Я не жалею

Ты знаешь, где ты?

Простой вопрос. Детский, почти. Но попробуй ответить честно — и окажется, что слова кончаются раньше, чем ответ успевает сформироваться. Потому что «где» — это не координаты. Это не город, не страна, не сторона конфликта. Это то, что остаётся, когда всё внешнее убрать.

В июле 2014 года мир получил этот вопрос в полный рост. И не нашёл ответа.

Завеса встала по границам суверенных государств за одну ночь — прозрачная, незримая, высотой чуть больше пятидесяти двух километров. Она не останавливала людей. Она не останавливала грузы. Она делала только одно: взрывчатка, пересекая её, переставала быть взрывчатой. Порох тлел. Тол горел без ударной волны. Боеприпасы превращались в бесполезный металл.

Мир держался на праве сильного взорвать всё, что мешает. И вдруг оказалось, что этого права больше нет.

История не терпит сослагательного наклонения, но обожает иронию. Те, кто привык двигать фишки по чужим доскам, не умеют проигрывать молча. Они умеют только менять правила — или делать вид, что меняют.

Украина не смогла взять Донбасс — боеприпасы, пересёкшие границу, стали грудой металла прежде, чем дошла команда «огонь». Израиль, загнанный Завесой в собственные мандатные границы 1947 года, нашёл ответ в глине и металле — двенадцать голем-конструкций громили иракские города, пока армия их разбирала по частям и находила внутри записки с адресами отправителя. США, потеряв Афганистан образцово — с документами, с эвакуацией, с сохранением лица — немедленно начали искать, где вернуть потерянное. Нашли в Корее.

Это была ошибка.

Китай усмотрел возможность ликвидировать промышленного конкурента и «одолжил» Киму часть флота. Северокорейская артиллерия, которую никто не додумался убрать от Сеула, сделала своё дело. Россия силами Тихоокеанского флота вежливо объяснила Японии, что театр военных действий закрыт для посторонних. В «акте отчаяния» южнокорейские военные ударили крылатыми ракетами по плотине «Три ущелья» — большинство сбили, но не все. Вода пошла вниз по течению. Триста пятьдесят миллионов человек в зоне бедствия. Восточная Азия выбыла из Большой Игры на десятилетие.

Разъярённый дракон попытался ударить в ответ. Российские противоракеты сняли китайские МБР на старте — не из союзнической любви, а из нежелания наблюдать, как планета переходит в новый формат. Китайские субмарины в самоубийственном порыве разменяли себя на два авианосца и почти все ракетные крейсеры уходящей группировки. Обе стороны получили потери, после которых не говорят громко.

Израиль сгорел 22 июня 2016 года. В символическую дату. За одну ночь. Изнутри — без единого самолёта противника в небе, без ракет, без армий. Семь городов. Всё, что могло гореть, горело одновременно. Выжившие считались единицами и находились на улицах пригородов. Международное расследование обнаружило в двух местах отпечатки тел, образовывавших круг — двенадцать по периметру, один в центре. Сожжённые изнутри.

В Тегеране аятолла объявил о возрождении зороастризма. Стоя в таком же круге из тринадцати человек в белых балахонах.

Мир застыл. Двуногое без перьев снова приручило огонь. И если Прометея не просматривалось — кто дал спичку?

Ответа не было. Зато были новые вопросы, и они множились быстрее, чем кто-либо успевал их задать.

Способности появлялись не у тех, кого ждали. Не у учёных, не у военных, не у людей с допуском и погонами. Они липли к тем, кому было хуже всего жить в прежнем мире. К депрессивным подросткам. К сектантам. К озлобленным одиночкам. К тем, кто давно перестал понимать, где он — и кто.

Правительства судорожно создавали отделы, писали регламенты, пытались вписать необъяснимое в уставы. Они всё ещё пытались ехать на поезде, который уже сошёл с рельсов.

Россия устояла.

Не потому что была мудрее или праведнее — история давно разучилась раздавать призы за праведность. Просто континент умеет переживать бури, которые сносят острова. Выходы к морю с каждой стороны света. Глубина вместо периметра. Привычка держаться за счёт того, что внутри — больше, чем снаружи.

Завеса сыграла за неё. Почти случайно. И очень легко было принять эту случайность за правоту.

Россия стояла и смотрела, как горят чужие дома. И в этом спокойствии не было жестокости — была усталая привычка человека, который уже видел, как горит его собственный дом. Который знает: главное — устоять. Главное — остаться собой.

Вот только никто не задал вопрос: а кто — «сам»?

Пока выстраивались структуры и отдавались приказы, пока правильные люди занимали правильные должности — магия уже была здесь. Тихая. Неудобная. Совершенно не интересующаяся регламентами.

Она не спрашивала разрешения.

Она просто ждала. И задавала свой вопрос — каждому, кто оказывался достаточно сломлен, чтобы наконец услышать.

Ты знаешь, где ты?

Ты знаешь, кто ты?

Одни молчали. Другие отвечали чужими словами — привычкой, рефлексом, приказом.

Но иногда находился кто-то, кто останавливался.

И начинал искать честный ответ.

Даже если потребуется пережечь душу в пепел.

;

Глава 1. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Бам!

Шайба пролетела в нескольких сантиметрах над сеткой и ударила в деревянный щит. Я досадно чертыхнулся.

Руки подрагивали. Не сильно — просто тот противный мелкий тремор, который бывает после вчерашнего и который никуда не девается до второй половины дня, сколько ни тренируйся. Добавка была лишней. Впрочем, это всегда так. Впрочем, я всегда так думаю — после.

Майское утро лежало на дворе спокойно и без затей. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы прогреть черепицу на сарае и вытащить из земли запах прошлогодней листвы из-под абрикоса. С моря тянул ветер — лёгкий, солёный, тот самый, который ейские старожилы не замечают, а приезжие первые три дня не могут надышаться. Мешок со скошенной вчера травой у стены качнулся и замер.

Хорошее утро. Ничем не примечательное. Таких у меня было несколько сотен подряд — и это было именно то, чего я хотел. Ничем не примечательных.

Бам! Следующий удар попал точно в створ. На табло высветилось: 145.3 км/ч.

Неплохо. Но я могу лучше. Руки бы только слушались.

Тренажёр обошёлся недёшево, но я почти не жалел. Летом шайбу не покатаешь, зато метать — пожалуйста. А зимой, при желании, можно было наморозить дорожку и отрабатывать скользящие. Руки помнили клюшку лучше, чем что-либо ещё. Лучше, чем клавиатуру. Лучше, чем пистолет. Лучше, чем костыли — хотя с костылями было дольше.

Бам! Снова мимо.

— Соседи будут довольны, да? — раздался ехидный голос из-за спины. — Чего не спится?

— А ты время видела? Одиннадцатый час.

Я не обернулся. Знал, что увижу: растрёпанная, в мятой футболке, с отпечатком подушки на щеке — и при этом уже с той интонацией, которая означала: я проснулась, я в порядке, а ты нет, и мы сейчас об этом поговорим.

— Да ладно, я ж не могла столько продрыхнуть, — Настя прервалась на короткую икоту, с достоинством её подавила. — Ой. Могла. Но это тебя не извиняет.

Я опёрся на клюшку и повернулся.

Она стояла у порога веранды — босая, щурясь от солнца, с кружкой в руке. Кофе, судя по запаху. Мой кофе, судя по всему.

— Соседи разъехались, — сказал я. — Так что можешь хоть Prodigy включить на полную, хоть Бабкину.

Она прыснула — против воли, это было видно — и подошла ближе.

— Как ноги? Вчера не спросила, как-то не к месту было.

Вот оно. Я зло усмехнулся и наклонился — задрал штанины до колена.

— По-прежнему две.

— Тебе не идёт, — она вернула мне подачу без паузы. — Я спрашиваю: есть прогресс, нет ухудшения?

— Ты на врача учишься. Какой прогресс? Новые семь сантиметров не нарастут, болты и спицы не рассосутся. Ухудшение одно — погоду предсказываю лучше метцентра. Но это не новость.

Она обиделась. Не показала — но я знал, как это выглядит: чуть поджатые губы, взгляд чуть в сторону, пауза в полсекунды дольше обычной.

— Я с тобой по-человечески, а ты в бочку. Вчера зачем Татьяне гадостей наговорил? Она мне на пьяную голову всё высказала, тошно стало.

— А на кой ты меня замуж пытаешься отдать, как девку перезревшую? — я почувствовал, что распаляюсь, и не стал останавливаться. — Который год с этой идеей носишься? Как будто я инвалид совсем и себя обслужить не могу. Как будто я просил меня осчастливить.

— Да, инвалид! — она не повысила голос — просто припечатала, тихо и точно. — Моральный. Ты со своим саможалением такого урода включаешь, что хочется на месте расстрелять.

— Давай-давай. — Я размахивал руками и слышал себя со стороны, и мне это не нравилось, но остановиться было сложнее, чем продолжать. — Это же я человека подставил. Это же я себе ноги дробил. И ждал, пока козлы спросят всё, что им надо, слушая мои вопли.

— Остынь. — Она демонстративно сплюнула. — Ноешь как баба. Ты себя позиционировал как циника и стоика — и что? Как только этот цинизм в твою сторону повернулся — всё, стоицизм трубочкой скрутил?

— Я простой аналитик был. Не оперативник, не спецназовец. Офисный планктон.

Она сплюнула ещё раз. Молча. Это было хуже слов.

— Не «аналитик». Офицер федеральной службы безопасности. Офицер. Присягу давал. Тебя вытащили. Вылечили.

— Вылечили. — Голос сорвался на фальцет, я не успел удержать. — Укоротили на девять сантиметров одну ногу и на два — другую. Это вылечили?

— Не отрезали. Собрали что могли. Дали пенсию. Оставили в штате.

Она говорила короткими фразами — как гвозди вбивала. Без злости, без жалости. Просто факты, один за другим, и каждый попадал точно туда, куда целился. Несмотря на двенадцать лет разницы в мою пользу — это были слова взрослого человека. В противовес моим.

Я должен был остановиться. Знал это. И не остановился.

— Да в задницу этот штат. Чтобы все ходили и жалели? Чтобы я начальству в глаза смотрел после всего? Чтобы постоянно зубы от боли сжимать у всех на виду?

Настя смотрела на меня. Холодно. Как смотрят на что-то, о чём уже всё решили, но ещё не произнесли вслух.

— Люди и хуже страдают, — сказала она наконец. — Только у них таких условий нет, как у тебя. Ты уже достал родителей, упиваясь страданиями. Тебе кажется — ты как герои Достоевского. Большое мрачное страдание. А на деле — как герои Чехова. Мелкие жалкие душонки, достойные презрения.

Пауза.

— Подумай об этом, Лёшенька.

Последнее слово прозвучало как выстрел. Как приговор. Никогда ещё собственное имя не внушало такое презрение к себе самому.

Лёшенька.

Она развернулась и ушла в дом. Не хлопнула дверью — просто закрыла её за собой. Это было хуже.

Я отвернулся и опустился на мешок с травой.

Ветер качнул листву на абрикосе. Где-то за забором проехал велосипед — звякнул звонком, удалился. Утро продолжалось, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

Настя была права. Это было противно признавать — но она была права.

Пять лет назад Контора разыграла меня втёмную. Подбросила информацию, которую я не мог не передать по инстанции — и утечка при «перебрасывании» позволила найти крота. Но вместе с тем привлекла внимание и к самому факту её обнаружения. Меня взяли на подходах к служебной квартире. Пытали там же — дробя ноги, выясняя каналы. Оперативники появились под занавес, когда поняли, что конкуренты задают вопросы, о которых наши не знали. Или знали, но хотели подтверждения. Я так и не узнал — не того полёта птица.

Меня подлатали. Дали цацку. Положили пенсию. Предложили продолжить с повышением.

Я плюнул в протянутую руку.

Это казалось правильным тогда. Сейчас я иногда думал: а что, собственно, я доказал? Кому? Злость и обида — плохие советчики, это я знал. Знал — и всё равно послушался.

Устроился в банк. Выучился тому, чего не умел. Деньги были, времени хватало. Растил Настю — финансово, в основном, но хоть что-то. Построил себе маленький правильный мир: двор, тренажёр, клюшка, шайба, прогноз погоды по ноющим костям.

Год назад Контора приходила снова. Предлагала место в новой структуре — по магии, по чертовщине, по всему тому, что лезло изо всех щелей последние месяцы. Я отказался.

Наверное, зря.

Магия стала слишком заметна, чтобы её игнорировать. Преступления с применением — в США, в Белуджистане, под Вологдой. Цейлонский экстремист, остановивший Ганг телекинезом и требовавший освободить своих. Подросток с огненным кольцом на складе боеприпасов, которого догнал и ранил часовой. События сыпались бессистемно, сумасшедше, без логики и контроля.

Как будто кто-то открыл ящик Пандоры — и его дары прилипают к тем, кому и без того плохо жить в этом мире.

Я жалел, что отказался. Попытки разобраться в теме самому натыкались на такой вал информации — достоверной, фальшивой, перемешанной — что в одиночку было не разгрести.

Взрослый мужик. Сижу на мешке с травой. Веду себя как тряпка.

Надо встать. Зайти домой. Помириться с Настей — как умею, криво, но попробовать.

Я опёрся на клюшку.

Скрипнула дверь веранды. Настя вышла — молча, с той же кружкой, встала у парапета боком ко мне. Не уходит. Но и не оборачивается. Мы оба знали эту позицию — ни мир, ни война, просто воздух между двумя людьми, которым надо остыть.

Свистнувший на миг ветер вытащил занавеску из форточки. Смешная деталь, подмеченная умным дураком. Где-то за забором звякнул велосипедный звонок — удалился, стих.

В калитку кто-то ломился.

— Кто там? — крикнула Настя, опередив меня.

И осеклась.

Я впервые в жизни увидел воплощение литературного штампа «она побледнела» — не метафору, а буквально: как будто кто-то убрал из лица весь цвет разом.

Через забор по очереди перепрыгнули три человека. Один белый, лет сорока, слегка пухловатый — из тех, кого в очереди в магазине принимаешь за уставшего отца семейства и не смотришь второй раз. Двое помоложе, похудее, с лицами, которые в другом контексте сошли бы за сезонных рабочих. Непохожие друг на друга.

Ветер стих.

Вот так — просто стих, как будто выключили. Листва на абрикосе перестала шелестеть. Мешок с травой больше не качался.

Что-то в них было не так. Не внешность — что-то другое, в том, как они двигались. Я смотрел и не мог сразу поймать, что именно. Через несколько секунд поймал.

Рваность. Как будто на плёнку записали цикл в два-три шага, но до конца не синхронизировали. Тело шло, но не совсем туда, куда должно было. Голова не поворачивалась, когда нога делала шаг. Руки не качались в такт.

Незваные гости молча, без единого слова двигались к Насте. Она застыла у порога веранды — как икеевская кукла, в неестественной позе, будто кто-то снаружи удерживал её на месте.

— Вы кто такие? — не нашёл я лучшего вопроса. — Что вам здесь нужно?

Мужчины не отзывались.

Настя взмахнула рукой. С едва слышным звоном от неё протянулась тонкая голубоватая полоса — прямо в пухляша.

«Ух ты, а чего это мы по дому с тазером ходим», — успел подумать я.

Мужчина дёрнулся. Остановился. На рубашке появилось пятнышко пламени, обугленная окружность расползалась от центра. Пахнуло горящей органикой — неприятно, сладковато, не так, как горит ткань.

Настя пятилась. Медленно, едва переставляя ноги — видимо, шокер перезаряжался. Потом завизжала — так, что что-то древнее в подкорке немедленно откликнулось: беги, прячься, это опасно.

Двадцать метров. Для меня — как до Москвы.

Я застыл в каком-то вязком сиропе и пытался соображать. Бежать невозможно — без ботинок с высокой подошвой каждый шаг это лотерея, упасть или не упасть. Калека. Что я вообще могу сделать.

Ненависть пришла сама — к себе, к ногам, к бессилию, к этому двору, к этому дню. Чёрная, без дна, без берегов. И не думая головой, я подхватил шайбу мыском клюшки и отправил её.

«Сдохни, сволочь», — неслось вслед чёрному куску резины.

С тихим хрустом шайба вошла слева между шеей и черепом. Голова дёрнулась под неестественным углом. Тело конвульсивно дёрнулось и завалилось.

Я стоял и смотрел.

Руки ещё держали клюшку. В ушах стоял тот хруст — тихий, почти деликатный для того, что он означал. Пятнадцать метров. Движущийся объект. Я никогда в жизни так не бил — ни на тренировке, ни в игре, ни в ярости.

«Охренеть», — сказало что-то внутри. — «Скажи кому — не поверят».

Я и сам не верил. Но времени на это не было.

Третий не отреагировал никак. Ни на упавшего напарника, ни на второго, который всё ещё стоял с обугленной рубашкой. Та же рваная походка, то же направление — к Насте, которая споткнулась и уселась пятой точкой на ступеньку веранды, и теперь смотрела на приближающегося мужчину с видом человека, который понимает всё и не может сделать ничего.

Я двинулся.

Путь через двор выглядел, наверное, как Паниковский за автомобилем — прыжки, ужимки, клюшка в роли третьей ноги. Не бег спасателя. Но двигался.

Настя что-то бормотала — я услышал уже рядом. На губах — кровавая слюна. Мужчина вцепился в её руки и пытался поднять.

Я попытался его оттолкнуть. Уткнулся в стальной канат — не мышцы, что-то плотнее, упругое, как железная бочка под давлением. Клюшкой в бок — тот же результат. Нападавший не повернул головы. Не почувствовал. Или почувствовал — и это ничего не изменило, что было хуже.

Настины руки обвисли.

Лицо стало пустым.

Что-то во мне щёлкнуло — не мысль, не решение. Просто — щёлкнуло.

С диким рёвом, которого я сам не ожидал от себя, я перехватил клюшку двумя руками и размахнулся по широкой дуге — сзади-сбоку, ребром, со всего размаху, чуть пониже груди. Не чтобы убить. Оттолкнуть. Хотя бы оттащить. Хотя бы на секунду.

Чёрная злость вела руки.

В какой-то момент — я не смог бы сказать в какой именно, это произошло между двумя ударами сердца — мне показалось, что перо клюшки изменилось. Удлинилось. Истончилось. Стало чем-то другим.

Косой.

Я успел подумать: бред. Галлюцинация. Адреналин.

А потом клюшка прошла насквозь.

Не через сопротивление — через воздух. Именно так: как будто там не было ничего, кроме воздуха. Инерция развернула меня на левой ноге — я не удержался, упал, выставив руку.

Из-под руки наблюдал, как на дорожку сползает верхняя часть туловища. Медленно, почти аккуратно. Нижняя упала через пару секунд.

Руки мужчины ещё тянулись к Насте. Рефлекс. Или то, что от него осталось.

Лицо не выражало ничего. Ни боли, ни страха, ни удивления. Преддверие смерти — и пустота. Как будто там, внутри, уже давно никого не было, и тело просто ещё не получило сообщение.

Через несколько долгих ударов сердца всё было кончено.

Ветер вернулся.

Тихо, почти виновато — как возвращается звук после выстрела. Качнул листву на абрикосе. Прошёлся по скошенной траве в мешке. Принёс запах соли и прогретой черепицы — тот самый, майский, ейский, совершенно не интересующийся тем, что здесь только что произошло.

Со смертью незваного гостя наваждение, державшее мою племянницу, отпустило её. Девушка открыла глаза.

Где-то за забором звякнул велосипедный звонок. Майский полдень продолжался — как ни в чём не бывало, с запахом скошенной травы из мешка, на котором я сидел полчаса назад, с гудением шмеля над клумбой у веранды, с далёким голосом соседки, зовущей кого-то обедать. Солнце стояло в зените и грело затылок честно, по-южному, без скидок.

А у моих ног кристаллизовалась лужа того, что не было кровью.

— Всё кончилось? — неуверенно спросила Настя.

Я попытался встать. Мышцы ответили холодцом — не болью, хуже: равнодушием, полным отсутствием намерения слушаться. Волна слабости прошла от кистей до плеч и обратно лёгким противным тремором. Я отбросил попытку.

На тыльной стороне правой руки вздулась вена — синяя, отчётливая, как будто тело решило напомнить: живой, между прочим. Сердце билось. Немного быстрее, чем следовало, но билось.

Клюшку я всё ещё держал. Не заметил, что держу.

— Что «всё»? — спросил я.

Её взгляд скользнул вниз — на бурую лужу, на обрубки — и девушку вырвало с жёлчью. Резко, без предупреждения. Я успел подняться на четвереньки и придержать ей голову — ноги не слушались, но руки уже вспомнили, что умеют.

Шмель над клумбой не остановился. Соседка снова позвала — громче.

Настя выпрямилась. Вытерла рот футболкой. На губе осталась тонкая тёмная корка — она не заметила. Я заметил, но промолчал.

— Прости, — сказала она. Смотрела в землю. — Это ты его так?

— Угу.

— Чем?

Тон был прокурорский. Я удивился бы — если бы не был занят попыткой понять, почему у меня не дрожат колени. По всем правилам должны были. По всем правилам я должен был сейчас сидеть и трястись. Но тело вело себя странно — как после хорошей тренировки. Гудит, но держит.

— Клюшкой. Лезвием.

— А второго?

— Шайбой.

Она подняла глаза. Округлила — нефигурально.

— С пятнадцати метров. По движущемуся объекту. — Пригляделась к телу у забора. Помолчала. — Ты ему черепушку оторвал от шеи.

Констатация. Как сверяла с внутренним списком и нашла совпадение.

— Угу.

— Как?

Я не знал. Это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что ответ где-то внутри, но не там, где слова.

— Настя. — Дождался, пока посмотрит. — Почему бы тебе самой не сказать, кто они такие, почему вломились таким образом, куда делся твой шокер и почему кровь этого урода кристаллизуется вместо того, чтобы сворачиваться?

Она молчала. Раз. Два.

— Какой цвет? — спросила наконец.

— Не придуряйся. Я за свою жизнь десяток кабанов заколол и разделал. Знаю, как выглядит кровь млекопитающих.

Я услышал, что повышаю голос — только когда она поморщилась.

Пауза.

Где-то далеко, за несколькими кварталами, взвизгнули тормоза. Велосипедный звонок прозвенел ещё раз — удаляясь. Соседка замолчала. Обычный майский полдень продолжал идти своим ходом, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

— Ок, — сказала Настя.

Она так и сидела на земле — и, кажется, вставать не собиралась. Поправила волосы. Кашлянула. Собралась — я видел, как это происходит: вот она только что была девчонкой, которую вырвало от страха, а вот уже человек, у которого есть что сказать.

— Я — маг. Ты, судя по тому, каким образом завалил эту пару — тоже.

Я открыл рот.

— Молчи. Дай договорить.

Я закрыл.

