. Я подхожу и сажусь рядом.

— Ты вернулся, — говорит она.

— Да.

— Ты останешься?

Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Не от старости — от того, что не могут остановиться. Они привыкли держать весло, сжимать меч, цепляться за обломки. Они не знают, как держать покой.

— Я не знаю, — говорю я. — Тиресий сказал, что я должен идти дальше. Взять весло и идти в глубь земли, пока кто-нибудь не спросит, что это у меня на плече. Только тогда я остановлюсь.

— Ты пойдешь?

— Не знаю.

— А если я попрошу тебя остаться?

Я молчу. Долго. Голоса в голове затихают один за другим, как волны после бури.

— Я останусь, — говорю я. — На одну ночь. А завтра решу.

Она улыбается. Впервые за двадцать лет. И в этой улыбке я вижу ту, которую оставил. Не ту, что ткала и ждала, а ту, что смеялась, когда я рассказывал ей свои истории. Ту, которая верила, что я вернусь.

— Расскажи мне что-нибудь, — просит она. — Про море. Про циклопа. Про то, как ты назвался Никто.

Я смотрю на огонь. В нем мелькают лица. Мои спутники. Враги. Боги. Все, кто был со мной на этом пути. Они ждут. Они всегда ждут, когда я начну рассказывать.

— Хорошо, — говорю я. — Слушай.

Я открываю рот. И из него вылетает море.