Пич-Ава

В северном краю Тамбовской земли, там, где реки Пичаевка и Грамушка, словно две сестры, сплетаются в судорожном объятии, стоит село. Имя ему — Пичаево. Но это лишь имя, плоть же его — сосна. Ибо само слово «пича» пришло из древней мордовской тьмы и означает — сосна. Сосна, вечное дерево, стоящее на страже между небом и землёй, между жизнью и тем, что за её гранью. Триста лет назад, в год 1703-й от Рождества Христова, пришли сюда крестьяне Рязанского Солотчинского монастыря. Пришли с топорами и молитвами, с тоской по утраченному и страхом перед грядущим. И вырубили они в сосновом лесу первую просеку, и поставили первую избу. Изба та пахла смолой, и смола та, как кровь, сочилась из брёвен. И назвали они селение Благовещенским — в честь благой вести, которая так редко доходит до этих мест. Но народная память, та, что древнее святых книг, оставила другое имя — Пичаево.

И потекла жизнь.

Сначала она казалась крепкой, как сосновый ствол. Работали мельницы, чадили заводами трубы, по ярмаркам гулко топали сапоги купцов. В середине века девятнадцатого село гудело, как потревоженный улей. А потом — пришёл век двадцатый. И прокатились по Пичаеву ураганы, которых не помнили даже самые старые сосны. И снова — тишина. Такая тишина, от которой звенит в ушах и хочется закричать, но крик глохнет в болотах и перелесках. Сегодня здесь стоит церковь — Свято-Троицкая. Купола её, раненые временем, смотрят в небо слепыми, но всё ещё жадными глазами. Рядом — больница, школа, Дом культуры. И живёт здесь три тысячи душ. Три тысячи теней, которые каждое утро просыпаются, идут на маслозавод, сажают тыквы. Да, тыквы. Есть здесь странный, почти кощунственный праздник — «Пичаевская тыква». Люди наливают её соком, режут ножами её жёлтое, как смерть, тело и радуются. О, чему они радуются, Господи? Тому ли, что ещё живы? Или тому, что скоро умрут?
А на центральной площади стоит Она. Пич-Ава. Сосновая женщина.

Не скульптура — нет. Это не бронза и не камень. Это — воплощение. Высокая, скрученная ветром, с руками-ветвями, которые тянутся к людям, но не могут обнять. Лицо её — кора, и глаза её — два сучка, из которых никогда не вытечет слеза. И улыбается она той улыбкой, которой улыбаются только мертвецы в гробах, когда над ними читают псалмы. Жители проходят мимо. Не замечают. А она смотрит. И ждёт.

Но есть на свете проклятие двойничества. Или благословение? Кто разберёт в этой мути, которую мы называем жизнью. Случилось так, что в 1816 году, когда в северном Пичаеве ещё не забыли запах крови 1812-го, отправились на юг несколько семей. Собрали они нехитрый скарб: икону, топор, горсть родной земли, семечко от той самой сосны, что росла у околицы. И пошли. Зачем? Говорят, за лучшей долей. Говорят, земля там, у реки Елани, мягче, чернее. Но разве бывает земля мягче той, на которой лежали твои предки? Разве есть доля лучше той, что дана по рождению? Нет. Просто в душах их поселился червь. Червь беспокойства, который точит сердце русского человека: «Иди. Ищи. Не сиди на месте, ибо место это уже пропахло смертью».
И шли они долго. Месяц или год — время тогда текло иначе, тягуче, как смола, и медленно, как таяние воска на свече. Шли через леса, где ветки хлестали по лицам, оставляя рубцы, похожие на слёзы. Шли через степи, где ветер выл по-волчьи и кидал в глаза горькую пыль. И несли они с собой образ — образ покинутой родины, северного Пичаева. Он жил в них, как заноза: невидимый, но мучительный.
Наконец, пришли. На юг Тамбовщины, туда, где река Елань берёт своё начало. И сказали: «Здесь станем».
И встали.
Срубили избы. Посадили сосну — ту самую, что принесли с собой в узелке. И назвали новое село… Пичаево. Да-да, тем же именем. Ибо как ещё назвать место, куда пересадили душу, если не именем души? Так появилось второе Пичаево — в Жердевском районе. Меньше, беднее, тише. Семьсот душ против трёх тысяч. Филиал, тень, эхо. И потекла там своя жизнь. Сельское хозяйство. Коровы, рожь, картошка. Церковь поставили — куда без неё? — и ярмарку открыли. Гуляли, женились, рожали, умирали. И не знали, не ведали, что через сто лет учёные мужи назовут их село «административным центром Пичаевского сельсовета». А через двести — мемориал поставят павшим. И высекут на граните имена Героев. Каширин, например. И Федулов. И будут весной возлагать гвоздики, такие красные, как свежая кровь.
Но сосна, посаженная первыми переселенцами, выросла. Стала высокой и странной. Ветви её не тянулись вверх, как у всех, а стелились по земле, словно она хотела обнять эту чужую, принявшую её землю, прижаться к ней и заплакать. Но не могла. Потому что сосны не плачут. Сосны только скрипят на ветру, и скрип этот похож на стон.