— Моя инициация — чуть больше года назад. Контора заметила, взяла на карандаш. Так со всеми. — Лёгкая запинка. — Тебя тогда звали по моей просьбе. Но ты слишком упивался обидками, и я получила свою минуту позора, когда Антон Афанасьевич...

Я вздрогнул. Не смог не вздрогнуть.

— Именно. — В кивке не было злорадства. Только усталость. — Он объяснил, почему моя попытка была обречена. Описал тебя настолько точно, что мне было не по себе.

— А он не описал, что именно с его подачи проводили ту операцию?

— Описал. Но я сейчас не об этом.

Она потёрла висок. На виске — тонкая полоска пота, волосы чуть прилипли. Майское солнце работало честно, невзирая на обстоятельства.

— Контора собирает людей не только чтобы изучать. Ещё для защиты. У американцев с магами на службе хуже, чем у нас. Почему — отдельный разговор. Но механизм подавления и похищения у них хорошо отработан.

— М-м.

— Вот эти, — она кивнула в сторону тел, не глядя, — результат обработки. Магия плюс биохимия. Психика ломается как при вудуистском зомбировании — управляют ими именно они. Вудуисты умеют считывать слепок ауры. Не фио, не паспорт — именно ауру. Того, кто пройдёт инициацию.

— Из другого полушария?

— Нет. Катаются по стране, ловят эманации. Наши иногда перехватывают. Чаще нет.

— Но вудуисты же...

— Не будь расистом, — она отмахнулась. — Там сейчас кого только нет.

Она наконец посмотрела на тела. Прямо. Без брезгливости — с усилием, как смотрят на то, что обязан видеть.

— Мы называем их нулями. Для борьбы с магами. К магии малочувствительны — кожа, кости, биохимия изменены. Плюс подавляют на близком расстоянии.

Я слушал и смотрел на свои руки. Кожа, кости, биохимия. А помнил одно — как не было ничего. Совсем. Как будто махнул в воздух, а не в человека. Ни рёбер, ни мышц, ни того упругого сопротивления, которое бывает, когда бьёшь во что-то живое.

Живое.

Я посмотрел на обрубки.

— Они вообще были живыми? — спросил я. Не её. Себя.

Настя помолчала.

— Наполовину, — сказала она. — Примерно.

Наполовину. Я убил что-то живое наполовину. Это должно было звучать легче. Не звучало.

— Но ты же не новичок, — сказал я, возвращаясь. — И ты смогла убить одного.

— Не знаю, как хватило сил. — Тяжёлый выдох. — Наверное, слишком была взведена. Возможности мага — от эмоциональной накачки. Нашей перепалки хватило на один удар. — Она помолчала. — А потом эти двое из меня практически душу вынули.

Душу вынули.

Я посмотрел на неё — на серое лицо, на кровь на губе, которую так и не вытерла. Метафора. Наверное, метафора.

— Не сходится, — сказал я. — Почему я смог? Ладно шайба — издалека, на эмоциях. Но второй. Мне показалось — лезвие косы. И она прошла насквозь. Настоящей косой я бы по рёбрам треснул и получил рукояткой в лоб. — Кивнул на тело у забора. — Ему даже кожу не порвало шайбой. А там зубы, челюсть. Голову оторвало.

— Не знаю. — Серые глаза загорелись тем огнём, который я уже начинал узнавать. — Погоди. Ещё странное. Если ты инициат — они должны были идти к тебе. Твоя аура для них как маяк для мотылька. Во всех задокументированных случаях нули игнорировали магов, пока кукловод не давал команду. А они шли ко мне.

Она замолчала на полуслове.

— Нам так объясняли, — добавила тихо. — Я сама ещё в бою не была.

— То есть, — я начал складывать, — твоя аура перебивает мою. Или моя слишком слабая. И именно поэтому продолжает работать даже в пространстве подавления.

— Выглядит стройно. Но что-то теряем.

— Кукловод, — сказал я. — Их обычно сколько?

— Восемь-десять нулей. С разных сторон. Маг появляется когда всё кончено или нужно поддержать. — Она медленно подняла взгляд. — Их было трое.

— Да.

Тишина.

Не пауза в разговоре — другая тишина. Та, в которой понимание приходит раньше слов и просто стоит, дожидаясь, пока его произнесут.

Шмель над клумбой наконец улетел. Стало совсем тихо.

Настя смотрела на меня. Я смотрел на неё. Где-то между третьей и четвёртой секундой мы оба уже знали — без логики, без цепочки. Как чувствуешь, что за спиной кто-то стоит, ещё не услышав шагов.

— Твою мать, — сказал я тихо.

— Толик, — выдохнула она — и уже была на ногах.

— Телефон, где телефон?!

— Там, где оставила, — я опёрся на клюшку и начал подниматься. Ноги после всего этого гудели по-особенному — не та привычная тупая боль, которую я научился не замечать, а что-то новое, как будто кости знали, что только что произошло, и ещё не решили, как к этому относиться. — Звони кому надо. Я обуюсь, выкачу машину, возьму оружие.

— Ты всё-таки продлил разрешение? — Настя обернулась. Неодобрительно, но коротко — времени на полноценное осуждение не было. — Ты же обещал.

— Потом. Сейчас пригодится.

— Лучше бы не надо, — она как-то пожухла. — Оно такое...

Я не стал вникать и двинул в дом.

Ботинки стояли у порога — специальные, с подогнанной по толщине подошвой, зимой и летом, без вариантов. Одно из условий, на которых мне оставили возможность вождения. Никаких сандалий. Никаких босоножек. Только эти вот колодки, тяжёлые, правильные, ненавистные.

Я сел на табурет у входа и взял правый ботинок.

Девять сантиметров. Столько не хватает правой ноге, чтобы быть как все. Подошва компенсирует — технически. Но каждый раз, когда надеваешь, тело напоминает: вот оно. Вот что осталось. Вот твоя цена за чужую игру, в которую тебя не спрашивали, хочешь ли ты играть.

Я зашнуровал. Встал. Прошёлся до комнаты — ровно, почти без хромоты, как умею, когда никто не смотрит и не нужно ничего доказывать.

Двустволка висела в шкафу, за зимними куртками. Я снарядил пулевой и картечный, рассовал запасные по карманам — по паре в каждый, и ещё пару в бардачок, это уже потом. Как говорили оперативники, с которыми пересекался по старой жизни: никогда не знаешь, в каких условиях придётся перезаряжаться. Тогда это звучало как байка. Сейчас — как инструкция.

Ну и дела.

Клюшка стояла у веранды. Я взял её последней — и только тогда заметил: ни капли крови. Ни на пере, ни на рукоятке. Как будто ничего не было. Как будто я только что вышел с тренировки, а не разрубил человека надвое во дворе собственного дома.

Настя подошла, уже с телефоном в руке. Посмотрела на клюшку — вопросительно, почти с удивлением.

— Возьми, — сказала она, подумав. — Наверное, правильно. С ней тебе будет проще повторить, если придётся. Это как акцентуализатор.

— Что-что?

— Инструмент концентрации. Забей. Потом объясню — если выживем.

— Многообещающе.

Она уже тянула у меня брелок из руки — по-хозяйски, не спрашивая.

— Я за руль. Ты с ружьём на коленях. И учти — из огнестрела магу ты почти ничего не сделаешь.

— Это почему? Джедай?

— Хуже. — Она дождалась, пока откроются ворота, выехала, не останавливаясь. — Щит. Почти все маги умеют. Сил почти не тратит — только на постановку и откат при пробитии. Держит высокоэнергетические снаряды, разряды, в том числе магические.

За окном плыл Ейск — майский, сонный, совершенно не подозревающий. Палисадники с цветущими абрикосами. Старушка греется на скамейке у забора частного дома. Мужик с удочками и сеткой с чем-то блескучим, явно с утренней рыбалки — идёт, насвистывает. Обычный праздничный день, каких здесь каждое лето по три десятка.

Я смотрел в окно и думал: вот они. Вот эти люди. Они не знают. Им не нужно знать. И хорошо бы, чтобы так и оставалось.

— И что, совсем никак? — спросил я, не отрывая взгляда от улицы.

— Средний маг держит до килоджоуля разово. Крупный калибр берёт, или одновременный обстрел с синхронностью. Но это сложно в полевых условиях.

— Ты тоже можешь?

— Угу. Но против нулей не работает. И топором — тоже не поможет щит. Рукой держать надо.

— Шмагия. А дышать в щите можно?

— Пропускает то, что не вредит, чего не боишься. — Она притормозила, пропуская кошку. — Но я по этой теме мало знаю. Тут другое — актуальное. Дозвонилась в контору, тревогу подняла. Полицию подключат, но от них толку мало, только жертвы.

— У нас же учебка есть, аэродром. Армейских нельзя?

— Сказала. Но пока доберутся... — Она виновато посмотрела на меня — как будто лично была виновата в том, что мать и брат жили на другом конце города.

Настя ушла в жёлтый, который уже был красным. Я промолчал. Про себя молился, чтобы на этом участке не было ДПС — на майские они пасутся в засаде стабильно. Но сегодня, видимо, нашли место хлебнее. Проскочили.

Двор между пятиэтажками встретил тишиной.

Я поразился ей сразу — неправильная тишина для праздничного дня. Пустые лавочки. Ни одного ребёнка. Ни музыки из окон. Потом выдохнул — майские, народ разъехался, всё нормально. Наверное.

— Брату звонила?

— Не берёт. Или спит, или беззвук. — Настя выскочила из машины — и на секунду окуталась радужной плёнкой. Щит. Значит уже готовится.

Мне вылезать было дольше — с пассажирского места на правую ногу, аккуратно, чтобы не потерять равновесие. Ружьё на плечо, клюшку с заднего сиденья. Встал.

— Лёш, — она тронула меня за плечо и понизила голос. — Я что-то чувствую.

Двор был тих. Слишком тих.

Дверь подъезда — стальная, тяжёлая — стояла приоткрытой. Магнитный замок не работал. Доводчик снят — аккуратно, не сорван.

Кто-то заходил и не хотел, чтобы дверь закрылась за ним.

«Ну хоть не сорван», — подумал я. Профессиональная аккуратность. Это почему-то было хуже, чем если бы сорвали.

Я отдал Насте клюшку, снял ружьё с плеча и взвёл оба курка.

— Картечью, — тихо сказала она. — Пулей не остановишь.

Я кивнул.

Подъезд встретил запахом старого линолеума и чьего-то обеда — кто-то варил борщ, запах тянулся сверху вниз, совершенно домашний, совершенно неуместный. Мы поднимались молча. Настя сопела чуть сзади — ровно, без изменений. Держится.

— Можешь посканировать вокруг?

— Мы не в книжке, Лёш. Магия физике не противоречит. Нулей не чувствую.

— А брата?

Я спросил — и в тот же момент почувствовал сам. Половиной пролёта выше. Что-то — не звук, не запах, не мысль. Ощущение. Как будто над головой провис потолок, набрав в себя воду из протечки сверху, и вот-вот — но ещё держит.

Я остановился.

Прислушался к себе. Ощущение было там — реальное, не придуманное, и совершенно чужое. Не моё. Как будто кто-то оставил в голове свет включённым и ушёл.

Толик.

Я стряхнул это — не потому что прошло, а потому что не было времени разбираться — и двинул дальше.

Коридор на втором этаже был пуст. Нужная дверь — цела, не вскрыта. Настя достала ключи трясущимися руками, уронила клюшку — та загрохотала по бетону, и мы оба замерли на секунду.

Тишина.

Потом — шаги за дверью. Медленные, неторопливые. Металлическое дребезжание защёлки.

Дверь открылась — и Настя рванула через порог, не дожидаясь.

— Толик, родной.

— Фу, Наська, чем от тебя пахнет?

Четырнадцать лет, пубертат в полный рост — голос не сломался, а упал, приобрёл тональность взрослого мужика, и это сочеталось с общей угловатостью подростка так противоестественно, что я на секунду просто смотрел. Длинный, нескладный, в мятой футболке с каким-то аниме — он стоял в дверях и морщился от запаха сестры с искренним подростковым отвращением, совершенно не понимая, что происходит.

Хорошо ему.

— А почему вы с ружьём? — он заметил меня. — И чего клюшка валяется?

Клюшку Настя уронила ещё на лестнице. Я про неё забыл.

— Толя. — Настя взяла его за плечи — он был уже выше её на полголовы. — Времени объяснять нет. Закрывай двери. Где мама?

— Как обычно — по репортажам. В управе сегодня что-то снимает.

— Угу. — Она уже двигалась по квартире, проверяя окна. — Значит так: сидишь тихо, не отсвечиваешь, к окнам не подходишь.

Я переступил порог и прикрыл за собой дверь. Замок щёлкнул. Квартира была обычная — двушка, небогато, но аккуратно. Чьи-то рисунки на холодильнике магнитами. Школьный рюкзак у стены. На кухне — недоеденная тарелка, ложка рядом. Борщ, тот самый, что тянулся снизу по лестнице. Здесь его грели.

Живые люди. Живой дом.

Я покрепче перехватил ружьё.

— Вы во что ввязались? — Толик округлил глаза и не двигался с места — подросток, который чувствует: что-то не так, но ещё не понял, насколько.

С улицы донёсся вой сирен — две машины, близко.

— Это за нами, — сказала Настя, не оборачиваясь.

— Это из-за того, что я в сети... — начал он, сползая спиной по стене.

— Нет, — она отрезала коротко. — Всё гораздо хуже. Сядь на пол и не вставай.

Он сел. Молча. Хорошо, что без возражений.

Снаружи — мерзкий тонкий звон. Как комар размером с кулак, только противнее. Потом — дребезг разбитого стекла, несколько пистолетных выстрелов. Выстрелы оборвались протяжным воем, который перешёл в стоны.

Я посмотрел на Настю. Щит мерцал — не ровно, с перебоями, как лампочка на последнем издыхании. Значит, нули уже здесь. Значит, близко.

Балкон.

Я пошаркал туда — осторожно, вдоль стены, чтобы не маячить в проёме. Окно распахнуто настежь, москитной сетки нет — май, воздух, зачем сетка. Я присел, опёрся на колено. Кости в ногах немедленно напомнили о себе — тупо, привычно, не сейчас.

Подождите. Сейчас не время.

Руки ухватились за подоконник снизу. Я перехватил ружьё, задержал дыхание.

Над подоконником резким движением выросла голова — русая, молодая. Карие глаза. И в них — на долю секунды — что-то мелькнуло. Не страх. Что-то похожее на понимание. Как будто там, глубоко, ещё жил кто-то, кто знал, что сейчас будет.

Я упёр перемычку стволов в переносицу и мягко потянул оба спуска.

Дуплет отбросил тело. Я переломил ружьё, выдернул дымящиеся гильзы — пальцы привычно, без суеты — зарядил два новых. С улицы стрелял автомат. Пули визжали, одна ударила в жесть соседского балкона, пара — в стекло надо мной. Осколки сыпанули внутрь.

Новое тело над подоконником.

Этот был крупнее. Дёрнулся от попаданий в спину — снизу работали по нему — но не остановился. Делал выход силой — методично, без спешки. Я поднял ружьё, взвёл курки.

Удар по стволу — одной рукой, снизу — почти выбил оружие. Взвод сорвался. Пока я возился, мужчина перевалился через балкон и упал внутрь — тяжело, но сразу на ноги.

Из глубины квартиры — Настин стон.

Я попытался выстрелить. Нападавший поднимался — схватился за ствол, толкнул на противоходе. Я уступал ему в силе килограммов на тридцать, и это было сейчас очень конкретное, очень физическое знание. Приклад ударил в грудь.

Воздух ушёл весь. Сразу. Как будто выключили.

Я силился вдохнуть — и не мог. Руки опустились сами. В ушах — звон, в глазах — белое по краям. Противник навис сверху.

Из комнаты вылетел пламенный росчерк — ударил в лицо нулю.

«Настя», — успел подумать я.

Но это был не щит и не боевой выброс. Комок горящей ваты, пропитанной спиртом. Самодельный. Подростковый.

Толик.

Ноль смахнул комок, повернулся. Вперил невидящий взгляд — и ударил наобум, вслепую, кулаком в сторону звука.

В висок мне прилетело по касательной.

Мир качнулся. Не потемнел — именно качнулся, как палуба в шторм, и я обнаружил себя у стены, сползающим вниз, и не очень понимающим, как здесь оказался. Руки ещё держали ружьё — на автомате, без участия головы.

В тумане — картинки. Отдельные, без связи.

Настя с шваброй — бьёт, сильно, со злостью. Ноль даже не смотрит в её сторону — перехватывает, бросает к балкону. Она падает на четвереньки, смотрит на меня. Что-то решает.

Встаёт.

Берёт ружьё с пола.

Подходит к нулю, который навис над Толиком — тот лежит, руки разведены, ноль тянется к горлу. Настя подходит вплотную. Ствол — к уху.

Я хотел крикнуть — не делай этого, это близко, это —

Выстрел.

Картечь вошла в правое ухо. Жижа хлестнула из всех отверстий. Настя выронила ружьё и завыла — не от боли, от того, что сделала.

Два новых тела влетели на балкон — под звон стекла, одновременно с двух сторон. Прошли мимо меня не глядя. Взяли брата и сестру — молча, деловито, перебросили через плечи.

И тут Толик завыл.

Тонко. Почти ультразвук. Я почувствовал его зубами — именно зубами, не ушами. Стекло на балконе поплыло, оплавляясь по краям. Оба нуля застыли — как будто кто-то выключил их на полуходу.

Настя упала безвольной куклой.

Толик приземлился на ноги — я не видел как, просто вдруг стоял — и продолжал выть, без воздуха, без паузы, физически невозможно. Кожа нулей начала таять. Не гореть — именно таять, размываться, как воск у свечи с боку.

Я смотрел и не понимал. Не мог понять. Голова ещё не вернулась после виска — там жило своё отдельное звенящее существование, — но даже если бы вернулась: что здесь происходит, у меня не было категории. Не было слова. Не было ящика, куда это положить.

Мальчик выл — и двое взрослых мужчин просто... заканчивались.

Взрыв был без звука. Точнее — звук был, но не тот. Не грохот. Хлопок, почти мягкий — и мелкая дисперсная пыль осела на всём: на диване, на рисунках с холодильника, на недоеденном борще.

На мне.

Толик замолчал. Сел на пол. Посмотрел на свои руки — как будто они были чужие.

Тишина.

Потом снаружи — рёв мотора. Что-то армейское, гражданское так не рычит. И поверх него — отрывистый лай КПВТ, ни с чем не спутаешь.

Я подполз к балкону и выглянул.

Небольшая БРДМка стояла на въезде во двор. С брони скатывались двое парней в форме. Башенный пулемёт долбил по кустам — выметал оттуда окровавленную тушу последнего нуля. Пули мерзко взвизгивали при рикошетах.

«Мерзко?» — Ехидно прошептало подсознание. — «Это ваше спасение. Меняй эпитеты…»

Восьмой, посчитал я, как тот козлёнок из старого мультфильма. Настя говорила восемь-десять.

Стоп. Взгляд нащупал нелепость. Вернулся к точке сбоя.

Броня плавилась. Не горела — именно плавилась, медленно, по левому борту. Я повёл глазами: мужчина за машинами, злое лицо, рука вытянута в сторону башенки.

— Мужики! — я крикнул бойцам, не думая про магов и объяснения. — Красный опель — там стрелок!

Автоматчик кивнул в никуда, достал гранату, деловито, как на учениях, развёл усики чеки и бросил в сторону машины. Маг — видимо, щит не внушал ему уверенности — плюнул огнём в сторону солдат и перебежал к стене.

Громыхнул взрыв. Сигнализация завизжала. Огненная стрела добралась до дерева у подъезда и рассыпалась беззлобными искрами.

С соседского балкона выскочил мужик в трусах — огляделся, выдал тираду, от которой покраснели бы уши, и скрылся обратно. Правильное решение.

Я обернулся в комнату.

Толик лежал без сознания. Настя хлестала его по щекам — методично, с отчаянием, с той мрачной сосредоточенностью, которая бывает, когда человек делает что-то, потому что больше нечего делать.

Пыль от дезинтегрированных нулей оседала на рисунках с холодильника.

На недоеденном борще.

На всём.

На улице продолжался бой.

В голове сама собой родилась идиотская идея.

Я зашёл на кухню и открыл дверцу под мойкой. Там было то, что бывает под любой мойкой в любой квартире — тряпки, вёдра, случайные пакеты. И банка «Доместоса». Непочатая.

«А Галина Олеговна себе не изменяет», — подумал я.

Перелил содержимое в полиэтиленовый пакет, долил воды. Пакет держал — пока, на вид ненадёжно, но других вариантов не было. Завязал узлом, едва не задохнувшись от едкого запаха.

Руки делали всё сами, голова была занята другим.

Снаружи маг работал методично: левый борт БРДМ просел — покрышки догорали, машина завалилась набок, башня задралась вверх и в сторону. Наводчик бился с углом наведения, не мог прижать щит — отчаянно не хватало градусов. Автоматчик молотил в силуэт, но щит гасил удары равнодушно, едва мигая в точках контакта. Пулемётчик давил из «Печенега», но маг был не глуп и не подставлялся под тяжёлые пули, не чета автоматным. Двое нормальных солдат, которые делали всё правильно — просто никто не объяснил им правила новой игры.

Надо было объяснить. Хотя бы частично.

У дверей я прислушался, посмотрел в глазок. Коридор пуст. За соседскими дверями — возня, приглушённые голоса, детский вопрос и взрослое тихое: тсс.

Люди сидели и не высовывались. Правильно делали.

Я пошёл по сквозному коридору к торцу. Чужой линолеум, чужие коврики, чужие запахи у каждой двери. Никто не вышел. Никто не окликнул.

Окно в торце — закрыто. Шпингалеты выдвинулись легко.

Я выглянул.

Автоматчик перекатывался из-за горящих мусорных баков к фургону — работал грамотно, не высовывался лишний раз. Маг стоял на одном колене на углу дома, рука вытянута в сторону машины, тонкая светлая полоса тянулась к тому, что осталось от покрышек. Сосредоточен. Смотрит вниз и в сторону. Не вверх.

Пять с половиной — шесть метров.

Я поймал взгляд автоматчика — махнул рукой, показал на пакет, показал вниз, на мага. Тот прищурился. Помедлил секунду. Кивнул.

Вот значит, как теперь воюют, подумал я. Полиэтиленовым пакетом с хлоркой. Со второго этажа. В человека, который плавит броню взглядом.

Ну и ладно.

Я размахнулся и отпустил — пакет полетел, закрутился, и лопнул в воздухе прямо над головой мага — тонкий полиэтилен не выдержал, разошёлся по шву. Хлорка с водой окатила его сверху — в голову, в плечи, наверняка в глаза. Надеюсь, в нос.

Щит держит снаряды. Жидкость, падающую сверху — видимо, нет.

Едва я успел убрать голову — рама вспыхнула, горячие искры брызнули в лицо. Я отпрянул, зажмурился. Снаружи — перхающий кашель, сдавленный вой, и длинная очередь, в которую не вмешивались звенящие звуки отражённых ударов.

Щит упал.

Тишина навалилась неожиданно — после всего этого грохота она была почти физической. Я прислонился к стене под окном, сполз на корточки. Ноги гудели. В висок тихо пульсировало. Руки наконец начали дрожать — вот теперь, когда уже не надо было ими ничего делать.

Нормально. Это потом.

— Выходи! — донеслось с улицы.

Я выдохнул. Встал. Опёрся на стену — секунду, не больше. Потом оттолкнулся и пошёл.

;

Глава 2. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Мы с одним из военных сидели во дворе в моей машине, открыв двери и свесив ноги на землю.

Не потому что так договорились — просто так вышло. Я опустился на сиденье, лейтенант, который управлял огнём из боевой машины, сел рядом, и никто не предложил идти куда-то ещё. После всего этого двигаться без необходимости не хотелось. Тело знало своё дело — остывало, приходило в себя, тихо инвентаризировало повреждения. Висок пульсировал, было неимоверно противно. Ноги гудели по-особенному — не привычно, а как-то по-новому, как будто сегодня они сделали что-то, о чём им никто не говорил.

Во дворе работали.

Молодой лейтенант, передавший по рации результаты боя, дождался скорых и теперь уже расспрашивал меня — негромко, по делу, без лишних слов. Автоматчик, пулемётчик и мехвод опирались на капот и разбирали оружие — методично, как после учений, только руки чуть быстрее обычного. Чадили колёса БРДМ. Три огнетушителя на них извели, резина и корд всё равно тлели — магическое пламя не спешило признавать поражение.

Врачи нескольких машин работали с пострадавшими из дома. Двое посечены осколками стекла. На третьем этаже задымила проводка — пенсионерка от испуга опрокинула электрочайник, сработала защита. Тут мы были не виноваты. Тут мы были не виноваты ни в чём из того, что можно было предотвратить.

Хуже пришлось полицейским. Маг убил троих и тяжело ранил двоих — их уже везли на аэродром, для отправки в ожоговый центр. Огнём эта сволочь владела виртуозно. Я видел, как один из врачей вышел из машины скорой и просто постоял пару секунд у колеса, глядя в асфальт. Потом вернулся. Работа есть работа.

Прохожих задело меньше — нули разгоняли их загодя, защищая кукольника от случайного контакта. Одного парня, который не испугался и полез разбираться, увезли в травму со сломанной рукой.

Теперь засветится в новостях, сможет впечатлить девушку. Мозг работал сам по себе, отходя от шока, громоздя события и выводы друг на друга.

Около посечённой осколками машины с выбитыми ударной волной стёклами, толокся сосед — тот, что в трусах выскакивал на балкон. Теперь он уже был одет и пытался качать права. Лейтенант привстал, сказал ему что-то негромко и коротко. Сосед покраснел как помидор и стыдливо замолк, с опаской поглядывая на военного. Он разом как бы ужался на полголовы и теперь его трагедия отдавала привкусом гротеска в мерцающих синими отблесками фонарях скорых.

Настя и Толик пока не вышли. Но племянница уже выглянула из окна и помахала — всё в порядке. Я кивнул в ответ. Не в порядке, конечно. Но живые и на ногах — это уже что-то.

К нам из подъезда вышел полицейский в чине подполковника.

— Курите? — без предисловий спросил он.

— Я нет, ребята курят, — отозвался за всех лейтенант.

— Серёга, — протянул руку подпол.

Мы по очереди крепко её пожали, представляясь. Лейтенант оказался тоже Сергеем — он чуть усмехнулся этому совпадению, но промолчал. Бойцы — Степан, Андрей и Ильяс. Полицейский достал сигареты, протянул пачку бойцам. Те взяли по одной. Прикурили.

— Спасибо, ребят. — Подпол снял фуражку и почесал макушку — жест человека, которому есть что сказать, но он не знает, с чего начать. — Если бы не вы, мои бы тут все остались.

Солдаты и лейтенант выпрямились — негромко, сообразно моменту:

— Служим России.

Подполковник вернул фуражку на место. Отсалютовал им — коротко, без пафоса. Выдержал паузу. Специально?

— Как же это всё так сложилось? — снова начал он.

— Серёж, тебе кто позвонил? Оттуда? — перебил его лейтенант.

— Оттуда, — поморщился подпол. — Причём напрямую, не через руководство. По тому телефону, который и звонить-то не должен.

— Вот и нам тоже — «оттуда». И тоже видишь, что собрали: часовых, дежурную смену. Пацаны даже не отдохнули.

— А где все?

— Отпуска у офицеров, полигон у молодых. Дежурный и выделил наряд сообразно имеющимся силам и средствам.

— А ты чего сидишь и молчишь? — обратился Сергей ко мне.

— А хрен его знает, товарищ майор, — ответил я расхожей фразой, которая бесхитростно разрядила обстановку. Бойцы переглянулись. Лейтенант чуть опустил плечи — напряжение ушло на полтона. — С одной стороны — это вокруг моего семейства каша заварилась. С другой — не будь вот этого всего, у вражин минимум ещё один маг появился бы.

— Значит, всё же докатилось и до нас, — задумчиво пробасил подпол. — Я, когда сводки читал — до последнего надеялся, что шутки это. Проверка лояльности, психику тестируют. Уж больно по телеку ересь завиральная транслировалась. Магия всякая, заклинания. Знаешь, как психика сопротивляется очевидным, но нежелательным вещам.

— Угу. А еврейские города тоже не верил? — вклинился лейтенант.

— Ну там знамо дело — тактическое ядерное, или объёмно-детонирующие, а потом следы замели.

— Ну ты и конспиролог, — засмеялся военный.

— Ты поработай с моё в органах — и не такой пурги насмотришься.

— Как у Гая Ричи?

— Ха. Как у Джима Керри — тупой и ещё тупее. — Подпол бросил окурок, растёр подошвой. — Ладно. Я так понимаю, особо со мной делиться никто не хочет?

— Прости, Серёж. У нас самих с гулькин хрен. Да и скоро кавалерия прискачет — там нарежут, кому что и сколько можно, согласно наряду.

— Это да, — неожиданно спокойно согласился подполковник.

Я добавил:

— Я, понимаешь, сам только сегодня в этот ухокрут попал — с племянницей и племянником. Да так, что, похоже, обратного пути не будет.

Подполковник окинул меня оценивающим взглядом. Было понятно, что он уже успел подняться в квартиру и что-то разузнать — у Насти, у Толика, а может просто посмотреть на то, что осталось от нулей.

— Ты с ружья-то сколько завалил?

— Я? Одного. Второго — племяшка, пока я зубы собирал.

Он кивнул, машинально отмечая что-то. Улыбнулся уголками, как бы сам себе. Но я знал, что мои мысли для него не тайна.

— Одного в кустах мы видели, одного БТРом смяли...

— БРДМ, — машинально поправил лейтенант.

— Да какая, нафиг, разница. Одного твой Ильяс пулемётом снял на подъезде.

— Он да. Пулемётчик от бога.

Ильяс, задорно щурясь, прошептал негромко — но так, чтобы все слышали:

— Нам, татарам, что самогон, что пулемёт...

— ...Лишь бы с ног валило, — закончил за него полицейский и грустно улыбнулся. Улыбка была настоящей — усталой, без дежурности. — Ладно. Я так понимаю, ещё парочку вы магией в квартире разнесли?

— Правильно понимаешь, Серёж. Но объяснить это с точки зрения физики правдоподобно не смогу. Пока версия такая: у этих монстров биохимия частично построена на какой-то иной дряни. Когда мой племяш «запел» — вошёл с ней в резонанс. Заставил вибрировать или греться. Ну и, если эта химия была во всех клетках — вскипев, разнесло в пыль.

— А с чего ты это взял вообще? — изумился лейтенант.

— А они утром ещё троих вальнули у него во дворе, — за меня неожиданно ответил полицейский. — Одного пополам развальцевали, одному голову оторвали, одного шокером спалили. — Он помолчал секунду. — И непонятно, зачем им столько поддержки понадобилось, когда у них ещё один маг в колоду влился.

За этими словами скрывалась провокация. Внимательные цепкие глаза на нарочито простодушном лице — со скорбной по погибшим бойцам миной — были так же уместны, как понтифик в мечети. Это промелькнуло на мгновение, как будто он намеренно дал мне это увидеть. Я знаю, что ты знаешь. Ты знаешь, что я знаю.

— Так в том и проблема, — ответил я ровно. — Повторить эти трюки не могу — ни сил, ни понимания. Не настоящий я сварщик, дяденьки. Да и Настя моя в присутствии вот этой дряни, — я ткнул рукой в сторону валяющегося обрубка, — толком применить магию не может.

— Ну можешь повторить или нет, а мага ты ловко вырубил, — перевёл разговор Андрей. — Я даже не понял, что ты хочешь делать, но по жестам решил — надо сконцентрироваться.

— Угу. Племяшка объяснила: барьер пропускает то, что маг не считает опасным. Подумал — если устроить ему санитарную обработку, потеряет концентрацию, на время отключит защиту.

Полицейский слушал — не просто слушал, запоминал. Я видел, как это работает: глаза фиксировали каждое слово, раскладывали по полочкам, откладывали на потом. Профессиональная память. Хорошая.

— По-хорошему, я должен вас всех сейчас загрести в околоток.

Я невольно улыбнулся — представил его в дореволюционном мундире, с усами. Околоточный надзиратель. Он заметил улыбку и чуть приподнял бровь, отмечая мою реакцию.

— Но смысла не вижу, — продолжил он. — Сейчас прискачет моё начальство из Краснодара, ваше — из штаба. Твоё будущее начальство из Москвы уже совершенно точно летит.

Он бросил на меня изучающий взгляд.

— Или бывшее?

Имя Тюрина Настя произнесла ещё дома — вскользь, между объяснениями про щиты и нулей. Просто факт: проект курирует Антон Афанасьевич. Я тогда не среагировал — некогда было. А сейчас, когда подпол произнёс это своё «бывшее» — что-то внутри сжалось само, раньше, чем я успел это остановить.

Не страх. Скорее — то ощущение, когда понимаешь: вот оно. Началось. И обратного хода действительно нет.

Оба офицера это заметили. Конечно заметили.

Пришлось немного раскрыть карты. Благо, их по сути и не было.

— Возможно и так. В зависимости от того, приедет Антон Афанасьевич или нет. Настя мне сказала, проект он курирует. Раньше он курировал меня.

Я задрал штанины.

Не за сочувствием — за пониманием. Чтобы не объяснять словами то, что объясняется одним взглядом. Вот документ. Вот цена. Вот почему я пять лет сидел во дворе и бил шайбы в деревянный щит.

Мужчины смотрели на мои ноги как на Бабу-Ягу в исполнении Милляра. Ужас, но от него не оторвёшься. Одёрнув брюки, я продолжил:

— Как вы понимаете, я не в сильном восторге.

— Отказаться, как я понимаю, будет не вариант, — жест лейтенанта в виде похлопывания по нагрудному карману выдал в нём завязавшего курильщика. Полицейский протянул ему поредевшую пачку, но Сергей, махнув головой, отстранился. Лучше не возвращаться.

— Думаю, даже опции такой не будет, — грустно усмехнулся я и потянулся к не успевшему убрать сигареты Сергею.

Выкурив в три затяжки и не почувствовав абсолютно ничего — ни вкуса, ни успокоения, ни даже лёгкого головокружения, которое бывает после долгого перерыва — я забычковал окурок и встал, чтобы отнести его к мусорке. Тело делало правильные вещи само, пока голова была занята другим. Спиной ощущал взгляд внимательных глаз подполковника.

Запиликал телефон. Я обернулся — подпол разговаривал, прикрывая трубку рукой.

— Нет, не пускать. Ни с группой, ни саму. В принципе не пускать. Сказать не под запись, что всё в порядке. Изолировать. Технику аккуратно изъять, убрать в пределах их видимости. Самих рассадить в машины. Телефоны не давать. Всё, действуй.

Как бы извиняясь, он убрал телефон и, пожав плечами, сказал:

— Мать семейства прискакала. И не сам-друг, а съёмочной бригадой.

Я снова поразился речевым оборотам полицейского. В моём окружении людей, которые щеголяли бы такими словами и оборотами, точно не было. В его — интересно, откуда бы взялись.

— Потерпит чуточку, чтобы истерики не разводить и следы в квартире не заметать. Твоим я тоже сказал, чтобы заперлись и не выходили, — успокоил меня полицейский, увидев, что я смотрю на него. — А то мало ли что.

Вероятно, Насте и Толику он тоже не сильно доверял — опасался, что выкинут что-нибудь эдакое, не понимая важности момента. Да и пустить мать двух магов — могло закончиться глупостями. Я важно кивнул. Удовлетворившись, подпол повернулся к военным.

— Товарищ лейтенант, — обратился Степан, сконфуженно глядя на командира. — Нам бы оправиться.

Лейтенант поднял вопросительный взгляд на подполковника — признавая его старшинство и передавая право решать. Вопрос явно застал того врасплох. В голове полицейского явно крутились варианты, но в квартиру моих родичей он их пускать не стал. Повернувшись в поисках, как мне показалось, вчерашнего дня, он обратил внимание на убивающегося за машиной соседа.

— Можно вас на минутку? — подозвал его Сергей.

Сосед послушно подошёл с поникшими плечами. Они отошли в сторону, негромко поговорили. Я не прислушивался — но из разговора сосед вышел окрылённым. Что именно сказал ему подпол — осталось тайной, но результат был налицо.

— За мной, орлы, — неожиданно командирским голосом скомандовал сосед солдатам.

— Товарищ лейтенант, разрешите передать вам оружие?

— Только никому об этом, Ильяс, — лейтенант показал на пол в машине около себя.

Солдат поставил разобранный пулемёт, на всякий случай убрав затвор в пустой подсумок.

— Ай, татарин, ай да молодец, — загорелись глаза у офицера. — Выкрутился. Идите, только не задерживайтесь.

— И, Михалыч, — панибратски вдогонку соседу махнул рукой подполковник. — Ни-ни!

Сосед виновато кивнул и повёл солдат в подъезд.

Лейтенант, о чём-то задумавшись, сидел, склонясь над пулемётом без затвора. Неожиданно выпрямившись, спросил полицейского — как будто пытаясь застать того врасплох:

— А откуда ты Алексея знаешь и его руководство?

Мне было тоже очень интересно. Я скосил взгляд, изображая незаинтересованность.

— Долго ж вы соображали, — улыбнулся Сергей. — Отец мой с его шефом одноклассниками были. Вот Афанасьевич меня в своё время и попросил приглядеть, когда вот этот фрукт после лечения домой вернулся. И присмотрели. Год назад пару орлов на взлёте подобрали.

— Да ладно?! — не выдержал я. — И что с ними стало?

— А хрен его знает, товарищ капитан, — засмеялся подполковник, вернув мне колкость. — Я ж в ваших делах ни шахер-махер, и орлов не мы стреляли, а ваши, конторские.

— М-да, — только и осталось сказать мне. Я и не знал.

— Угу, а не бросил бы контору — знал бы, — нравоучительным тоном начал было Сергей, но я его оборвал.

— А может в Москве бы и дотянулись — под боком, самоуверенности больше. А тут сколько у нас, сто тыщ населения, даже с учётом отдыхающих — всё заметно.

— А Антон говорил мне, что у тебя в котелке смазка делом занята. Только направление некому придать, — вынес вердикт полицейский. — Но ничего, сейчас, наверное, засадят вас за три стены безвылазно, пока человеков не сделают. И пойдёте добро наносить.

— Да какое добро, — вступился лейтенант. — Ты же сам видишь, что технически грамотное отделение этих магов уделать может.

— То-то я смотрю, вы прям уделали. Во-первых, за одного такого урода два экипажа под ноль ушли, плюс травмы и переломы. Магу, тварюке, щит вообще не мешал ребят поджаривать. Во-вторых, ты каждому пацану КПВТ или ДШК на спину не навьючишь, чтобы вот так — раз и в дамки. БРДМ по каждой улице не пустишь, и ты давно оборачивался, чтобы на свою шушлайку посмотреть? Маг помер, а колёса тлеют. И на броне дыромаха, из Печенега такую не сделаешь. И это один человек. И то — хрена бы вы взяли падлу без него. И ещё в квартире четверо, мало тебе? Ты бы пусть даже и на бэтээре четверых с разных сторон фиг бы сделал. И что-то мне подсказывает, что ствол бы они узлом завязали при необходимости, а потом и вас выковыряли. Так что пока не найдём стабильную управу на таких вот Гарри Поттеров — только своих растить и беречь, пока в мир не выпустим.

— Да как же их растить, когда за каждым охота идёт, — лейтенант махнул рукой и в запале зацепил меня. Скроив извиняющуюся мину, добавил: — За каждым жителем военных не приставишь, да и с полицейскими невелика разница.

— Ну, надеюсь, яйцеголовые разберутся. Вон, видишь, семейный подряд целый нарисовался, — подполковник на ходу менял стили речи, не допуская неестественности ни в одном из них. — Может и сделают выводы. Или детектор какой придумают, будем как с пеленгаторами по улицам ездить, засечки ставить. Или вы вместо самолётов своими РЛС будете отражённый маг-сигнал ловить. Ваше ПВО кому сейчас нужно, когда самолёт только кирпичей насыпать с неба может?

— Э-э-э, начальник, не гони коней. А ну как буржуи пучковое оружие присобачат. Не смотри, что бабло на всякую фигню распиливают — а если нащупают пакость какую? Да и хим.оружие они никуда своё не дели. Бактериологическое. Ну и с моря зайти легче лёгкого.

— Да-да, Шестой флот в Каспийском море.

— А если не Шестой. А если через Азербайджан и Турцию да через Каспий? А если из Мраморного моря да томагавками через Босфор? А Камчатка, Сахалин, Приморье? Не, товарищ подполковник, неправы вы. В корне.

Тот снова снял фуражку и почесал макушку. Протянул руку Сергею.

— Не прав. Прошу прощения.

Лейтенант уважительно встал, пожал руку и спокойно, даже чуть меланхолично ответил:

— Всё в порядке. Мы часто видим только часть картинки и мыслим в её категориях. Я до сегодняшнего дня сам считал магию чем-то далёким, как будто где-то есть отдельный сказочный мир, который с нашим не пересекается совсем. А тут на тебе. Расскажи кому — не поверят.

— Да и рассказать не сможешь, думаю. Отчёт начальству, подписка о неразглашении. Внеочередное звание или пара. Медаль. Бойцам сержантов и отпуск по неделе. Лексею — орден, впридачу к имеющемуся, племяннице его тоже, мелкому — спецшкола. Так что останется магия сказочным миром.

Подпол настолько буднично и меланхолично описал ближайшее будущее, что мурашки построились на хребте и под барабаны прошествовали вниз к копчику. Я встряхнулся.

— Ну или подашь прошение, перейдёшь в органы, станешь опером, будешь командиром группы захвата. Пацанов тебе отдадут, с глаз подальше, чтобы секретчикам меньше возни было. Будете охотниками за охотниками. А там и до тактика дорастёшь, если повезёт раз-другой и себя проявишь.

— Не лечь бы вот как они, — махнул головой лейтенант на укрытые тела, оставленные там, где их застигла смерть.

— А это, солдат, уже от тебя зависит в большей степени, — философски заметил полицейский. — Ты вон на нашего героя дня взгляни. Думаешь, он о своих ногах в нынешнем виде мечтал, когда на службу шёл. И всё равно — хромой, кривой, а своих защищал. Все там будем. Отец мой... — он на миг запнулся и замолчал. — Ладно, что уж там. Живы будем — не помрём.

— Долго ещё тут куковать-то? — как бы про себя пробурчал лейтенант, но Сергей срисовал его недовольство.

— Погодь, ещё набегаешься. Отдыхай пока время есть. Сейчас должны эксперты подскочить, они начнут фотографировать да замерять, походишь, посмотришь, разомнёшься, — военный поморщился, как от нашатыря. — А мы с Лексеем к родне его поднимемся. Погоди — если вы с караула, то небось голодные? Давай позвоню, пиццу попрошу привезти.

— Да мне кусок в горло не полезет, а бойцы, наверное, не откажутся.

— Ты давай себя голодом не мори, потом некогда будет. Да и по трупам тебе бегать смысла нет, чай не в анатомическом театре, — я вновь ощутил, что подполковник не на своём месте. Как будто он под прикрытием, а сам является немалой шишкой в иерархии конторы — с хорошим «верхним» образованием, интеллигентной семьёй не первого поколения. Но свои мысли решил оставить при себе. Может быть, потом пригодится. Последнее слово в голове прозвучало с отчётливым эстонским акцентом.

— Хорошо, — как бы нехотя, но с отчётливым облегчением согласился Сергей, и полицейский подозвал одного из сержантов, стоявших в оцеплении.

Передав ему указания, подполковник помог мне встать, и мы пошли к подъезду. Оттуда как раз выходили солдаты — оживлённые, переговариваясь вполголоса, но с тем особым подъёмом, который бывает после адреналина, когда всё уже позади и тело ещё не успело устать. Чуть прислушавшись, я понял: у соседа они обнаружили «мастерскую», где тот ставил опыты по перегонке всего, что возгоняется. Теперь обсуждали невыносимую тяжесть бытия, которое не оставило им возможности попробовать это великолепие. На ближайшую увольнительную маршрут был уже спланирован — даже если он завершится на гауптвахте.

Я смотрел им вслед и думал: вот только что была война. А они уже живут дальше. Правильно делают. Так и надо.

Мы вошли в подъезд.

Сейчас он был другим. Утром, когда поднимались с ружьём, — просто коридор с чужим линолеумом и запахом чужого борща. Сейчас за стенами гудело: телевизор на втором этаже, детский топот над головой, с третьего тянуло луком и маслом со сковородки. Люди возвращались к себе. Или не уходили никуда — просто снова стало можно шуметь.

Жизнь продолжалась, пока мы воевали. Хорошо.

Я набрался смелости и наглости:

— Полковник, — я намеренно, по моде девятнадцатого века, опустил «под» — и мой визави глазами дал мне понять, что двигаюсь в правильном направлении. — Ты очень непохож на мента. Речь, манеры, жесты. Как будто тысяча ролей и масок. Нопэрапон. Ты не простой полицейский.

Он засмеялся. Я опешил — а он смеялся, щедро разбрасывая эхо по стенам подъезда и собирая его, чтобы снова отпустить. Хлопнул меня по плечу, улыбнулся:

— Нет, ну, блин, первый раз меня видит — и уже такие заявления. Далеко пойдёшь, если вовремя не остановят.