И вот есть два села. Одно — старшее, сытое, с маслозаводом и фестивалем тыквы. Другое — младшее, затерянное у истока Елани, с одним мемориалом да полуразрушенной школой. Между ними — сто километров. Сто вёрст пыльных дорог, перелесков, оврагов, где по ночам бродят огоньки. И по этим дорогам, когда опускается тьма и луна висит над Тамбовщиной, как вырванный глаз, ходит Она.
Пич-Ава. Сосновая женщина.
Она не принадлежит ни одному из сёл. Она — между. Вечная странница, переносчица образов, снов и проклятий. Её длинная тень скользит по полям, где ветер гнёт к земле сухие стебли подсолнухов. Её корявые ноги ступают бесшумно, и там, где она проходит, на мгновение возникает запах смолы — густой, сладковатый, напоминающий запах ладана в пустой церкви.
В Пичаеве северном она смотрит на свою бронзовую копию на площади и усмехается. Потому что бронза — это ложь. Настоящая она — это страх. Это тот самый страх, который живёт в подвалах каждого дома, в трещинах половиц, в заросших лопухами могилах. В Пичаеве южном она садится на краю истока Елани и глядит в воду. Река здесь только начинается — робкий ручеёк, который ещё не знает, что ему суждено стать рекой, чтобы потом умереть, впав в небытие. И Пич-Ава черпает пригоршней эту воду, пьёт её и чувствует вкус начала. Вкус надежды. Но надежда — самая страшная из человеческих иллюзий, думает она. И выплёвывает воду обратно. Вода становится чёрной.
Она приходит к мемориалу во втором Пичаеве и водит шершавой рукой по буквам фамилий. Каширин. Федулов. И другие, безымянные, которых сожрала война. «Здравствуйте, — шепчет она. — Я тоже вас помню. Но вас забыли. Живые забывают мёртвых быстрее, чем мёртвые — живых». А потом она идёт обратно. И на полпути, в чистом поле, где ни души, она останавливается. И начинает кружиться. Медленно, неуклюже, как старая, больная птица. И когда она кружится, вокруг неё вырастает лес. Сосновый лес. Тот самый, который вырубили триста лет назад. И в этом лесу нет ни одного села. Есть только тишина. И вечность.

И спросишь ты, читатель: к чему эта повесть? Зачем мне, живому человеку, эти два Пичаева, эти сосны, эта блуждающая женщина из коры и веток? Человек обречён видеть двойников. В каждом деле, в каждом месте, в каждом имени живёт его тень. Северное Пичаево — это наша молодость, шумная, самоуверенная, с фестивалями и маслозаводом. Южное Пичаево — это наша старость, тихая, забытая, у истока маленькой реки. И мы ходим между ними, как Пич-Ава, и не знаем, где настоящая жизнь. А настоящей — нет. Есть только переход. Только перенос семечка с ветром. Только шаг из одного состояния в другое.
В Тамбовской области, на карте, которую ты можешь купить в любом киоске, эти две точки отмечены чёрными кружочками. Кружочки разного размера. Один больше, другой меньше. Но это обман. На самом деле оба они одинаковы. Потому что оба — Пичаево. Оба — сосна. Оба — судьба. В северном Пичаеве стоит Троицкая церковь. В южном Пичаеве церковь разрушена. Но бог, если он есть, не смотрит на купола. Он смотрит в души. А в душах у тех и у других — один и тот же чёрный песок времени, смешанный с золой.
И когда наступит ночь, самая тихая ночь в году, когда звёзды выстроятся в ряд и замрут, как солдаты перед расстрелом, — в эту ночь выйди на крыльцо. Всё равно, какого Пичаева. Вдохни запах. Если пахнет смолой и мёдом — это северное. Если пахнет пылью и мокрой глиной — это южное. Но если ты вдруг почувствуешь, как за спиной у тебя кто-то есть, и обернувшись, увидишь высокую женскую фигуру с руками-ветвями, — не бойся.
Это просто Пич-Ава пришла напомнить тебе: ты тоже чей-то двойник. Где-то есть другой ты. В другом Пичаеве. Или в другом времени. И вы соединены невидимой нитью, которая тоньше паутины, но крепче соснового корня. И тогда сядь на ступеньку. И замолчи. Потому что больше нечего сказать. Всё уже было сказано. Триста лет назад. И повторено. И будет повторяться снова и снова, пока стоит на земле хоть одно дерево, имя которому — сосна. А оно будет стоять вечно. Даже когда не останется ни одного человека.