Он снова снял фуражку, потянулся рукой к макушке — и засмеявшись как мальчишка, остановил жест, скрутив мне дулю.

— Не простой, парень. Совсем непростой. Если кратко — направление «Н».

— Управление? — переспросил я.

— Ты не слышишь? — посерьёзнел он. Затем снял очередную маску — всё-таки смутив меня. — Направление. У нас нет чёткой структуры и иерархии. Занимаемся сбором информации о таких как ты и твои родичи — в местах постоянной работы. Фоном взаимодействуем друг с другом по горизонтали, передавая данные таким как Антон Афанасьевич. Для вот таких непоняток жёсткая конструкция и не нужна. Тем более — приходится всё это фоном, а не отдельной должностью в штате.

— М-да. А почему не контора этим занимается?

— Так контора не резиновая, в каждую деревню агента не посадишь. Проще тихонько приглядывать за общим фоном.

— Понятно, — протянул я.

По привычке оценил информацию — быстро, по верхам. Сказано не всё. Не всё правда. Но то, что есть, рисовало картинку — более-менее рабочую.

— И много вас таких?

— Не знаю, — Сергей пожал плечами. — Может, я кого-то проверяю, может, кто-то меня. Может, я один тут. Меньше знаешь — мягче падать. Тебе как никому это должно быть понятно. — Он помолчал. — Ты уж извини, что я так прямо, по рабоче-крестьянски. Я читал твоё дело в рамках доступного. Молодец. Не скурвился, не полез в петлю и не начал искать как «отомстить».

Я промолчал.

Про «не скурвился» — это он меня переоценивает. Характер у меня и до того был не подарок, а после стал таким, что я и сам себя не всегда узнавал. Не злость — злость прошла довольно быстро. Что-то другое, мельче и противнее: я перестал отвечать на звонки. Сначала избирательно, потом почти на все. Приятели отваливались сами — один раз не дозвонился, второй, третий. Родители звонили исправно, и я отвечал — но так, чтобы разговор не затягивался. Только Настя не отставала. Приезжала без предупреждения, лезла со своим — моим — кофе и своими вопросами, и своим «Лёшенька», которое сегодня утром попало точно в цель.

Мы поднимались медленно. Нога, натруженная за утро, ныла — требовала таблетку. Последние полгода я себя пересиливал, врач пугала сердцем. Сергей шёл рядом, не торопил, не заполнял тишину. С ним можно было молчать — я это понял где-то между этажами. Не симпатия ещё — просто: не надо ничего объяснять. Редкое качество.

Он понял моё молчание по-своему.

— Я и Афанасьевичу говорил ещё год назад: пацана нужно назад возвращать. Не на месте ты. В системе и пользы принесёшь, и сам себя нужным ощущать будешь.

— И ты, Брут?! — я ошарашенно смотрел на подполковника.

— А что, кто-то ещё тебя ангажировал? — моментально среагировал он.

— Утром Настя признавалась — это её рук дело, когда год назад меня обратно звали.

— Ха! Ну тогда тебе точно туда дорога. И не занимайся ерундой, не копи обидки. Жизнь — она не только розы и песни. Иногда жертвовать приходится не только пешками, но и ферзём. И не спрашивая ни пешек, ни ферзей.

Полицейский задумался о чём-то своём. Я смотрел прямо перед собой — на ступеньки, на чужой линолеум — и краем глаза поймал: в углу глаза блеснула неоформившаяся слеза. Он не стал её прятать. Не заметил сам — или решил не замечать. Я тоже не заметил.

— Я подумаю, — не нашёл ничего умнее я.

— Подумай, парень, подумай, — вдохнул Сергей, когда мы подошли к квартире. Он постучал длинной дробью — и дверь, пролязгав замками, открылась.

У порога стояла заплаканная Настя. С ружьём со взведёнными курками, стволами в пол.

— Свои, — как мог, улыбнулся я.

Ружьё с грохотом упало на пол. Мы с Сергеем — по обе стороны двери, неговоря ни слова, просто тело само — прижались к стене, ожидая выстрела.

— Ой, — долетело изнутри.

А затем Толик из глубины квартиры заорал:

— Наська, дурында!

К счастью, ружьё не выстрелило. Я выдохнул — и только тут понял, что рефлекс сработал сам, без участия головы. Надо же. Не забылось.

На Настю было больно смотреть. Она настолько завиноватила себя, что выглядела бледней выцветшей скатерти, которой накрыла диван — чтобы не сидеть на грязной бурой пыли, оставшейся от нападавших. Пыль покрывала всё: стены, потолок, пол, рисунки на холодильнике, недоеденный борщ на кухне. Всё.

— Там ваша мать приехала, — начал подполковник. — Но не сама, а со своей кавалерией.

— Узнаю mama, — на французский манер произнёс Толик. — Настя рожать будет — она репортаж сделает...

— Дурак, — обиделась сестра и ткнула его локтем в бок. Но своей цели он добился — лёгкий румянец начал возвращаться к девушке.

— В общем, я их разместил по машинам, технику изъял, людей приставил. Если хотите — приглашу её, но одну.

— Нет, — решительно и хором заявили племянники. — Не нужно.

И в ответ на вопросительно поднятые брови полицейского пояснили: мать, если в ней репортёра выключить — в такую клушу превращается, а тут такой бардак, что либо сама в обморок упадёт, либо истерику такую закатит, что мы создание потеряем.

— Лестная характеристика, — заметил Сергей.

— Достаточно мягкая, — подтвердил я. — Но ты ведь не просто так меня сюда позвал? Хотел что-то с нами тремя обсудить?

— Да, — не удивился моей проницательности подполковник. — В принципе, ничего страшного. Просто хотел предупредить: к вам ко всем будут пытаться подступиться — репортёры, знакомые в сети, друзья и приятели неожиданно вспомнят о вашем существовании. Вы всех таких товарищей тихонько бортуйте в сторону — как в «Бриллиантовой руке»: очнулся, гипс, закрытый перелом. А мне их адреса, телефоны, никнеймы. Потому что за такими знакомыми могут скрываться и незнакомые.

— Мистер Джон Ланкастер Бек, — продекламировала Настя.

— Именно, — расцвёл полицейский. — И хотелось бы таких людей нейтрализовать до попыток применения батона.

— А если я обратно уеду на учёбу? — спросила девушка. — Да и Толика, наверное, придётся забрать?

— Думаю, там к вам тоже будут искать выходы. Поэтому первое правило — не доверять никому.

— Мне можно, — съёрничал я.

— Тебе — да, — серьёзно отозвался подпол. — Мне — только когда подтвердит ваш куратор, который должен скоро прилететь из Москвы. Поэтому я сейчас уйду руководить процессом, а вы останетесь тут втроём — ждать Антона Афанасьевича. Ружьё не убирайте. И постарайтесь восстановить способности — хотя бы какую-то часть.

Сергей повернулся к двери. Прошёл пару шагов — и остановился.

— Берегите друг друга.

Сказал тихо, не оборачиваясь. Надел фуражку, поправил. Вышел — и уже с порога улыбнулся ободряюще, напоследок.

Дверь закрылась.

— Лёш, — племянник впервые назвал меня по имени. — А нас правда в Москву заберут?

— Скорее всего, да. Вы с Настей — насколько я понимаю, уникальный пример магов-родственников. — Настя кивнула. — Да и я тут к вам прилепился в какой-то мере. Будет обучение, изучение, тесты. Может, получится придумать на основе такого сродства, как находить потенциальных магов — или наоборот, детектировать чужих, чтобы не давать им творить что хотят.

— Прикольно. А мать с нами пустят?

— Вряд ли, — сказала Настя. — У нас там были молодые подростки. Днём в школе, вечером в расположении.

— У вас там казарма, что ли?

— Нет. Скорее общежитие с отдельными комнатами-студиями, общей столовой, несколькими помощниками по хозяйству. Народ самый разный — и по возрасту, и психологически.

— А моего возраста там есть кто-то?

— Да, два пацана.

— Я не пацан! Я парень!

— Ага, парубок, — почему-то на ум пришло слово из лексикона покинувшего нас Сергея. — Ну пусть парень. Шебутные, дурные — обоих выловили на улице, когда хулиганством с применением магии занимались. Сейчас, конечно, тоже ума нет, но ответственность осознают. Тем более, за проступки могут и спецбраслеты нацепить.

— Какие спецбраслеты? — живо поинтересовался Толик.

— Я не должна, наверное, говорить, — начала Настя, — но сейчас проверяется разработка: нашли случайно, что какой-то состав блокирует применение магии, если браслеты из него надеть на руки. Создаёшь заклинание, а энергию из себя выпустить не можешь. И чем сильней пытаешься — тем быстрее гасится эмоциональная часть.

— Прикольно. А ты надевала?

— Да, мы все тестировали. В наказание — только Сашка и Никита. Потом как шёлковые были пару недель.

— Надо думать, — заметил я. — Я тут один раз смог применить магию — а уже руки чешутся что-то сделать, проверить, испытать себя. А тут мочь и уметь — и у тебя отбирают возможность. Это как руки лишиться.

Я поймал взгляд племянника на мои ноги.

Осёкся. Скомкал фразу.

Он смотрел виновато — понимал, что спровоцировал. Я постарался не подавать виду, но внутри что-то закипело — тихо, без слов, просто жар откуда-то снизу, из живота, поднявшийся к рукам. Я смотрел на Толика и видел молодого себя, а за этой фигурой проступал инвалид, который не мог завязать развязавшийся на улице шнурок.

Ладонь стала горячей. Я не заметил — просто держал рукой бортик дивана и думал своё.

— Лёш, ты чего?! — раздался голос Насти.

— Что «чего»? — спросил я — и попытался опереться, чтобы встать. Одёрнул руку. Бортик дивана тлел — обугленный, по форме повторяя контуры ладони.

— Ты сжал его, и он начал дымиться, — прокомментировал мой ошалелый вид племянник.

— Я ничего не чувствовал. Просто в мозгах дурная злость крутилась.

— Угу, вот и выход нашла. Тебе с таким поведением браслеты будут как родные.

— Подожди. Я же ни заклинания не говорил, ни жесты всякие. Я видел, как маг оперирует огненными стрелами. У меня ничего такого не было.

— Вот и будешь опытным кроликом. Расскажешь, как сжимал, как поджигал. Распространишь опыт.

— Да ну вас, — махнул я рукой.

На пол сорвалась капля тёмного пламени — потухла в полёте, не оставив следа. Племянники вздрогнули, опасливо отодвинувшись на полшага.

— Ты не обжёгся? — набравшись смелости, спросила Настя.

— Нет. Даже странно — скорей почувствовал, что оно отличается от нормальной температуры. Ладонь чистая, смотри.

Она внимательно осмотрела кожу. Толик принёс ковшик воды и вылил на едва дымящийся подлокотник.

— Кстати, о магии. У нас тут стёкол в этой комнате целого не осталось. И дверь на балкон расстеклилась.

— Я уже думал об этом. Такое ощущение, что в момент инициации Толик влупил магией — инстинктивно заставил кремний резонировать и греться. И в этих нолях кремния в виде кристаллической решётки было столько, что хватило испарить всё, что было вокруг в структуре. Ты помнишь кристаллы в луже крови — похожие на песчинки? Мы не пострадали, потому что у нас кремний не формирует кристаллических структур в молекулах.

— А почему кремний? — перебил племянник, не дав сестре вставить слова.

— И как ты химию сдавал, двоешник?

— У нас её ещё не было.

— М-да. Страшно подумать, что будет, когда начнётся и ты начнёшь это делать целенаправленно.

В глазах парня заплясали огоньки, отогнав тоску.

— Только трусы поверх трико не надевай, — поддела его сестра.

— Ну, Настя-а, — обиделся брат. — Такую мечту обломала.

— Ну ты не супермен в суперсемейниках, я не вондервуман в вондербра. У нас тут в России климат другой. Ватник, ушанка, валенки.

Наш пир во время чумы прервал негромкий стук дверей автомобиля — с улицы, приглушённый расстоянием. Я прошкандыбал к балкону.

Двор внизу жил своей жизнью — невозмутимо, без оглядки на то, что здесь происходило несколько часов назад. Солнце стояло почти в зените. Оцепление держалось, эксперты ходили с папками, кто-то фотографировал. БРДМ всё ещё стояла криво — на спущенных, так и не потушенных до конца колёсах.

На капоте сидела кошка.

Рыжая, лохматая, совершенно невозмутимая. Она щурилась на солнце и методично умывалась — лапой по уху, лапой по уху — как будто рядом не было ни оцепления, ни тел под брезентом, ни запаха горелой резины. Один из экспертов прошёл мимо, покосился на неё. Кошка покосилась в ответ. Никто не сдвинулся с места.

Я стоял и смотрел на неё дольше, чем следовало. Мир не перевернулся. Он просто продолжал быть.

Проморгавшись от солнца, я понял, что упустил момент, когда прибывшие вошли в подъезд. Поспешил в комнату. В коридоре уже слышались уверенные шаги — минимум трёх человек, одна из которых женщина: цокот каблуков выдавал с лестницы.

 
Глава 3. Май 2017. Ейск. Юг РФ.
Толик тоже услышал цокот каблуков — и, видимо, решил, что это мать. Дождавшись условного стука, открыл дверь.

Ожидания были обмануты.

На пороге стоял Сергей. Рядом — мой прежний куратор, Антон Афанасьевич. За ним — помощница с папками: Евгения Мироновна, кажется. Толик замешкался, спохватился, поздоровался.

— Добрый день, молодой человек, — дружелюбно отозвался генерал. — Позволите войти?

Стоявший сзади Сергей едва заметно кивнул. Племянник посторонился.

Вошли. Антон Афанасьевич мельком оглядел комнату — привычно, как человек, который делает это всегда и не замечает, что делает. Взгляд Сергея задержался на почерневшем подлокотнике. Бровь поползла вверх. Я всегда завидовал этому умению — спросить молча и ждать, пока сам не сознаешься. Чуть пожал плечами, развёл руками — виноват, мол, само вышло.

— Здравствуйте, Антон Афанасьевич, — я протянул руку.

— Здравствуй, Алексей, — пожал неожиданно крепко, по-дружески, как будто не было никакой дурацкой эскапады. Повернулся: — Привет, Анастасия.

— Привет всем, — немного устало сказала помощница, кивнув. — Евгения.

— Анатолий. — Племянник закрыл дверь, вернулся. — Вы простите, я сейчас стулья с кухни принесу.

— Я помогу, — отозвался Сергей.

Ушли. Антон Афанасьевич воспользовался паузой мгновенно.

— Ты изменился, — констатировал он. — Но по-прежнему считаешь всех виноватыми.

— Возможно. — Я постарался не накручивать. — Но мы все здесь не для этого. Так ведь?

— Так. — Он не стал спорить. — Но я всё равно вынужден спросить: старые обиды довлеют — или ты способен разговаривать спокойно?

Я вспомнил слова Сергея про пешек и ферзей. И его глаза, когда он это говорил. На секунду окунулся в себя — вынырнул.

— Способен. — Пауза. — Честно.

С кухни вернулись Сергей и Толик со стульями и табуреткой. Расселись. Генерал с Евгенией — на стульях. Сергей с племянниками — на диване. Я — на табурете. Ноги, которым некуда было деваться, напомнили о себе. Антон Афанасьевич подождал, пока все устроятся, и начал.

— В первую очередь — спасибо всем, — начал Антон Афанасьевич. — Спасибо, что выжили. Что смогли дать отпор и не упустили. Краткую выжимку мы получили, по дороге с аэродрома оценили. Теперь нужны ваши мысли — по горячим следам. Всё, что показалось интересным, неинтересным, выбивающимся из общей картины.

— Я начну, — сказала Настя.

Она машинально поправила волосы и выпрямилась — не по-военному, а как человек, который собирается говорить и хочет, чтобы его слышали.

— Во-первых, атака шла с разных сторон. Только это нас и спасло — маг и нули обретались в разных точках города, точка сбора была во дворе, и слепки ауры уже были загружены заранее. Евгения, несмотря на включённый диктофон, что-то писала в блокноте — быстро, не отрываясь. Или зарисовывала? Я попытался незаметно вытянуть шею, но обзор загораживала папка.

— Во-вторых, мне хватило сил сопротивляться давлению троих нулей и выдать один разряд. Перед этим мы с Алексеем крепко поскандалили, я была на грани врезать ему. Ну и вчера мы немножко много выпили. — Она чуть покраснела. — Не знаю, относится ли к делу. Ещё непонятка: у Лёши инициация прошла без внешних проявлений — как будто скрытно, и для меня, и для напавших. Его для них будто не существовало, он даже давления не почувствовал и смог в ближнем контакте применить магию. И с нулями что-то не так — их кровь с кристаллами, цвет нечеловеческий. Как будто их переделали во что-то иное, оставив только внешность. — Слова начали опережать мысль, окончания смазывались, речь сбивалась на скороговорку: — Они были другие внутри, понимаете, не просто зомби, там что-то сделали на уровне состава, на уровне крови, это важно, это—

— Анастасия, — мягко остановил её генерал. — Здесь что-то из ряда вон?

Она выдохнула. Кивнула в мою сторону — виновато.

— Алексей, когда распсиховался, сам не заметил, как подпалил подлокотник. Вот этот. — Она ткнула пальцем в обугленное дерево. — Просто сжал руку — и всё.

Я перебил племянницу:

— На самом деле — было напряжение, и ему нужен был выход. — Не столько распсиховался, сколько... — Я помолчал. Привычка — окунуться в прошедшее и осмотреть себя, как чужого. — Эмоционировал сверх меры. Пламя меня не обожгло, хотя контакт с кожей был плотный. Это мне показалось важным.

— Что ещё? — Евгения подняла голову от блокнота.

— Было ещё одно. Непроизвольное. — Я чуть помедлил, подбирая слова, которых, строго говоря, не существовало. — В конце разговора, уже снимая напряжение, я смахнул с пальцев каплю тёмного пламени на пол. Сам того не хотел. Просто — вышло.

— Это всё?

— Нет. — Я посмотрел на генерала. — Не знаю, должно ли так быть, и испытывал ли это кто-то ещё. Но когда мы с Настей подходили к дому — у меня было ощущение, что ткань реальности набрякла. Как натяжной потолок, когда сверху заливает. Ждёшь, что вот-вот прорвёт.

Антон Афанасьевич подобрался.

— Это не додумка «после драки»?

— Нет. — Я выдержал его взгляд. — Вы меня знаете. Я условие под ответ не подгонял.

Секунда тишины. Проверял — или просто давал мне услышать собственные слова?

— Принимается. — Судя по тону, это была проверка, на которую я, тем не менее, поддался. — Продолжай.

— Это длилось недолго, потом ушло. Но когда Толик завопил — я, даже в состоянии грогги, почувствовал, как эта... — я покосился на племянников и выбрал слово попроще, — ...эта штука прорвалась и хлынула через него. А он уже использовал поток.

— Занятно, — сказал генерал. — Раньше у нас не было наблюдателей с даром, которые присутствовали бы в момент инициации. — Он повернулся. — Настя, а ты что скажешь про этот момент?

Она потупилась. Было видно, что стыдно — по-настоящему.

— Ничего. Я вообще ничего не чувствовала. Мне не до того было — сюда шли, я за брата боялась. А когда нас тащили — в позе мешка с травой много не надумаешь.

— Аргумент, — заметил с дивана Сергей.

— А когда ты сам дома сражался — что ощущал? Ты же их магией уложил.

— Магией, да. — Я согласился. — Но там была ненависть. Своя, настоящая. Самая чёрная часть — нашла выход. Концентрат. Как у Симонова, помнишь? Сколько раз встретишь — столько убей.

Сергей присвистнул.

— Ты же их первый раз видел. Не знал, что они такое, чем опасны, чего хотят. Откуда такая ярость — незамутнённая?

Мне самому стало интересно. Я попытался вернуться туда — восстановить ощущение, найти корень. И нашёл.

К Насте тянулись руки. К моей Насте.

Что-то из найденного, видимо, проступило на лице — потому что Антон Афанасьевич резко бросил:

— Стоять.

Я вынырнул.

В правой руке мерцала коса — ровно такая же, которой я рассёк того, кто хватал племянницу. Левая уже тянулась перехватить рукоять, довернуть, замахнуться. Убрать всё, что может причинить ей вред.

Коса погасла. Не выдержала столкновения с реальностью — рассыпалась невесомыми искрами.

В комнате было очень тихо.

Толик вжался в диван. Сергей держал правую руку на клапане кобуры. Евгения замерла с полуоткрытым ртом. И только генерал смотрел на меня — с любопытством, почти с удовольствием.

Я нашёл взгляд Насти последним.

Она смотрела на меня со страхом. Не на косу — на меня. И в этом страхе было что-то ещё, что я не успел прочитать — она отвела глаза первой.

— А я тебе клюшку предлагала, — сказала она. — Как акцентуализатор.

Невпопад. Намеренно невпопад — чтобы разрядить.

— А ты хорош, — протянул генерал. — Вот так, без пассов, без вербалки, без рукомашества — подготовиться к бою. Мы бы отсюда не ушли?

— Не знаю, — ответил я, пытаясь погасить начинающуюся панику. — Не могу говорить об этом.

— И это тоже хорошо.

— И, наверное, я перейду к другой части нашего разговора.

Он встал. Прошёлся к окну, вернулся — не нервно, а как человек, которому думается лучше в движении. Попросил Сергея принести чаю. Евгения вызвалась помочь — и стало понятно, что это не про чай.

Дверь на кухню закрылась.

— Для начала — всё сказанное останется только в вашей памяти. Подписку о неразглашении дадите после разговора. У Анастасии она есть, твоя, Алексей, потребует обновления. Анатолий — за вас напишет мать, но отвечать будете вы. По всей строгости.

— А с другими магами можно будет обсуждать? — не выдержал Толик.

— Нужно, — негромко поправила его сестра. — Не перебивай.

Антон Афанасьевич чуть улыбнулся — краем, едва заметно — и продолжил.

Продолжил ходить — мягко, негромко, размеренно, оставаясь всё время в поле зрения.

— Я возглавляю подразделение с двумя направлениями. Первое — изучение паранормальной активности и постановка её на службу. Разведка, аналитика, сбор информации — в том числе через смежников. — Короткий кивок в сторону кухни. — Второе — формирование боевого подразделения. Маги, оперативники, спецназ. Учатся взаимодействовать, отражают угрозы, превращаются из цивилов в бойцов. Первое получается — в той или иной степени. Второе — из рук вон плохо.

Он помолчал. Не для эффекта — просто дал словам лечь.

— Радует только то, что на той стороне не сильно лучше. Магические способности липнут к людям, которые в большинстве своём маргинализированы или настроены антисоциально. Наверху проскакивает мнение — вывести магию за рамки законности вообще. Крайняя мера, но понять логику можно. У соседей похожая картина. Реального выхлопа магия не даёт, поставить её на службу обществу не получается ни у кого — за исключением Ирана. Но после того, как они закрылись, крохи информации, которые мы выцарапываем, картинки не дают.

Я слушал и одновременно смотрел на него — не на слова, а на то, что между словами. Он говорил ровно столько, сколько считал нужным. Не больше.

— Как сражаются маги — ты видел. Вас спасают щит и неожиданность. Фаерболы, молнии, броски — хороши для балета. Каких-то реально могучих вещей мы не наблюдаем. Ни у нас, ни на той стороне. Исключения — вудуисты, огнепоклонники, раввины с их големами. И сейчас появилось кое-что новое — у англичан есть спецы по управлению сознанием. — Он остановился — намеренно, давая словам лечь. — Это опасно.

— Также у нас нет возможности вычислять магов, определять потенциал, как-то развивать. С момента образования группы — нашли два десятка человек, потеряли троих в боевых группах, не смогли помешать почти тридцати случаям похищения или ликвидации инициатов.

— Вы вот так выпустили Настю? — не удержался я.

— Остынь, Алексей. — Он не остановился, не повернулся — просто произнёс это на ходу, как факт. — На практике выяснили: уже инициированных магов вудуны вычислить не могут. Фактор инициации влияет на обнаружение — сам по себе. Возможно, твои предчувствия помогут понять, что происходит в этот момент.

Он остановился у стены. Повернулся.

— В общем — хорошего мало. Из хорошего: государство не скупится, создаёт условия. Но мы что-то делаем не так. Топчемся на месте — как слепой с газетой против вооружённого рапирой.

— М-да. А Штаты? Они же должны были воспользоваться ситуацией — плюс весь этот голливудский культ супергероев.

Антон Афанасьевич усмехнулся — коротко, без веселья.

— Супергероика сыграла с ними злую шутку. На одного супергероя вылезло двое-трое суперзлодеев. Индивидуализм, безнаказанность, инфантилизм. Им тоже сложно — по-своему. Плюс они сделали ставку на превосходство одного и команду поддержки. Вслух этого не говорят, но вышло оглушительное фиаско.

Он помолчал — и я понял, что сейчас будет история.

— Слышал про гангстерские войны в Детройте? С полгода назад.

— Латино с неграми делили останки автозавода, — кивнул я. — Я почувствовал привкус фальши в репортажах и не стал вникать.

— Правильно почувствовал. — Он снова двинулся по комнате. — У латино был ушлый лидер — выставлял вместо себя подставного главаря, сам манипулировал эмоциональным фоном толпы. Люди шли за ним как заведённые и не понимали почему. У негров был бывший шоумен — очень неслабо прокачался жечь всё, что попадётся на глаза. Детройт для этого место подходящее — там давно уже есть кварталы, куда полиция не суётся. Готовая арена.

Я слушал и уже видел, куда это идёт — но не перебивал.

— «Партнёры» выпустили своего супермена. — Слово прозвучало как диагноз. — Из подтверждённых навыков: мелкая элементальщина, личный щит на полсотни килоджоулей, либо около полутора в радиусе десяти метров. И с этим цирком они пошли брать территорию.

— Стоп, — щёлкнуло у меня в голове. — Изнутри щита можно стрелять только магией. Значит расчёт был не на огневой контакт.

Евгения, вышедшая с чаем, чуть улыбнулась — краем губ, едва заметно. Будто ждала именно этого.

— Расчёт был на прорыв к ключевым точкам, — подтвердил генерал. — Безопасная доставка, занятие позиций, затем ещё пара рейсов, снятие щита — и победа. Красиво на бумаге.

— Ключевые точки уже были заняты, — пришло мне следующее.

— Заминированы. Первая же многоэтажка, куда эта компания в два десятка человек вошла плотным строем, сложилась. Очень красиво рванула — дважды. Вышли только сам герой и пара бойцов, которые додумались держать его вплотную и не давать сбежать. Вся война была на публику — с единственной целью завалить супермена.

— Крот?

— Скорее крыса. Чистка потом была жёсткой. — Он остановился. Я узнал этот взгляд — не пауза, проверка. — Но ты будешь угадывать, что было дальше?

Я прикинул.

— Бульдозеры. Два-три. Изнутри щита бойцы ничего с техникой не сделают — маг их туда не для огневого контакта взял. Значит он сам технику повредить не может, иначе бы изначально не использовался как паровоз с прицепными вагонами. Гони его по улочкам, дави, не давай остановиться. Будет мало двух — подгони четыре.

Евгения медленно опустила поднос на стол. Генерал развел руками и затем, коротко, без театральности, приложил ладони друг к другу.

— Отлично, Алексей.

Племянники растерянно переводили взгляд с меня на Антона Афанасьевича. Он это заметил.

— Мы спорили о том, сколько информации у Алексея в багаже, и что он сможет на ходу извлечь из неё.

— Я проиграла, — спокойно сказала Евгения. — Опасалась, что на гражданке мозги закисли. Была неправа. Приношу извинения.

Почему-то от этих слов стало чуть теплее — глупо, но факт.

Я потянулся было к тарелке с нарезанным, которую Сергей протянул племянникам, но что-то изнутри догнало.

— Антон Афанасьевич. Я не знаю деталей достаточно, чтобы утверждать. Но — вы не рассматривали версию, что это всё было постановкой?

Генерал мгновенно подобрался. Евгения подхватила блокнот.

— Цель, задачи?

— Наглядно продемонстрировать собственную слабость — и в части силы магов в арсенале спецслужб, и в части неумения их грамотно применить. Показать, что носители дара годятся только на то, чтобы носить трусы поверх трико. — Я говорил осторожно, взвешивая каждое слово — не потому что боялся ошибиться, а потому что версия складывалась прямо сейчас, на ходу, и я не хотел забежать дальше, чем видел. — При этом увести в тень то, что может принести результат при долгосрочной реализации. R'n'd по теме не может быть мгновенным. Но само обладание знанием о нём заставит противников либо начать копать — либо помешать реализации. А значит выгоднее, чтобы противник смотрел на клоунаду и делал выводы про клоунаду.

— Умно, — сказал генерал. — Не лишено обоснования.

— Товарищ генерал, — я чуть усмехнулся, — я понимаю, что вы это для подбадривания. Не верю, что тему не копали до текущего момента.

Тюрин посмотрел на меня — секунду, не больше.

— Копали. Но не мы. Результаты мы получили от людей, которые как раз и выступают нашими антагонистами.

Сергей негромко процедил что-то про бульдогов под ковром. Поймал взгляд генерала — чуть демонстративно стушевался.

— Нет-нет, я понимаю, что когда в семье одна жена, она вырастает эгоисткой. — Девушки прыснули. — Но всё же надо бы в одном направлении двигаться.

— Про нас то же самое могут заявить смежники, — по-отечески заметил Антон Афанасьевич. Тема была закрыта.

— Ок. — Я вернул себе слово. — Какова моя роль во всём этом?

Генерал пристально посмотрел мне в глаза. Я выдержал — перебороть не смог, но и не сломался. Мы молчаливо признали силу друг друга.

— Всё зависит от того, чего ты сам хочешь.

Я ожидал этой формулировки. Беда была в том, что я не знал ответа.

Прорва информации манила окунуться с головой — это было моё место, и я тосковал по нему, как ни бесись, вспоминая прошлое. С другой стороны — способности назад не убаюкать. И оставлять себя неподконтрольным не стал бы даже я сам. А значит — учиться. Но инвалидность не даст проявить силу в полную и в любом боевом подразделении я буду обузой. Принесите мне врага, я его нашинкую — представилась абсурдистская картинка.

Видимо, что-то подобное предполагал и Антон Афанасьевич. Потому что он медленно, с достоинством выложил на стол козырного туза.

— И чтобы тебе лучше думалось — мы учим Анастасию не на боевого мага. Мы хотим помочь ей стать целителем. Она первая и единственная, кто учится на врача, обладая даром. У нас в штате есть маг-целитель — без медицинского образования, к сожалению. На его счету одна регенерированная конечность. Повторить пока не может. Но умеет лечить зубы до состояния как новый и рассасывать импланты.

По мере того как он говорил, я подавался вперёд — не замечая, как это выглядит со стороны, не думая об этом. Каждое слово тянуло ближе. В какой-то момент я наклонил табурет настолько, что упал бы — не подхвати меня Сергей за плечо.

Мы чуть не рухнули вместе, но хватка была сильной.

— Это... правда? — затаив голос, спросил я.

— Да.

— Вся правда?

— И снова да.

Краем глаза я поймал Настю.

Она сидела прямо — чуть больше обычного, на полсантиметра. Не радость. Что-то, в чём радость была только частью — меньшей частью. Остальное я не успел прочитать. Она почувствовала мой взгляд и отвела глаза — быстро, намеренно, как человек, который не хочет, чтобы его сейчас читали.

Я отложил это — туда, где складывается то, что требует времени.

— Я согласен, — сказал я.

— Даже если он не сможет повторить это с твоими ногами? — тихо спросила она.

В её голосе было что-то, чего я не ожидал. Не скепсис — что-то похожее на страх. Как будто она боялась, что я отвечу неправильно.

— Что сделал один — второй сможет повторить. Не второй — так третий.

Сергей, стоявший у балкона, резко обернулся. На его лице было одобрение — и что-то похожее на гордость. Как будто он ждал именно этих слов.

— Я тоже согласен, — подал голос с дивана Толик.

— Это хорошо, — устало вздохнул генерал. Было видно, что он готовился к более долгому разговору. Повернулся к Сергею: — А ты?

— Записывайте уже, сколько ж можно от судьбы бегать. — Подполковник сейчас был собой — без масок, без интонаций на выбор. — Там, кстати, ещё армейские. Не худший материал. Мы говорили с ними. В головах не ветер.

— Женя, попроси коллег — пусть с Сергеем и ребятами съездят, помогут определиться. Бумаги оформят, оружие сдадут. — Антон Афанасьевич повернулся ко мне. — А тебе, майор...

Я открыл было рот.

— Майор-майор, — повторил он, с лёгкой улыбкой, которая исчезла почти сразу. — Предстоит важное задание. Которое проявит твою зрелость и готовность принимать решения не только за себя, но и за доверившихся тебе людей.

Я смотрел на него. Ждал.

— Тебе предстоит подготовить речь, которую ты произнесёшь на похоронах погибших.

Комната не изменилась. Солнце за окном стояло там же. Толик смотрел в пол. Настя — в стену. Сергей — никуда.

Бремя гордых — обрыв: чашу горькой над пропастью выпить, чтоб с хмельной головой не упасть, а шагнуть в тишину.

Откуда взялись эти слова — не знаю. Просто были. Просто легли.

— Понял, — сказал я.

;

Глава 4. Июнь 2017. Москва.

Реальность — бессердечная сволочь.

Не злая. Не мстительная. Просто ей всё равно. Ты можешь выстроить цепочку логики, собрать все аргументы, получить обещание от человека, которому веришь — и она всё равно сделает своё. Без злого умысла. Без предупреждения. Просто потому что гравитация не спрашивает, удобно ли тебе падать.

Настя рассказывала по дороге. Не по просьбе — сама начала, где-то над Волгой, когда за иллюминатором стало совсем серо и говорить о пустом расхотелось.

— Его внучку звали Вера. Ей было шесть. Они жили в Макеевке, сын привёз её к деду из Донецка — там совсем плохо было. И вот она шла мимо песочницы, увидела куклу...

Настя говорила ровно. Профессионально почти — будущий врач, привыкающий отделять слова от того, что за ними. Только руки выдавали — она держала стакан с чаем двумя ладонями, хотя он давно остыл.

Я слушал и не перебивал.

Дед успел схватить — но не удержал. Взрыв оторвал девочке кисть. Что было дальше, Михалыч не помнит сам. Говорит — из всего в глазах остались куски кости, выглядывающие из обрубка, и пальцы собственной ладони, которыми он сжимал культю. Когда приехала скорая — они с внучкой спали. У обоих жуткое истощение, похожи на жертв концлагеря. Но кисть была на месте. Восстановленная. Кожа просвечивалась насквозь — но кисть.

К протоколу пришлось приложить фотографии. Иначе не поверили бы.

— А потом? — спросил я, хотя уже знал, что будет дальше. Мне нужно было, чтобы она говорила.

— Потом их забрали. Выходили обоих. Дед зарёкся пить и начал пробовать. — Настя помолчала. — У него получается. Кожа, мышцы, связки. Зубы — смешно, конечно, но результат стопроцентный. Один раз так вылечил сослуживца, что у того удалённая пятёрка начала обратно из десны выглядывать. И зубы мудрости — все четыре сразу. Генерал его тогда лично спасал от расправы.

Она улыбнулась — коротко, через силу.

— Его возят к разным людям. Важным. Жёны, любовницы — кожа, рубцы, всякое такое. Он не говорит, к кому. Только смеётся иногда — мол, всё равно не поверите. — Пауза стала длиннее. — Он хороший человек, Лёш. Просто...

Она не договорила.

Просто — повторить не смог. Одна регенерированная конечность за всё это время. Одна — и больше никак. Сколько ни старался, сколько ни ездил в Склиф, сколько ни возвращался оттуда с погасшими глазами.

Я смотрел в иллюминатор.

Настя держала остывший стакан.

За окном была серая вата облаков — ровная, бесконечная, совершенно равнодушная.

Реальность. Бессердечная сволочь.

Михалыч оказался меньше, чем я ожидал.

Не знаю, какой образ я себе нарисовал по дороге — наверное, что-то монументальное, под стать истории. Но в дверях кабинета стоял невысокий жилистый старик с руками сварщика — узловатыми, тёмными в суставах, привыкшими к тяжёлой работе. Седой, коротко стриженый, с той особой прямотой в спине, которая бывает у людей, переживших что-то настоящее и решивших после этого держаться.

Он посмотрел на меня. Я — на него.

— Павел Михайлович, — представился он, пожимая руку. Крепко, но аккуратно — как человек, который привык беречь чужое.

Антон Афанасьевич что-то говорил — вводил в курс, объяснял. Михалыч слушал, кивал, не перебивал. Потом подошёл к кушетке, кивнул мне — ложись, мол — и начал работать.

Руки двигались медленно. Уверенно. Вдоль голеней, по коленям, вниз к стопам. Лицо сосредоточенное, чуть прикрытые глаза — человек, который слушает что-то, недоступное остальным.

Настя сидела рядом, не шевелясь. Я видел, как она держит руки на коленях — слишком ровно, слишком смирно. Затаённая надежда выглядит именно так — как неподвижность.

Прошла минута. Другая.

Михалыч остановился. Не отнял руки — просто перестал двигать ими. Потом всё-таки отнял.

— Алексей, — сказал он негромко, — я вас не чувствую.

В кабинете стало очень тихо.

— Пальцами ощущаю, — продолжил он, не глядя на меня, — а душой не могу коснуться. Как будто нет ничего. Тёплую куклу щупаю.

— Какую куклу? — вскинулся я.

— Резиновую, — буркнул он, с нажимом на «р». — У других я ток крови чувствую, копошение под руками. Где горячо — там травма. Где холод — рубец. Искры где-то. А у тебя — ничего. Как будто ты не человек.

Антон Афанасьевич попытался было вмешаться — начал что-то про "попробуй по-другому, все люди разные". Михалыч его не перебил, выслушал. Потом медленно сел на табурет рядом с кушеткой и посмотрел на свои руки.

— Антон Афанасьевич, — сказал он тихо, — я, наверное, подорожник. Вы понимаете? Хороший подорожник, приложить — и царапина заживёт. Но не хирург. Никогда не был и не буду. — Пауза. — Как та собака — всё вижу, всё чувствую. Сделать не могу.

Он произнёс это без жалобы. Просто констатировал — как погоду за окном.

Настя встала. Молча подошла к кушетке, положила одну руку на мою ногу, второй взялась за предплечье Михалыча. Закрыла глаза.

Стояла так, наверное, полминуты.

Потом тихо выпустила нас обоих.

— Я тоже ничего не чувствую. — Она открыла глаза и посмотрела на меня — не с жалостью, с чем-то сложнее. — Как будто тебя нет. Как будто ты прячешься где-то.

Секунда тишины.

— Подождите.

Она выскочила в коридор — каблучки дробью по плитке, удаляясь.

Кабинет замер. Михалыч сидел у кушетки, не зная куда деть руки — большие, тёмные в суставах, привыкшие к работе, которая вдруг оказалась бесполезной. Антон Афанасьевич у стола думал о чём-то своём. Дежурный врач писал — изредка поднимая глаза к потолку, чуть шевеля губами, возвращаясь к бумагам. Жизнь продолжалась. Всем своим равнодушным видом показывая, что ей до нас нет никакого дела.

За дверью послышались голоса — Настин и детский.

— Сколько людей в кабинете?

— Трое...

Михалыч едва заметно поднял голову.

— ...Или всё-таки четверо?

Дверь открылась.

Девочка лет семи — светловолосая, с голубыми глазами, совершенно серьёзная — вошла, повела головой, осматривая кабинет. Не людей — что-то своё, невидимое остальным. Тепловизор, настроенный на другую частоту.

Взгляд остановился на мне.

— А, это ты. — И разочарованно добавила: — Тогда понятно.

— Что тебе понятно, Верунчик? — слегка вздрогнув, спросил Михалыч.

— А он ненастоящий. — Она ткнула в меня пальцем с той детской непосредственностью, которая не знает, что бывают неудобные истины. — Блыськает, як молния. Нету-нету его, потом бац — є, і знову нету.

Её суржик был прелестен. Ситуация — нет.

— Так что, я не человек? — спросил я семилетку.

— Людина, — серьёзно ответила она, — але ти десь там. — Неопределённо покрутила головой. — Тому дідусь тебе й не бачить. Я теж майже не бачу. Але іноді — бачу.

— А глазами? — с дрожью в голосе спросила Настя.

— А глазами неинтересно. — Святая непосредственность подошла к деду и взяла его за руку. — Глазами все одинаковые. Пішли, ти йому не поможеш.

К выходу они прошествовали в полной тишине. Уходя, Михалыч обернулся — посмотрел на меня, моргнул пару раз, пожал плечами. Виновато. Как человек, которому жаль — и который давно уже привык, что жалеть недостаточно.

Дверь закрылась.

Антон Афанасьевич подошёл к двери, приоткрыл — убедился, что коридор пуст — и повернулся к нам.

— Думаю, говорить о том, что это остаётся здесь — не нужно?

— Само собой, — буркнул врач, угрюмо полируя плешь медицинской шапочкой.

— Алексей, Анастасия?

— Без сомнений, — ответил я за нас обоих. Врач, уловив что-то в моём голосе, нашёл повод и выманил руководство из кабинета. Я был ему признателен.

Настя подошла ближе.

— Лёш, прости...

— Ты-то что извиняешься? — В груди разгоралось что-то тёмное и липкое — не злость ещё, но уже близко. — Это я урод. Слышала? Устами младенца. Ненастоящий. Кукла. Мать её за ногу. За обе.

— Ну ты подожди ерепениться. Это только первый контакт. Может Михалыч ещё настроится. Может я смогу что-то сделать — я же не зря учусь...

— Чему ты научишься? — Голос вышел жёстче, чем я хотел, но остановиться уже не получалось. — Я видел всех вас. Фаерболы, молнии, джедайство на минималках. Толик при инициации двоих распылил — и что? За два месяца хоть что-нибудь смог повторить? Ноль. Зеро. Маги картонные. Фокусники балаганные.

Она выпрямилась.

— Ты опять жалостью упиваешься? Опять дерьмом плюёшься? — Голос не дрожал — чеканил. — Думаешь, я за тебя не переживаю? Думаешь, помочь не хочу? На Михалыча посмотри — подумай, каково ему на внучку каждый день смотреть. Каково знать, что он — подорожник, и лучше не станет. Ты хоть понимаешь, какой ты...

Она запнулась на долю секунды.

— ...моральный урод.

Последнее слово она не выплюнула — выдохнула. Тихо и точно. Хуже, чем если бы крикнула.

В голове перемкнуло.

Я не помню, как встал с кушетки. Просто — был сидя, и вдруг стоял. Потом краем сознания отметил — левая нога подогнута, правая, короткая, в опоре. Тело решило само, пока я был занят другим. Без перекоса. Без раздумий.

Это тоже осталось где-то сзади, на потом.

Но то-то в моих глазах заставило её отступить на полшага — она сама не заметила, как это сделала. Рука поднялась инстинктивно, ладонью вперёд.

Разряд пришёл тонкой нитью — с шипением, с лёгким звоном.

Ударил мне в лицо.

Погас.

Не отражённый. Не заблокированный. Просто — погас. Как будто его не было.

Мы оба замерли.

Настя смотрела на свою руку — растерянно, почти испуганно. Я смотрел на неё. В груди что-то медленно остывало — темнота отступала, оставляя после себя усталость и лёгкую оторопь.

Что это было?

Я не успел додумать — в кабинет ворвались генерал с врачом. Настя опустилась на стул и заплакала — не тихо, по-настоящему, со злостью на себя и на меня одновременно.

— Тихо, дочка, тихо...

— Что тихо?! — Она вскинулась. — Я его молнией ударила, дурака такого!

— Какой молнией? — врач смотрел на меня — целого, невредимого. — Может, ты только хотела? Собиралась?

Настя, всё ещё на нервах, выбросила руку в мою сторону.

— Вот такой!

На этот раз разряд был толще — шнурок, а не нить, подпитанный её состоянием. Протянулся между нами.

Мои ладони поднялись сами. Раньше головы. Раньше любой мысли.

Разряд ткнулся в них — и погас. Под потолком хлопнула светодиодная лампа.

В кабинете на секунду стало темнее.

— Эм-м, — произнёс врач, подходя ко мне с видом энтомолога, обнаружившего неизвестную бабочку. — Мне кажется, или мы только что открыли ещё одну особенность нашего подопечного?

Я смотрел на свои ладони.

Ладони не дымились. Не светились. Выглядели совершенно обычно.

Ощущение, что я только что смотрел чьими-то чужими глазами — ушло. Тихо. Без следа. Как будто его не было. Как будто это было просто тело. Просто рефлекс.

Никто пока не назвал это правильным словом. Никто не сказал — антимаг. Щит. Поглотитель.

Просто стояли и смотрели на перегоревшую лампу.

— Настя, Алексей, — разрядил обстановку генерал. — Давайте вы уже все свои нюансы раскроете — да и пойдём.

Антон Афанасьевич смотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не умел читать — не удивление, не радость. Что-то похожее на тихое "вот оно".

Я не спросил.

Он не сказал.

Работа спасла.

Не в смысле исцелила — в смысле дала чем занять руки и голову, пока остальное приходило в себя. Антон Афанасьевич, не комментируя и не объясняя, открыл мне доступ к материалам. Не ко всем — но достаточно, чтобы было что читать.

Я читал.

База жила своей жизнью — мимо, вокруг, не спрашивая разрешения. За окном кто-то гонял на полигоне до седьмого пота. В коридоре разговаривали вполголоса, иногда смеялись. Из кухни тянуло кофе и чем-то жареным. Люди ели, спорили, тренировались, уставали — и совершенно не нуждались в том, чтобы я за ними наблюдал.

Это было неожиданно успокоительно.

Яков мелькал чаще других — всегда в движении, всегда с чем-то в руках. Папка, образцы, непонятный контейнер. Иногда что-то бормотал себе под нос — не рассеянно, а сосредоточенно, как человек, который разговаривает с задачей. Однажды прошёл мимо меня в коридоре, на ходу сунул в руки какой-то камень — мутноватый, неправильной формы — и исчез за углом прежде, чем я успел спросить зачем.

Камень был тёплым. Хотя лежал на столе.

Я поискал его досье.

Яков Сергеевич Амар, тридать один год.

Уже первая строчка заставила перечитать. Потом ещё раз. Потом я откинулся на спинку стула и некоторое время просто смотрел в потолок.

Родители — туареги. Ливия. Приехали в СССР в середине восьмидесятых — бежали от родни, не принявшей их брак. Знали русский: их собственные родители работали в посольстве, закончили советскую школу при нём. Начальник ОВИР, оформлявший документы, попался человечный — вошёл в положение, помог обосноваться.

Сына назвали в его честь.

Яков Сергеевич.

Человека из ОВИР, говорят, это известие настигло уже на пенсии. Он долго молчал, потом сказал — надо же.

Дальше шло привычнее: геологический факультет, несколько сезонов в поле, смена направления. Геммология. Инициация — тихая, без эксцессов, проявилась постепенно, сам не сразу понял что происходит. Просто камни начали отвечать иначе. Стали понятнее. Потом выяснилось, что он может делать с ними то, чего не может никто.

Попытка собственного бизнеса. Гибридные камни — минералы, несовместимые в обычных условиях, сращённые в единую структуру. Сапфир и изумруд. Александрит и рубин. Красиво, уникально, невозможно — и тем не менее вот оно, держи в руках.

Не учёл расклады. Объяснили популярно. Человек бесконфликтный — согласился работать на нужных людей за небольшие деньги. Потом аналитический отдел Конторы вышел на торговцев странными камнями.

Дальше — здесь.

Я закрыл досье и некоторое время смотрел на камень, который он сунул мне в руки. Тот всё ещё был чуть тёплым. Или мне казалось.

Туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и делает невозможное с такой же интонацией, с какой другие люди делают бутерброды.

Такое не придумаешь. Такое просто иногда случается — жизнь фантазирует лучше нас.

Материалы по пластику шли отдельной папкой — плотной, с пометками разных рук на полях. Я читал медленно, перечитывал, рисовал схемы на листке рядом. Не потому что не понимал — потому что хотел понять правильно.

Керамика и полимер в одной структуре. Не армирование — взаимопроникновение. Твёрдость и вязкость одновременно, лёгкость, формуемость. Пуля входит — и вместо пробития уходит в вибрацию, в продольную волну, которую пьезоматрица снимает как электричество.

Физики написали заключение на трёх страницах. Смысл сводился к тому, что это невозможно.

На полях чьей-то рукой было приписано: и тем не менее.

Я невольно усмехнулся.

Ограничение было одно — и существенное. Каждую единицу брони Яков делал руками, лично. Катализатор — редкий изотоп осмия, который загрязнялся и требовал перегонки, тоже его. Три с половиной килограмма готового материала в день. Неделя — комплект на одного оперативника.

Штучная работа. Медленная. Дорогая в самом прямом смысле — временем и силами конкретного человека.

Я отложил папку и посмотрел в окно.

База жила. Кто-то смеялся в коридоре — громко, от души, над чем-то явно несерьёзным. За окном двое тащили куда-то ящик, переругиваясь вполголоса. Из мастерской Якова доносилось негромкое пение — что-то неопределённое, без слов, просто мелодия под руки.

Люди. Просто люди — которые любят, едят, устают, смеются над глупостями. И только потом — маги, оперативники, механики.

Это я понял окончательно в тот день, когда Евгения Мироновна появилась на утреннем брифинге с подвеской.

Сердце — цельное, без единого шва. Сапфир и изумруд, переходящие друг в друга так плавно, что граница угадывалась только на свету. Цвет его глаз и цвет её.

Никто не видел, когда он подарил. Никто не спрашивал.

Евгения Мироновна провела по подвеске пальцем — один раз, быстро, почти незаметно — и продолжила брифинг.

Яков в тот день был занят с утра до вечера. Бормотал своё, носил образцы, исчезал и появлялся. На подвеску не смотрел. Или смотрел так, что не поймаешь.

Все всё понимали. Никто ничего не говорил.

Я смотрел на это и думал — вот оно. Вот как это работает. Не подвиги, не способности. Просто два цвета в одном камне, и человек, который умеет сращивать несовместимое.

Я закрыл папку, встал и пошёл — не зная куда, просто вперёд. Ноги сами привели к мастерской.

Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло чем-то минеральным — сухим, чуть острым, непохожим ни на что знакомое. Я постучал.

— Открыто, — донеслось изнутри.

Яков стоял у стола спиной ко входу. Руки двигались над чем-то мелким — осторожно, почти нежно. На полках вдоль стен — образцы, контейнеры, папки, несколько камней просто так, без подписей. Один светился чуть заметно — или мне казалось.

— Присаживайся, — сказал он, не оборачиваясь. — Стул у стены.

Я взял стул, поставил в сторонке и сел. Яков продолжал работать. Я смотрел.

Прошло минуты три.

— Яков, — сказал я наконец.

— Яша, — поправил он. — Без официоза.

— Яша. Я не по делу.

— Знаю, — он наконец обернулся. Посмотрел спокойно — без вопросов, без оценки. — Чай будешь?

— Буду.

Он поставил чайник, вытер руки о тряпку и только тогда повернулся полностью. Протянул руку.

— Яков Сергеевич Амар. Яша — если не по делу.

— Алексей Топорков. Лёша — если не по делу.

Он кивнул — принято — и снова взялся за своё. Руки вернулись к камню, голова осталась здесь.

— Читал моё досье? — спросил он через минуту.

— Читал.

— И?

Я подумал секунду.

— Такое не придумаешь.

Яков чуть улыбнулся — краем, не отрываясь от работы.

— Жизнь фантазирует лучше нас. — Он перевернул камень, посмотрел на просвет. — Ты вот тоже не придумаешь.

— Я — обычная история.

— Обычные истории сюда не попадают. — Он поставил камень на место и взял другой. — Здесь у каждого своё "такое не придумаешь". Просто не все читали чужие досье.

Чайник закипел. Яков разлил — молча, без церемоний — поставил кружку передо мной и вернулся к столу.

Мы помолчали. Хорошо помолчали — не неловко, а как люди, которым не нужно заполнять тишину.

За окном темнело. На полке тихо светился камень — или всё-таки казалось.

— Яша, — сказал я наконец, — а тебе здесь как?

Он подумал. Не для вида — на самом деле.

— Лучше, чем у нужных людей. Хуже, чем в своём деле. — Пауза. — Но интереснее, чем где-либо ещё. Задачи такие, что не скучно.

— А падать приходилось?

Он посмотрел на меня — коротко, без обиды.

— Приходилось. — И добавил, помолчав: — Вставать тоже приходилось. Это, знаешь, становится привычкой.

Я ничего не ответил.

Он не ждал ответа.

Мы допили чай. Яков вернулся к своим камням. Я сидел и смотрел как он работает — руки двигаются уверенно, без лишних движений, без суеты. Человек, который нашёл своё место. Не потому что повезло — потому что искал.

Уходя, я задержался у двери.

— Яша.

— М?

— Спасибо.

Он не спросил за что. Только кивнул — не отрываясь от камня.

Яков нашёл меня через несколько дней за столом в отдельной кухне.

Не с утешениями — просто поставил на стол баклажку с пивом. «Конкурент», производства Приазовской Баварии — и откуда только узнал про Ейск? Душу как будто кто-то погладил. развернул газету с порезанным вяленым судаком, крупным, не то, что продают в магазинах — от запаха во рту сами собой вспомнился вкус — и сел напротив. Без предисловий. Как будто мы уже договорились.

— Ты на судака как смотришь?

— С вожделением.

— Уже хорошо.

Судак был хорош. Пиво тоже. За окном темнело — не торопясь, по-летнему, нехотя отпуская день.

Мы помолчали. Яков оторвал кусок рыбы, прожевал с явным удовольствием. Я смотрел в кружку.

— Лёш, — сказал он наконец, — ты на Афанасьевича злой.

Не вопрос. Констатация.

— Имею право, — сказал я.

— Имеешь, — легко согласился он. — Я не про то. Ты себя на его место поставь. Не чтобы простить — просто посмотри.

Я скривился. Он поднял руку — подожди.

— У него потерь как блох на лисе. Продвижения никакого толком. Мой пластик, Михалыч с Верунькой, ты со своими иммунитетами — вот и всё, что в сторону от фокусов отходит. А ему надо начальству докладываться, финансирование выбивать, с нами возиться. — Он отхлебнул пива. — И по каждому случаю гибели — в глаза родне смотреть. Ты можешь себе представить, каково это?

— Могу, — сказал я.

Коротко. Без объяснений.

Но что-то в этом слове было такое, что Яков перестал жевать и посмотрел на меня внимательнее.

Я не планировал рассказывать. Просто — вышло.

— Была ночь. После того как они погибли. Антон Афанасьевич сказал — подготовь речь. Для похорон. — Я покрутил кружку в руках. — Я сидел, во мне наверное литр кофе пополам с коньяком булькал. И ни в одном глазу. И ни в одной извилине. И на экране ни строчки. Не потому что слов нет — потому что любые слова были или ложью, или пафосом, а ребята этого не заслуживали.

Яков слушал. Не перебивал.

— Я раз написал — сжёг. Не фигурально — буквально. Клавиатура не пережила. Написал второй раз — перечитал и понял, что это некролог из газеты, а не слова для живых людей. «Был. Умер. Скорбим». — Я помолчал. — Потом Настя зашла. Не спросила ничего, просто накрыла руку ладонью. И я вдруг понял — они погибли не из-за меня. Ради. Ради того, чтобы мы могли идти дальше. И слова сами легли.

За окном стемнело окончательно. База притихла — не замерла, просто перешла на ночной ритм.

— На кладбище шёл дождь, — сказал я. — Мелкий, противный. Бумажку размыло. Я говорил без неё — просто с людьми. И пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы больше не собирать людей вот так.

Яков помолчал. Потом кивнул — каким-то своим мыслям.

— Значит, можешь, — сказал он негромко. — Представить каково это.

— Могу.

— Тогда злись, — он пожал плечами. — Имеешь право. Только не вместо, а вместе с. Злость — это топливо, Лёш. Хорошее топливо, если знаешь когда подбросить в костёр.

Он взял следующий кусок судака. Я налил ещё пива.

— Зря я тебе мораль читаю, наверное, — добавил он через минуту. — У меня всё попроще было. Без смертоубийства и таких танцев с бубном.

— Нет, — сказал я. — Иногда нужен кто-то, кто треснет доской по голове. Чтобы резьбу заржавевшую повернуть.

Я поднял кружку. Он повторил жест.

Мы выпили. Молча.

Судак заканчивался. Никто никуда не торопился. За окном база жила своим ночным — тихим, негромким, живым.

Яков — туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и падает и встаёт с такой же интонацией, с которой другие люди делают бутерброды — сидел напротив и неторопливо допивал пиво.

Точка опоры. Координата.

Я не знал тогда, что она останется — надолго. Что потом, когда будет совсем плохо, я буду вспоминать не слова. Просто — вечер, судак, пиво, и человек, который не пытался меня починить. Просто сидел рядом.

Механики нашли меня сами.

Не с предложением и не с докладом — просто однажды утром один из них, невысокий крепкий мужик лет пятидесяти с руками в въевшейся смазке, остановился в коридоре и сказал:

— Зайди к нам сегодня. Есть разговор.

В мастерской пахло металлом, машинным маслом и ещё чем-то кислым — химией какого-то процесса, который я не опознал. На верстаке лежало что-то, накрытое брезентом.

— Мы тут ковырялись с остатками пластика, — сказал механик, — отходы кроя, шли в утиль. Яша помог переплавить — немного теряет в свойствах, но не критично. И вот.

Он сдёрнул брезент.

Я смотрел на конструкцию из трубок, шарниров и крепежа — лёгкую, почти изящную для своего назначения — и не сразу понял что чувствую.

— Экзоскелетный корсет, — сказал механик. — Под твои ноги делали. Свойство преобразования нагрузки помогает заряжать аккумулятор — ставишь ногу, энергия идёт в накопитель. Накопитель питает моторы, моторы усиливают толчок и рывок. Вычислитель считывает датчики с мышц. — Он помолчал. — Попробуем?

Первая калибровка была комичной. Меня заносило влево, потом вправо, один раз едва не снёс стойку с инструментами. Механики переглядывались, что-то записывали, передвигали датчики, спорили вполголоса. Я стоял посередине мастерской и ждал — не злясь, что само по себе было новостью.

Потом додумались разнести показания на левой и правой ноге, переместили датчики на разную высоту — и что-то щёлкнуло. Встало на место.

Я сделал шаг. Другой.

Третий.

— Ну? — спросил механик.

— Нормально, — сказал я.

Это было больше чем нормально. Но объяснять не стал.

Первую настоящую пробежку назначили через неделю — когда программисты оптимизировали код и механики перестали морщиться при виде распечаток с датчиков.

Я вышел на полосу утром, пока никого не было. Не потому что стеснялся — просто это было личное.

Двадцать метров. Флажок на финише.

Я побежал.

Боль пришла сразу — мышцы, которые давно забыли, что такое бег, напомнили о себе со всей прямотой. Не та привычная боль болтов и спиц на погоду — другая, живая, рабочая. Мышцы тянулись, сопротивлялись, орали.

Я добежал. И только тогда понял, что смеюсь.

Остановился. Руки упёрлись в колени. В глазах что-то защипало — от боли, от ветра, от чего-то третьего, которому я не стал давать имя.

Двадцать метров. Просто двадцать метров — за семь секунд с хвостиком. Любой школьник, прогуливающий физкультуру, сделает быстрее.

Но я бежал.

Я выпрямился. Посмотрел на флажок. Потом назад — на старт.

Двадцать метров. Просто двадцать метров.

Новая надежда не похожа на старую. Она меньше. Скромнее. Без размаха и без гарантий. Но она была — живая, настоящая, своя.

Я развернулся и побежал обратно.

Через пять дней Антон Афанасьевич вызвал меня к себе — и загадочно улыбаясь предложил пройти с ним в арсенал.

В арсенале пахло оружейным маслом и чем-то ещё — тем особым запахом металла, который бывает только там, где с ним работают всерьёз.

Яков стоял у дальней стены. Увидев меня, сделал церемонный поклон — чуть шутовской, но с достоинством — и сдёрнул покрывало с чего-то большого в углу.

Манекен. В полный рост. Облачённый в броню.

Я остановился.

Грязно-серый, неказистый цвет — не для красоты, для дела. Но форма. Пропорции. Что-то в самом устройстве этих пластин, в том как они перекрывают друг друга, как ложатся по телу — это было живым. Не снаряжение. Не защита. Что-то, у чего было своё мнение о том, для чего оно создано.

— Мерки под тебя, — сказал Яков. — Надевай. Поддоспешник не забудь — в ней жарко. И ноги не отстёгивай, на них тоже опора предусмотрена, чтобы спину не перегружал.

Я подошёл. Протянул руку и провёл ладонью по панцирю.

В отличие от экзокопыт — так механики прозвали привод, и название прижилось — ощущение было другим. Не механика, не инструмент. Что-то живое внутри материала тихо кричало: создано для боя.

У меня защемило в горле.

— Алексей, — сказал Антон Афанасьевич негромко, — это меньшее из того, что мы должны тебе предложить. Надеюсь, что вместе мы сможем сделать не один шаг вперёд.

Двое рослых парней помогли облачиться. Яков сопровождал процесс комментариями — про принцип Руперта, про точки надлома, выведенные на внешнюю поверхность, про пьезовыход и аккумулятор в ранце. Я слушал вполуха. Руки трогали броню, и она отвечала — не словами, просто ощущением правильности.

Семнадцать килограммов. На экзоскелете — терпимо.

— Как? — спросил Яков, когда последняя застёжка встала на место.

— Как будто так и было, — сказал я.

Он кивнул — доволен. Антон Афанасьевич что-то пометил в блокноте.

Испытания под огнём я согласился пройти не подумав. Просто — предложили, и рука сама поднялась. Да.

Это было опрометчиво. Это было правильно.

Очередь из пулемёта — как горох об стену. Я стоял и ощущал каждое попадание — не болью, вибрацией, которая уходила в аккумулятор за спиной. Отвлёкся на пулемётчика — и пропустил болванку из антиснайперского ружья в корпус. Меня качнуло. Отступил на полшага.

Заброневого действия — ноль.

Что-то тёмное и быстрое сообразило раньше головы — я уже двигался к стрелку, руки складывались в знакомый жест.

— Закончили! — резкий голос инструктора ударил в уши.

Я остановился. Выдохнул. Коса, наполовину уже материализовавшаяся, рассыпалась искрами.

— Есть закончили.

— Подойди к рубежу.

Инструктор — Зиновий Егорович, оружейник с руками, помнящими, казалось, все системы стрелкового оружия за последние полвека — протянул мне револьвер. Монструозный. РШ-12, с рукоятью, адаптированной под перчатки брони.

— Его назначение — пробитие и вывод нулей из строя. Дульная энергия уступает винтовке, но номенклатуру патронов мы изменили. Упоры на руках гасят отдачу. По ближней мишени — дважды.

Я встал на линию огня. Навёл. Взвёл курок и потянул спуск.

Удар молотком в торец кисти. Система компенсации сработала — револьвер не ушло далеко, второй выстрел я сделал уже готовым. Щелчок провернувшегося барабана. Мишень пострадала зрелищно — первая пластина бронежилета пробита вчистую, вторая выкрошилась почти насквозь.

— Следующие три — специальная номенклатура. Потом вот это.

Зиновий Егорович открыл удлиненный кейс. На тёмно-зелёном сукне лежал автомат — тяжёлый, в компоновке буллпап, с чем-то неуловимо хищным в силуэте.

— Модификация АШ-12. Под эту броню делали. Можно назвать АШ-14.

— А-а-а-ахренеть, — вырвалось у меня.

Руки сами потянулись.

Зиновий Егорович объяснял — про убранный дульный тормоз, про гашение отдачи через костюм, про увод влево при стрельбе. Я слушал и одновременно держал оружие — чувствовал как оно встаёт в руках, как крепления брони принимают его, как всё это вместе становится одной системой.

Первые одиночные — на четвёрку с минусом. Честно — на тройку с плюсом, но зачёт твёрдый. Короткие очереди дались тяжелее — только на четвёртом магазине два из трёх легли в полуметровый круг.

Потом Зиновий Егорович кивнул на стол.

Там лежало нечто. Обрез. Два ствола вдоль, сваренные из того, что явно начинало жизнь как зенитная установка.

— Это что? — спросил я. — И зачем?

Антон Афанасьевич рассмеялся — по-настоящему, без официоза.

— Это, товарищ майор, должно дать возможность резиновой пулей оглушить мага.

— Твою ж мать. Да этой дурой можно тираннозавра оглушить, не стреляя. А выстрелить — можно?

— Можно. Если не боишься.

Я прицелился в многострадальный манекен и выстрелил.

Две вспышки и два громоподобных взрыва слились в один неразличимый дуплет. Меня развернуло на девяносто градусов. Из манекена выбило всё содержимое сквозь ранее нанесённые повреждения.

— Он же не выживет, — заявил я, когда смог отдышаться.

— В бронежилете — выживет, — сухо ответил генерал.

Я не стал уточнять, где проверяли.

— Хорошо, — сказал Антон Афанасьевич, складывая блокнот. — Пожалуй, достаточно на сегодня. Хотя — погоди. Косу вызывал. А чёрным пламенем можешь?

Я подошёл к разбитому манекену. Сжал его голову руками. Попытался найти в себе ярость — настоящую, не наигранную.

Ничего.

Второй раз. Какая-то искра — и гаснет.

Я психанул и ударил. Дважды. Перчатки послушно поглотили энергию удара — импульс погас, зло некуда было выместить, это только злило больше.

— Ничтожество, — долетело тихим шёпотом.

Неокортекс и наносная цивилизованность отступили.

Кулаки вошли в манекен — без сопротивления, как в пустоту. Тёмная аура вспыхнула на кистях и погасла вместе с конструкцией, которая осела на пол грудой металлокерамики.

Я стоял и смотрел на то, что осталось.

Антон Афанасьевич кивнул каким-то своим мыслям.

— Можешь ведь, — сказал он, — когда захочешь.

И вышел.

Я поднял руку в нарочито утрированном салюте — спине уже закрывающейся двери. Теперь мне было понятно. Это был его способ. Способ разбудить злость как топливо.

Зиновий Егорович кашлянул.

— Не обижайтесь. Он так со всеми. Выталкивает из привычного, чтобы не следовали в русле. У каждого из магов своя точка активации. Он ищет вашу.

— Нашёл, — сказал я, успокаивая бешено стучащее сердце.

— Это хорошо, — спокойно ответил оружейник. — Завтра продолжим.

Он жестом отстранил меня, когда я потянулся к автомату — почистить. Мощь оружия не выходила из головы, манила предсказуемостью силы.

— Успеете. Вон сейчас с доспехом навоюетесь.

Яков и его напарник уже ждали у выхода с двумя вёдрами и тряпками.

Я посмотрел на броню. Броня молчала. Но было понятно — это только начало.

;

5 глава. Июнь 2017. Москва.

Сирена ударила в двадцать два девятнадцать.

Я знаю точно — потому что смотрел на часы секунд за тридцать до неё. Сидел у окна с остывшим чаем и смотрел на то, как июньский вечер никак не может решить — темнеть или нет. Небо за стеклом стояло странным — не ночным, не дневным, каким-то переходным, будто мир завис между двумя состояниями.

Сирена решила за всех.

Следующие четыре минуты ушли на экзофрейм. Из-за выбитости из реальности пальцы не попадали в застёжки, левый датчик отказывался вставать в паз, диагностика при подключении питания зависла на тридцати восьми процентах и потребовала перезагрузки. Я стоял в коридоре в поддоспешнике и экзокопытах, дожидаясь пока система раздуплится, и тихо желал конструктору всего, что он заслуживал.

В "Живой уголок" я пришёл последним.

Народу было — весь список. Я встал у входа и дал себе секунду — не из осторожности, просто привычка. Аналитик входит в комнату и сначала смотрит.

Настя с Толиком держались в дальнем углу. Оба в куртках поверх пижам, оба с лицами людей, которых разбудили не вовремя. Настя меня не заметила — или сделала вид. После того как я сорвался на неё, между нами образовалась та особая тишина, которая хуже скандала — потому что скандал можно закончить, а тишина просто живёт и ждёт.

Рядом с ними — Лёлек и Болек. Псевдонимы прижились намертво, хотя в документах значилось что-то вполне официальное. Эти двое умудрялись даже на боевой сбор явиться с видом людей, которым всё интересно и ничего не страшно. Один что-то шептал другому, тот давился смехом. Евгения покосилась на них с укоризной — они не заметили.

Саня с Татьяной стояли чуть поодаль — и я поймал себя на том, что смотрю на них дольше, чем на остальных. Вода и пламя — так их называли на базе, и это было точно. Саня — тихий, спокойный, из тех, кто умеет ждать. Таня — резкая, быстрая, с той особой готовностью к действию, которая бывает у людей, давно решивших для себя главный вопрос. Они стояли рядом — плечо к плечу, не касаясь — и в этой близости было что-то одновременно настоящее и хрупкое. Как будто два огня горят в одном месте — пока хватает воздуха, хорошо. Я не додумал эту мысль. Отложил.

Кирилл — промальп, человек, поймавший напарника на воздушную подушку когда у того на семнадцатом этаже разломился карабин страховки — стоял с видом человека, которого высота давно перестала удивлять. Наверное, после того случая удивить его вообще сложно.

Михалыча не было видно. Яков, наверное, после вчерашнего ещё не поднялся — им обоим сегодня ночью досталось, это я знал.

Остальные лица — знакомые по папкам, чужие в жизни. Каждого я мог описать по документам: возраст, способности, история инициации. Ни с кем не успел поговорить по-человечески. Отчасти — потому что времени не было. Отчасти — потому что после ссоры с Настей что-то передалось остальным, как передаётся запах грозы, ещё до дождя.

Это была моя вина. Я это знал.

Кто-то из них сегодня будет напарником.

Евгения металась между людьми — чёрные круги под глазами, папка под мышкой, стопка запечатанных конвертов. Каждому что-то шепнуть, каждому вручить. Сергей-полковник стоял у открытого окна с сигаретой — в накинутом пиджаке поверх форменной рубашки, с видом человека, который здесь уже давно и успел устать от ожидания.

Я потянулся за конвертом.

Евгения качнула головой — коротко, не останавливаясь — и прошла мимо. Успела виновато улыбнуться.

Я опустил руку.

Смотрел как люди вскрывают конверты. Треск бумаги. Шелест листов. Таня что-то шепнула Сане — тот пожал плечами и накрыл её руку своей. Быстро, почти незаметно.

Один из таких же обделённых посмотрел на меня и сочувственно улыбнулся.

Меня покоробило. Не злость ещё — что-то предшествующее ей. Снова жалость. Снова взгляды, которые говорят больше, чем люди решаются произнести вслух. Я отвернулся к стене раньше, чем успел ответить что-нибудь, о чём потом пожалел бы.

Обуза.

Слово пришло само — тихое, привычное, с удобно обжитыми углами.

Зал ждал. Сергей нервно подёргивал уже вторую сигарету. Что-то должно было случиться — и по тому, как он курил, было понятно: скоро.

Дверь открылась резко — и зал сразу почувствовал это. Не звуком, не движением воздуха — просто что-то изменилось в температуре ожидания.

Антон Афанасьевич вошёл первым.

Я ожидал увидеть его собранным, чётким, с папкой или планшетом — таким, каким он всегда входил в комнату. Но в руках у него была Вера.

Спящая. Маленькая. Лицом в его плечо.

Он нёс её так, как несут что-то, что нельзя уронить — не демонстративно, не нежно напоказ. Просто держал. Крепко и спокойно. За ним шли двое офицеров, за офицерами — Михалыч, который брёл за внучкой как бычок на привязи, без сил, но не отставая.

Зал молчал.

Я не мог отвести взгляд от генерала — не от погон, не от лица. От рук. От того, как он держит этого ребёнка. Что-то в этой картинке было совершенно не на месте — и именно поэтому абсолютно правильным.

Тюрин нашёл взглядом свободный стул у стены, аккуратно опустил Веру — она даже не проснулась, только чуть поджала ноги — и выпрямился. Одёрнул китель. Стал собой.

Но я уже видел. И запомнил — сам не зная зачем. Отложил туда, где хранится важное.

Вера спала. Лицо спокойное, ровное дыхание — семилетний ребёнок, который всю ночь ездил по Москве, считывая чужие образы сквозь стены, и теперь наконец провалился туда, где нет ни тепловизоров, ни "блыськающих" людей.

Михалыч встал у стены и закрыл глаза. Не заснул — просто берёг то немногое, что осталось.

— Товарищи офицеры и лица к ним приравненные, — голос генерала был негромким, но таким, что слышишь его сразу. — Вчера вечером Вера смогла определить направление на точку возможной инициации. Всю ночь она триангулировала место по Москве. Затраты сил — колоссальные. Рядом был Павел Михайлович, который помогал подпитать талант. — Он повернулся к целителю. — Огромное вам спасибо. Без вас...

— Ничего, — тихо выдохнул Михалыч, не открывая глаз.

Одно слово. Генерал замолчал на секунду — и не стал продолжать фразу. Принял.

В зале это заметили все. Никто не сказал ничего.

— Место найдено. Время — плюс полтора-два часа, судя по реакциям Веры. Конкуренты ожидаются в количестве двух стай. Девочка насчитала больше полутора десятков пустых в том районе.

— Вы что, ребёнка к нулям таскали? — Таня шагнула вперёд. Голос резкий, без извинений. — Совсем рехнулись?

— Таня, — Саня тронул её за плечо.

Она не обернулась.

— Я понимаю ваше возмущение, — ровно ответил Тюрин. — Нет. Дистанция — не менее километра. Вера считывала издали. Ближе не подъезжали.

— Обалдеть, — вмешался Кирилл. — То есть у нас теперь есть маг-радар?

— Можно сказать и так.

Таня выдохнула — не успокоилась, просто приняла. Саня убрал руку с её плеча. Они снова стояли рядом — не касаясь.

— Молодёжь до восемнадцати — в распоряжение Михалыча, — продолжил генерал. — Он расскажет и, надеюсь, покажет, как делиться силами. Пригодится — особенно если удастся развить Верочкин талант.

Подростки зашевелились — потянулись к целителю, собрались вокруг него. Кто-то внутренне подтянулся, это было видно — как будто каждый ощутил себя тоже на службе. Настоящей.

Я смотрел на них.

Полтора десятка детей и подростков. Восемь относительно взрослых — если считать Настю и девушку с агротехническими способностями. На полтора десятка детей — восемь взрослых, которые сами ещё не до конца понимают, что умеют.

Дети полка.

Стало грустно и немного страшно — не за себя. За общее наше будущее, которое сейчас стояло у стены с заспанными лицами и слушало боевой брифинг.

Мальчиши-кибальчиши.

Я не додумал эту мысль. Она была слишком большой для этой комнаты.

— Откройте конверты, — сказал Тюрин. — Исполните приказы.

Треск бумаги. Шелест листов.

Я стоял без конверта и смотрел на спящую Веру — маленькую, исчерпавшую себя за ночь, защищённую сейчас только тем, что её держат чужие сильные руки.

— Алексей.

Голос генерала — негромкий, но такой, что слышишь его сразу. Я внутренне подобрался, загнав всё лишнее поглубже.

— Тебе особое задание. — Он смотрел на меня без жалости и без снисхождения — просто смотрел. — Броня, оружие, вольная охота. Пойдёшь на перехват. С тобой ещё двое в доспехах.

— Маги? — Почему-то было важно спросить.

— Нет. Твои знакомцы. Увидишь.

Он уже отвернулся — к следующему, к схеме, к своему генеральскому.

Я стоял и держал в голове два пульсирующих огнём и кровью слова.

Вольная охота.

Что-то тёмное и быстрое шевельнулось где-то под рёбрами. Не радость — точнее радость, но с острыми краями. Охотник. Не пятое колесо, не обуза на полигоне — охотник.

Охотник за охотниками.

Звучало.

Я пошёл в арсенал.

В арсенале было светло и деловито.

Сергей и Ильяс уже одевались — скупыми точными движениями людей, которые делали это достаточно раз, чтобы не думать. Поддоспешники, крепления, элементы экзофреймов разложены рядом с каждым. Двое молчаливых техников на каждого — выверенно, слаженно, без лишних слов.

Я обрадовался им больше, чем ожидал. Сергей кивнул — коротко, по-военному, но в глазах было что-то тёплое. Ильяс улыбнулся — широко, как будто мы не на боевой выход собираемся, а на рыбалку.

С моим мистером Хайдом они, к счастью, не сталкивались. Я надеялся, что сегодня тоже не придётся.

Облачались быстро. Техники работали без суеты — каждый элемент на место, каждая застёжка проверена. Потом прикатили оружие. Пока не надели перчатки — палец к считывателю, роспись за стволы. Каждому по восемь двенадцатипатронных магазинов для автомата и по паре снаряжённых барабанов для револьвера.

В пирамиде у стены одиноко стояла шайтан-труба.

Мы переглянулись. Молча. С тем единодушием, которое возникает между людьми, когда никто не хочет быть первым.

Четырнадцатимиллиметровые патроны для автомата весили изрядно — это ощущалось даже в доспехе. А тут ещё эта дура.

Пауза затягивалась.

— Ну раз никто не хочет, — сказал я, — "много дакки не бывает".

— Бывает "мало, но больше не унести", — раздалось из подсобки.

Яков вышел — в своём обычном виде: руки заняты, голова где-то на полпути между здесь и задачей. Посмотрел на нас троих — в броне, с оружием, готовых.

Что-то в его взгляде изменилось. Не тревога — что-то тише. Как у человека, который понимает, что провожает, и не знает, всех ли.

Он поднял руку в воинском приветствии.

Мы синхронно — без капли сарказма, без переглядок — отсалютовали в ответ. Все трое.

— Возвращайтесь, парни.

Просто. Без добавлений.

Мы вышли.

Микроавтобус снаружи выглядел неприметно — такой ездит по Москве тысячами, никто не оборачивается. Внутри всё было иначе. Стенки армированные, стекло поблескивало напылением — зеркальное, бронированное. Сиденья перепроектированы под доспехи, места хватало на троих сверх нас.

Панцер-маршрутка, не микрик.

Я забрался последним. Подцепил шайтан-трубу на скобы и устроился на сиденье, чувствуя, как броня привычно принимает вес тела.

Охотник за охотниками.

Загрузились молча.

Вместо пустых мест в салон втиснулся Сергей Степанович — в "Ратнике", с АШ-12 на перевязи. Меньшой брат наших слонобоек. Заметив наши взгляды на оружие, поднял забрало шлема.

— Не парьтесь, щусята. И не из такого стреляли.

Старлей усмехнулся — узнал интонацию. Человек, который это говорит, говорит из опыта, не из бравады. Ильяс чуть расслабил плечи. Я отметил это — и отложил.

За окном поплыла Москва — вечерняя, не ночная, странная в этом июньском свете, который никак не гаснет.

Город, который не спит. И мы вместе с ним.

Полковник раскрыл планшет.

— Объект — спортивная школа-интернат. Почти две сотни детей, полсотни персонала. — Пауза. — Инициатов предполагаем двое. Предполагаем.

Он произнёс это слово без извинений — просто честно обозначил границу знания.

— Первый вариант — братья. Тринадцать лет, волейболисты, корпус А, спят в одном помещении. Если инициация одновременная у родственников — там. Второй вариант — отец и дочь. Тренер, сорок пять, малосемейка на другой стороне комплекса. Дочь — двадцать два, замужем, микрокампус. — Он ткнул в схему. — Между объектами от двухсот до четырёхсот метров. Одновременное патрулирование всех точек — невозможно.

Я смотрел на схему.

Предполагаем. Вера всю ночь ездила по Москве — семь лет, вытянула из деда всё что он мог дать. Это не данные. Это ребёнок, который сделал больше чем мог, и дал нам направление. Район. Квартал. Дальше — анализ по базе, кто попадает под профиль.

Дальше — туман.

— Лёш, — сказал полковник, — в Ейске ты чувствовал провисание реальности перед атакой. Сможешь повторить?

— Не знаю. Постараюсь изо всех сил.

— Постарайся. — Он скрыл переживание за коротким словом — я это слышал. — Состав сил. Крепость-один и Крепость-два — ударные. По два мага, по шесть бойцов. Идут в кампус и малосемейку, давят сопротивление, держат периметр.

Старлей кивнул — не впитывал, сверял. Человек, который уже бывал в операциях и теперь прикидывал новую схему на старый опыт.

— Спас-один и Спас-два — защитные. По одному магу, по шесть бойцов. Прикрывают, эвакуируют, держатся. При необходимости объединяются для перехвата третьей волны. Фельдшер на борту КП. — Полковник поднял взгляд. — Для нас КП не предусмотрен. Телеметрия идёт в центр напрямую. Я буду на связи.

— Таня с Сашей в Крепости? — спросил старлей.

— Спасы. Лидируют магическую часть.

Я удивился — и не скрыл этого даже от себя. Александра ещё можно было представить защитником — спокойный, выдержанный, из тех, кто умеет держать позицию. Но горячая Татьяна в этой роли — нонсенс на первый взгляд.

В висках полыхнуло эхо.

Шаг вперёд, взгляд фурии, нет – не фурии, там не было злобы, чистая ярость — без паузы, без оглядки на погоны. Вы что, ребёнка к нулям таскали?

Ярость не на кого-то. На ситуацию. Страх за ребёнка. Которого она и не знала толком.

Нет. Не нонсенс. Идея не лишена смысла — если понимать, что её порыв всегда направлен не внутрь, а наружу. На защиту. Горячая — да. Но огонь можно направить.

Старлей кивнул — принял.

Я подумал о том, как Саня накрыл её руку своей на брифинге — быстро, почти незаметно. Забота. Спокойствие. Тоже нужное качество при защите и спасении людей. Но будет ли он лидером.

В голове снова всплыли чужие строчки:

Бремя сильных – укол. Нанести, отразить, сделать выпад.
Бремя слабых – укор. Отступить, бросить взгляд, упрекнуть…

Я не успел додумать эту мысль.

— Противник, — продолжил полковник, — ожидаем минимум двух кукловодов, две стаи нулей. Возможен криминальный элемент с огнестрелом — для сковывания наших действий. — Пауза. — Возможен.

— Возможен, — тихо повторил старлей. Не иронично. Просто зафиксировал ещё одно предположение в общей копилке.

Москва за стеклом плыла светлая, июньская, совершенно не интересующаяся тем, куда мы едем.

Место — вероятное. Инициаты — возможные. Противник — ожидаемый. Время — приблизительное.

Идём не знаю куда, за тем не знаю чем.

В русских сказках герою всегда ставят именно такую задачу. Пойди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что. Убей того, не знаю кого.

Иван-дурак поправил шайтан-трубу на скобах и стал слушать дальше.

— План такой, — сказал полковник. — Подходим к точке со стороны корпуса А. Алексей проверяет место — если тихо, без напряжения, движемся к кампусу. Если там наклёвывается — эвакуация хватает отца, уводит к КП. Вы берёте девушку с мужем, уходите в противоположную сторону ко второму Спасу.

— А где засекли стаи? — спросил старлей.

— Вот здесь, здесь и здесь. — Кляксы на планшете легли недалеко от нашего пути подъезда.

Старлей взял планшет. Смотрел секунд десять — молча, с тем особым выражением, которое бывает у людей, умеющих читать схемы не глазами, а чем-то другим.

— Грамотно. Магов можно ожидать в двух из трёх. Тогда — мы с Ильясом выпрыгиваем вот тут, за двести метров до гнезда, идём на своих двоих. Вы проскакиваете насквозь, мы снимаем возбудившихся. Луна высветит как на ладони — тепловизоры не нужны.

— А если с ними кукловод? — спросил я.

— Тупой — снимем как проявится. Умный — отойдём, дождёмся Крепость-два, они будут рядом. — Старлей говорил быстро, уверенно — человек, который уже делал что-то похожее и знает где обычно ломается. — Смотри, тут чтобы держать дорогу в поле внимания нужно совсем рядом быть. На складе чуть дальше не отсидятся — вспышку проморгают. Это группа прикрытия. Я уверен.

— То есть считаешь — пацанва всё-таки цель?

— Ну посмотри, Серёж. — Он ткнул в планшет. — Вторая и третья группы кампус и малосемейку не держат в фокусе. Они на корпус с детьми нацелены. Явно.

Я слушал и смотрел на кляксы.

Старлей видел поле — углы, дистанции, где встать, откуда ударить. Это был хороший тактик. Может быть — очень хороший.

Но что-то в картинке не складывалось. Не в тактике — глубже. В самой логике расположения.

Я взял планшет.

— Подождите.

Они посмотрели на меня. Полковник — спокойно. Старлей — с лёгким удивлением, но без возражений.

— Смотрите на диспозицию целиком. Группа на дороге — она не для перехвата детей. Дети никуда не едут, они спят. Эта группа для перехвата нашей машины. — Я говорил медленно, проверяя каждое слово пока оно не становилось твёрдым. — Остальные — не вокруг корпуса. Они вокруг наших предполагаемых позиций. Там, где мы должны появиться по логике двух предыдущих операций.

Ильяс чуть подался вперёд.

— Они знают нашу схему, — продолжил я. — Знают тактику. Две последних операции — нас изучали. Измеряли реакции. И если так — то не мы тогда нашли магов. Нам их сдали. Как жертвуют пешку ради тактического развития. А сейчас ждут, что мы придём в третий раз той же дорогой.

Помолчал.

— Тогда вы с Ильясом не охотники. Вы — приманка. Вы подходите, мы пытаемся проскочить, получаем от кукловода, вы ввязываетесь как прикрытие — и вот отсюда вас берут. А с инициатами разберётся четвёртая группа. Тихая. Криминал с огнестрелом под прикрытием отдельного мага — пока все смотрят на нас.

В машине стало тише.

Старлей смотрел на схему. Потом на меня. Потом снова на схему.

— Чёрт, — сказал он негромко. Не возразил. Просто — принял.

Ильяс молчал. Я посмотрел на него — молодой, крепкий, с той спокойной уверенностью в себе которая бывает до первого настоящего страха. Он только что узнал, что его собирались использовать как наживку. И не сказал ничего. Просто сидел и думал. Только пальцы чуть постукивали по цевью автомата.

Я подумал о Спасах.

О Тане, которая встанет в эпицентре с одним магом и шестью бойцами и будет держать. О Сане рядом — спокойном, надёжном, не предназначенном командовать но всегда оказывающимся рядом когда нужно.

Мы в броне пойдём по тылам. Рейд, засада, удар и уход.

Они — останутся стоять.

Без второго мага. Без ударного кулака. Просто — держать.

— Это предположение, — сказал я полковнику. — Я могу ошибаться.

— Можешь, — ответил он ровно, оценивающе посмотрев на меня.

Взял рацию.

В рации помолчали секунду — короткую, но такую, что было понятно: Тюрин не просто слышал. Он уже думал об этом. Может быть — давно.

— А вот это здравое зерно, — сказал генерал. Голос ровный, без спешки. — Очень похоже на то. В двух последних операциях, которые мы провели с положительным результатом, было ощущение — нас изучают. Придерживают основных акторов в стороне, проверяют реакции, меряют возможности. И если так — то не мы нашли тех магов. Нам их сдали. Как жертвуют пешку ради тактического развития.

Пауза.

— И что теперь? — Я услышал собственный голос — злой, резкий, с той интонацией которую сам не люблю. — Отдадим своих, чтобы не влезать в ловушку?

— Майор. — Тюрин не повысил голос. Просто произнёс это слово так, что оно заняло всё пространство в машине. — Не кипятись. Ты сейчас боец, не тактик. Поэтому — слушай и запоминай.

Я закрыл рот.

Он был прав. И то что он был прав — злило отдельно.

— Вы высаживаетесь втроём. Выходите на закрывающих ловушку и давите их до того как Сергей рванёт на прорыв. Быстро и беспощадно. Малошумные боеприпасы — лишних подозрений не нужно. Сергей не геройствует — допускает перехват, делает вид что догадался о засаде но не понял где её ждать. Покидает машину — даже если она невредима — и уходит на соединение с вами, уводя преследующих. Вы из засады накрываете хвост. Потом — на соединение с основной командой.

Полковник слушал молча. Старлей делал пометки — коротко, по памяти, как человек которому не нужно записывать, но привычка осталась с учёбы.

— Крепости идут в кампус и малосемейку. Давят сопротивление — нулей там скорее всего не будет, но маг возможен. Спас-один и Спас-два объединяются, перехватывают третью волну нулей и возможного неучтённого кукловода.

Я думал о Тане.

Об объединённых Спасах — два мага, двенадцать бойцов против третьей волны и неучтённого. Звучало лучше чем по одному. Звучало — но не успокаивало.

— На нашей стороне, — закончил Тюрин, — внезапность, новое тактическое применение и уверенность противника что на третий раз мы придём той же дорогой.

Рация замолчала.

— Всё понятно? — спросил полковник.

— Понятней некуда, — бросил старлей.

Мы пожали руки. Коротко, без слов — так прощаются люди которым некогда и незачем говорить лишнее. Водитель остался ждать эвак-команду. Полковник — в машине, на связи, глаза и голос в эфире.

Мы вышли в июньский вечер который всё никак не темнел.

Соболь.

Я думал о позывном секунду — маленький, проворный, себе на уме хищник с характером гораздо большим чем позволяют размеры. Способный поймать добычу, которой не побрезгует и кто покрупнее.

Потом перестал думать.

Где-то впереди, в тени небольшого склада, нас ждал молот — дожидался пока на наковальню ляжет самоуверенная болванка.

Болванкой были мы.

Мы знали.

Не могли не идти.

Сергей и Ильяс шли тихо. По-настоящему тихо — не как в кино, где герои крадутся с преувеличенной осторожностью, а как люди, у которых это просто вошло в привычку. Шаги не слышны на фоне общего шума большого города — а город шумел исправно. Со стороны ТТК доносился постоянный гул транспорта, прерываемый резкими стреляющими звуками поклонников немецкого автопрома, которые в двенадцатом часу ночи считали своим долгом продемонстрировать возможности подвески и движка. Где-то вдалеке завыли сирены — как я узнал позже, намеренно, чтобы создать паразитную нагрузку на слух противника.

Я постарался скопировать манеру движения. Непривычный способ постановки ноги — не пятка, не носок, что-то среднее, перекат — давался едва. Копыто – не ступня. Ощущения контакта не передаёт. Но шуметь я стал заметно меньше.

Прогресс.

В ушах зашелестела рация.

— Соболь-один — Центру. Мы на позиции.

— Центр на связи. Соболь-один, доложите обстановку.

— Центр, видим двоих невооружённых. Судя по позам — нули. Движения не обнаружено. Ведём обследование территории.

— Соболь-один, обход территории запрещаю. Выманите противника на себя, примите по варианту "Глагол".

— Приказ понял. Конец связи.

На внутреннем канале — голос старлея, тихий и деловой:

— Лёш, тебя не чувствуют. Засядешь здесь, за деревом — вторая точка —  вот этот лист жести. Мы щёлкнем ближнего, будем отходить, огрызаясь одиночными. Дождись вытягивания всех с территории и вали мага, как только определишь. Пока не выявишь — никакой самодеятельности. Держим дистанцию, чтобы исключить осознанное применение магии. Отбой.

Я не возражал. Не потому что смолчал — потому что он был прав. Он военный. Он тренировался именно для этого. Субординация здесь была не про погоны — про опыт. Мой опыт заканчивался там, где начинался его.

Укрытие нашлось хорошее — семь некрупных стволов, сросшихся в один куст. Наташкино дерево. В условиях ограниченной освещённости куст прятал надёжно. Щели между стволами давали обзор — не идеальный, но достаточный.

Я занял позицию. Проверил автомат. Проверил револьвер.

Стал ждать.

Ждать — отдельное умение. Не просто стоять и смотреть — а держать в себе одновременно спокойствие и готовность, не давая одному убить другое. Спокойствие без готовности — сон. Готовность без спокойствия — дрожь в руках в самый неподходящий момент.

Я не был уверен, что умею это правильно. Но выбора не было — оставалось только попробовать.

За переплетёнными стволами разворачивался чужой вечер.

На той стороне разворачивался боевик.

Не бой — именно боевик. С постановкой, с ролями, с заранее написанным сценарием. Только пули настоящие.

На счёт "три" — едва слышимый в наушниках локального контура — Ильяс и Сергей с лёгкими хлопками завалили одного ноля и подранили второго, перебив тому мышцу бедра. Хромой захромал в сторону бойцов — бессмысленно, как и всё что делают куклы, но упрямо. Сергей и Ильяс отступали, огрызаясь одиночными — не чтобы попасть, чтобы тянуть. Траектория преследования шла мимо моей засады.

Всё по плану.

Маг среагировал — не смог не среагировать. Шандарахнул молнией в направлении моих товарищей. Промазал — или не захотел тратить силу на наверняка.

Тут Ильяс выдал представление.

С задушенным стоном — слышимым отчётливо, но недалеко, в самый раз чтобы долетело до мага — он вскинул автомат, выстрелил одиночным с руки куда-то вверх и упал на спину. Ствол лязгнул на грудь. Сыграно было чисто — я и сам на секунду дёрнулся. Сергей дал короткую очередь, срезал ноля который выскользнул из-за бытовки и наклонился над Ильясом, бормоча что-то пафосное и бессмысленное. Потом встал на четвереньки и потащил "убитого" — а тот, меж тем, извлёк револьвер из захватов и спокойно оценивал пространство наизготовку.

Я смотрел на это из-за стволов и думал: хорошие люди. Правильные.

Маг перебежал к будке охраны.

Я потерял его из виду — кирпичная кладка, угол, тень. Слышал только движение. Потом — тишину, которая бывает когда человек остановился и думает.

Потом он подбросил шарик в небо.

Не боевой — осветительный. Небольшой, яркий, на невысокой дуге. Умно — высоко закинь, увидят с той стороны дороги. А так — только своя территория, залитая светом как операционная.

Он смотрел.

Считывал поле. Искал то, что не вписывается в картину. Проверял — есть ли ещё кто живой, есть ли кому сопротивляться.

Я не дышал.

Сергей как раз скрылся за изгибом местности — голова вовремя пропала из поля зрения. Не вовремя бы — и рассыпающий багряные искры снаряд, который маг выпустил следом, нашёл бы шлем. Заряд ушёл мимо — врезался в столб.

Багрянец вгрызся в бетон.

Я смотрел на это секунду — не мог не смотреть. Не взрыв, не вспышка. Именно — вгрызся. Медленно, уверенно, как что-то живое, которому некуда торопиться. Верхняя часть столба просто сползла и завалилась набок. Провода упали на землю, искря.

Вот с чем я в одном поле.

Бетон. Не дерево, не штукатурка — бетон. Сполз как мягкий.

— Майор, — зашептал Сергей на канале, — костюм клина поймал, пробивает где-то. Ильясу аккумулятор повредило.

Провода на земле. Мокрая поверхность. Замкнуло — и броня, которая держит пули, не удержала наведённый ток.

— Не дёргайтесь, — ответил я так же тихо. — Я справлюсь.

Сказал — и только потом подумал: а точно справлюсь?

Маг стоял за будкой охраны и ждал своей марионетки. Не спешил. Берёг силу. Матёрый, расчётливый, с зарядом который плавит бетон — и он знал это про себя, и знал что мы знаем, и всё равно не торопился.

Засада была не хитростью.

Засада была единственным способом остаться живым.

Через полминуты, дождавшись хромающей марионетки, он двинулся к лежащим бойцам. В руках — новый багряный шарик, так непохожий на огненные стрелы, что были в Ейске. Четверо нулей прикрывали его клином — хромой впереди, списан в расход, его задача принять на себя огонь буде найдётся кому стрелять. Двое по бокам держали мага в тени. С противоположной стороны по кустам шастала последняя кукла.

Я присмотрелся. Женская фигура.

Что-то кольнуло — не жалость, раньше жалости. Просто — зафиксировал. Человек, которого превратили в инструмент. Моя сторона была признана безопасной — меня не чувствовали, не слышали, не искали.

Мне оставалось ждать.

Они шли. Медленно, уверенно — хозяева поля, которые ещё не знают что поле уже чужое.

Десять метров.

Я поймал фигуру мага в прицел.

С трудом подавил совершенно неуместное "ку-ку" — откуда оно вообще взялось, непонятно, нервы наверное — и мягко выбрал свободный ход спускового крючка.

Ждал последние секунды.

Десять метров.

Свободный ход закончился, я дважды потянул спуск, возвращающийся после выстрела — и чётко положил два одиночных в корпус.

Как и говорил Егорович — энергии пули хватило разметать барьер. И врезаться в заготовку огненного снаряда, который маг держал между ладонями.

Вторая пуля поразила его в корпус, когда он был уже мёртв.

Я не отвернулся.

Не потому что хотел смотреть — просто понял, что должен. Это моя работа теперь. Значит — смотри.

Его заряд взорвался изнутри — тем же багрянцем, что сжёг бетон столба. Кожа головы обугливалась мгновенно, обнажая череп. Череп разрушался в буйстве собственного же пламени — медленнее чем казалось, быстрее чем хотелось бы. Руки, грудь — то же самое, но без того адского впечатления, которое производила голова.

Я запомнил это.

Не для кошмаров — просто запомнил. Аналитик фиксирует данные. Даже такие.

На звук выстрела повернулись куклы.

Уже не с тем напором — кукловод мёртв, нити ослабли, осталось только инерционное движение к последней команде. Они рванули ко мне — трое, потому что четвёртого я успел подстрелить, попав в плечо и оторвав руку. Малая дистанция сыграла злую шутку — они были уже рядом, автомат стал обузой.

Я уронил его.

— Егорович меня самолично закопает, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь.

Потянулся к револьверу — и понял: не успею. Трое, дистанция два метра, времени на прицеливание нет. Либо оружие, либо ноги.

Ноги.

Сервомотор взвыл, когда я рванул вверх с колен — самый прыткий уже бил в грудь, удар пришёлся в броню и не принёс ему ничего кроме, наверное, сломанных костей в кулаке, но меня это не порадовало — боль в связках была живая и злая, и именно она додавила последнее что удерживало внутри что-то цивилизованное.

Злоба пришла чёрная, жгучая — не на этих троих, на то что они такое. Не-жизнь на МОЕЙ земле. Посягательство на МОИХ. Отвращение к тому что с ними сделали — и ярость от того что я вынужден это заканчивать.

Апперкот с импульсом движка. Кулак в обрамлении тёмного пламени достиг подбородка — и провалился в пустоту. Глаза врага погасли. Рука дошла до верхней пластины черепа и выломала её с мерзким хрустом.

Я выдернул руку с отвращением.

Развернулся.

Двое оставшихся шли ко мне — не быстро, без напора, как механизм у которого кончается завод. Я смотрел на них и думал об одном — не об угрозе, а о том, кем они были до. Люди. Обычные люди, которых заперли внутри собственных тел и выдали команду идти.

Не враги. Жертвы.

— Не смерть я вам несу, — заорал я на общем канале — громко, неуместно, совершенно не по-военному, — а освобождение!

Коса вышла сама — три замаха, избыточных, злых, последних.

Тела упали.

Как будто по ниткам от мёртвого кукольника наконец пришёл запоздалый приказ — Fini.

Я стоял над ними секунду. Дышал.

Потом побежал к Сергею и Ильясу — они уже поднимались с земли.

— Провода замкнуло окончательно, нас отпустило, — сказал старлей, отряхиваясь. — Нужно Яшке сказать — на мокрой поверхности где-то пробивает.

Тему с моим воплем они благоразумно опустили.

Я был им за это признателен.

По рации прорезался голос полковника — деловой, без лишнего:

— Вы там закончили? Всё чисто, а то время идёт.

— Соболь-один докладывает. Группа уничтожена. Маг и шесть придатков.

Я мысленно отметил — военные избегают нашей терминологии. Создают свою. Как будто обозначают границу — мы про это знаем, но называть будем иначе. Некоторая независимость от того, во что их втянули. Понять можно.

— Центр — Соболям. Выдвигайтесь ко второй группе. Провокацию начать по вашей готовности. Контроль — десять минут.

Пауза. Короткая.

— С Богом, мальчики.

Неуставное. Личное. Тюрин на базе смотрит в экраны телеметрии и отпускает людей туда, куда сам не может пойти.

Я попытался представить себя на его месте — ответственность, постоянный перебор вариантов, сомнения: не перехитрили ли мы сами себя, а вдруг нас? Всё что ты можешь — слушать рацию и ждать.

Мрак.

Я помотал головой и подобрал автомат.

— Ильяс, — сказал старлей, — у тебя штанина на правом бедре дребезжит. Ты не подломил выход перенапряжения когда назад валился?

Сергей посветил налобным фонарём. Присел.

— Да. Щиток сдвинул, выломал две точки из трёх. Провода зажало, изоляцию потёрло. Сейчас погоди.

Он поднялся, подошёл к сосне у дороги — нашёл потёк смолы, подковырнул липкий комок, притоптал на месте контакта.

Я смотрел на это молча.

Броня из керамополимера, которую не берёт очередь в упор. Экзофрейм, который тянет человека с повреждёнными связками. Аккумулятор, рассчитанный на боевую нагрузку. И — сосновая смола вместо изоленты, потому что другого нет и некогда.

Война.

— Броню не спасёт — в утиль, — сказал Сергей, отряхивая руки. — Но до конца боя козлить не будет.

— Центр — Соболю-один. Проверьте аккумуляторы Соболя-три. Критический уровень заряда.

— Ильяс, — старлей обернулся, — ты ходячий луддит. Что у тебя с батарейкой? Почему молчишь?

— Командир, гадом буду — девяносто два процента кажет.

— Глючит телеметрия. Рестартни интерфейс.

Две минуты пока система перезагружалась. Потом — цифра на экране.

Семнадцать процентов.

Центр не ошибся. Семнадцать — это до середины операции в лучшем случае. Заменить аккумулятор в поле невозможно — его вписывали в формы изделия так, что требовались двое и извращённый разум конструктора, который это придумал.

— Вижу один выход, — сказал старлей. — Зарядим в полевых условиях.

Ильяс посмотрел на него. Потом — на автомат, который Сергей поднимал на уровень груди. Голос дрогнул:

— Командир, ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты проходил тесты, знаешь на что доспех способен. — Старлей повернулся ко мне. — Алексей, включайся. По три обоймы поочерёдно, бери бронебойные — достойных целей для них всё равно не предвидится. Не хватит заряда — ребята добавят в процессе.

В рации — голос с базы:

— Центр — Соболям. С нами Яков. Процедуру подтверждаем. Просим не перебарщивать — испытания на общую усталость материала не проводили. Одобряем шестьдесят выстрелов.

— Соболь-один — Центру. Вас понял. Приступаю.

Я смотрел на Ильяса — молодой, крепкий, с той спокойной уверенностью в себе которая осталась несмотря на дрогнувший голос. Человек, который однажды поймал меня когда я падал. Который сегодня сыграл собственную смерть так чисто, что я сам дёрнулся.

Я поднял автомат.

Разум быстро нашёл убежище в уютной норе "так надо" — и хорошо. Второй магазин я опустошил уже механически, как будто списывал лишние патроны на стрельбище. Думать о том, что именно делаю, было лишним — броня держала, Яков подтвердил, Центр одобрил.

Так надо.

Доспех не подвёл. В лунном свете — матово-серый, без сколов, без царапин. Как будто ничего не было.

— Сорок восемь процентов, командир, — доложил Ильяс.

Мы усмехнулись — все трое, почти одновременно.

С этим уже можно воевать.

Восемь минут экономным шагом — и мы вышли на позицию.

Сержант срисовал первым.

— Между столбом и покрышкой.

Я переключился в тепловизор — без него не видел. Поза выдавала ноля: расслабленная, без напряжения ожидания, просто стоит и ждёт команды. Сергей нашёл ещё двоих — лежат рядом, слились с землёй, без тепловизора не взять.

Четвёртый оказался на нашей стороне.

Я пытался пристроиться в нескольких метрах от жиденького куста — и он меня демаскировал. Просто повернулся на звук и открыл рот.

Коса вышла раньше, чем я успел подумать. Голова ноля — надвое, беззвучно. Сигнала не последовало.

Я сканировал местность — искал вместе со старлеем оставшихся. И думал — почему маги не чувствуют своих кукол? Связь односторонняя? Неужели за всё это время не нашли способа получать хоть какую-то информацию о потерях — чтобы реагировать, менять тактику?

Странно. Нелогично. Стоит запомнить — разобраться потом.

Потом не наступило.

Пока я думал — ко мне со спины подкрались трое. Тихо, с тем шорохом который я принял за общий фон ночного города. И одновременно — багровый шарик в область ранца с аккумулятором. Два грузных тела врезались сзади.

Двойной результат.

Магический заряд прошил броню и врубился в аккумулятор — всё, доспех мёртв. Литий-ионная батарея сделала то, что положено делать литий-ионной батарее при пробое — взорвалась. Навстречу, в проделанную дыру, аккуратной струёй химического пламени прямо в лицо ближайшему нолю. Выжгла глаза и носоглотку — он упал сразу.

Случайность. Чистая, незаслуженная, спасительная случайность.

Ранец отвалился со спины с резким щелчком.

Я лежал навзничь.

Керамопластовый гроб. Тяжёлый, мёртвый, без питания — не броня, балласт. Руки двигались, ноги — экзокопыта от своего аккумулятора, не от ранца — тоже. Но встать самому, без рычага, без опоры — не выходило. Я попробовал. Потом ещё раз.

Нет.

Соратники не подвели.

Срисовав мага в отблеске вспышек — резонно расставили приоритеты. В два ствола, несколько секунд. Минимум две тяжёлые пули пробили тело кукловода, точку в голову поставил Сергей из револьвера. Второй — зомбак без кукловода — просто молотил по моей броне, игнорируя всё вокруг. Короткая очередь в упор прервала его не-жизнь.

Пятеро оставшихся выскочили, не таясь — и были расстреляны Ильясом как в тире. Пока Сергей переворачивал меня и помогал сесть.

Я сидел на земле в мёртвой броне и смотрел как мои товарищи заканчивают работу, которую я не смог.

Аналитик думал не о том, о чём надо. Боец смотрел не туда, куда надо.

Маг — это случается. Боец — это проживается.

Подъехал микроавтобус. Полковник выпрыгнул — неожиданно легко для человека в Ратнике — подбежал, вперил взгляд под открытое забрало.

— Живой, чертяка. Я как зарево увидел — сразу к вам. А вы тут уже разобрались.

— Угу. Только из меня теперь боец как из...

— Отставить сопли, майор. — Не грубо. Устало и твёрдо — как говорят когда уважают. — Хочешь погеройствовать — возьмёшь защиту в машине. Пейс-Мариной тебе, конечно, уже не быть. Но ребята и без неуязвимости воюют.

Я закрыл рот.

Стало стыдно — и правильно. Я и без брони в Ейске смог как-то. Модифицированный Ратник не набедренная повязка. Экзокопыта работают от своего аккумулятора.

Переодеться — и будем жить.

Пятнадцать бесконечных минут — как там ребята —  на переодевание и доклад Центру. Крепости и Спасы уже на позициях, готовятся к атаке. Мы рванули на машине — сберечь заряд Ильяса, поберечь мои ноги. Тактически грамотнее было бы пешком — но мы поехали.

Иногда "грамотнее" уступает "успеть".

На въезде в интернат эфир взорвался.

— Спас-один-один — всем. Есть контакт. Нас прижали. Есть легкораненые. Противник смешанный — минимум два мага, стрелки, нули.

Танин голос — резкий, точный, по форме. Доклад, не крик. Но я слышал в нём то, что она не говорила вслух — прижали по-настоящему, не по плану, держимся.

Сергей открыл окна. В салон ворвались звуки стрельбы — за корпусом с детьми, между ним и хозблоком. Автоматы, одиночные, что-то тяжёлое раз в несколько секунд.

— Крепость-два-один — всем. Контакт. Противник — стрелки с автоматическим оружием, есть маги, нулей нет. Отходим от кампуса к спорткомплексу. Вторая группа пока не обнаружена, выводим на себя.

— Центр — Крепостям. Действуйте по обстановке. Не рискуйте гражданскими. Сохраняйте магов. Точечные контратаки, засадная тактика, контролируйте фланги.

— Центр — Спасам. К вам движутся Соболя. Отводите противника от детей, уходите южнее к забору и на промку. Подавите магов.

Пауза — короткая.

— Центр — Соболям. Выход между зданиями, удар во фланг или тыл. Примите на себя стрелков.

Ещё пауза. Чуть длиннее.

— Алексей. Не геройствуй.

Я принял.

Сергей притопил газ — нас нещадно затрясло. Ведомственная дорога к не самому значимому объекту минспорта не рассчитана на перегруженный Транзит с тремя людьми в броне. Проскочили корпус с детьми — несколько окон уже светились, кто-то проснулся от стрельбы. Повернули направо.

Три минуты — и эфир трещал от всего сразу. Радостные крики, сдавленная ругань, чей-то призыв о помощи — всё вперемешку, как всегда бывает когда план начинает расходиться с реальностью.

Картина сложилась по кускам.

Отступая, маг Спас-два — Александр — воспользовавшись окном, пока рядом не было неподавленных нулей, намочил участок земли по центру зоны ответственности, превратив его в натуральную болотину. Но из-за мискоммуникации не учёл, что два офицера из Спас-один прикрывают отход и не знают о ловушке — и со стрелками врага на хвосте встряли в это безлище. Попытавшись проскочить нахрапом, завязли настолько, что всё на что хватило сил — развернуться и экономя боеприпасы стрелять одиночными в мелькающие тени на границе видимости.

Полковник остановил машину. Старлей исчез раньше, чем мы успели обсудить — моментально, в тени, большим крюком в тылы врага. Просто — оценил и пошёл. Без слов.

Сергей Степанович повернулся к нам с Ильясом.

— Нас уже срисовали, думаю. Рассредоточились. Ильяс — со мной, полукочующая засада. Я стационарно, сковываю. С тебя выход на фланг и тылы. Нулей держи подальше — меня они задавят.

Голос дрогнул — едва заметно, на полтакта. Что-то дотянулось из памяти — какие-то свои болота, свои тени на границе видимости. Я не спросил. Не место и не время.

— Алексей. — Он посмотрел на меня. — Не хочу противоречить приказу. Но если сможешь — помоги ребятам. Кукловоды со своим кагалом давят справа.

Я молча кивнул.

Взял револьвер. Два барабана — в захваты. Автомат — мягко, но твёрдо — оставил.

Старлей посмотрел вопросительно.

— Без экзоскелета и компенсаторов, — сказал я с лёгким волнением, — первая очередь станет последней.

Он кивнул. Понял.

Четырнадцать с половиной миллиметров без сервомоторов на запястьях — это не оружие, это переломы. Револьвер — шанс на дальний огонь, тоже не подарком отдача, но терпимо. Барабан целиком поменять можно быстро. Скромнее. Но честнее.

Проверил заряд в аккумуляторе экзоскелета. Пошёл.

Обходить корпус с детьми — чтобы выйти к Спасам у забора и не попасть под дружеский огонь. Тихо. Экономя боль в ногах — она ещё пригодится.

Впереди стреляли.

Я шёл, экономя боль в ногах — понимал, что ещё пригодится. Поэтому шумел. Серьёзно шумел — экзокопыта в Ратнике без активной компенсации это не кошачий шаг.

Это привело к глупой встрече.

Пара бойцов — не по-нашему одетых, с автоматами — распахнула окно первого этажа. Выпрыгнула на землю. Обратилась ко мне — видимо, решили, что кроме них тут так шуметь некому.

Осознание достигло их несколько позже чем меня.

Испуг мелькнул в глазах — на мгновение, последнее. Мрачный жнец принял их души. Скупо, без лишних движений.

На какое-то мгновение стало легко. Нехорошая радость — что ты, а не тебя. Некрасивая. Настоящая. Я не стал с ней бороться — просто принял и пошёл дальше.

— Соболь-два — Спасам. Иду к вам левым флангом вдоль забора. Минус два автоматчика. Как слышно?

— Спас-один-один — Соболю. Ждём. Моргни на подходе раз-два-раз, чтоб не приняли.

На общем канале — голос старлея:

— Соболь-один — Спасам в болоте. Затаитесь.

Громкий выстрел. Ещё один. Глухая дробь пистолета-пулемёта — короткая, злая. Ещё два выстрела.

— Соболь-один — Спасам. Не подстрелите, иду вытаскивать.

— Спас-один-шесть — Соболю. Не надо. Мы выползем. Займись врагом.

— Принял. Конец связи.

Я шёл и слушал чужой бой чужими ушами — только звук, только рация. Старлей где-то там вытаскивал одних людей из болота, которое наворожил Александр чтобы спасти других людей. Никто не виноват. Война.

Впереди защёлкала автоматическая винтовка — противник сковывал огнём арьергард, обеспечивал подход кукол в ближний бой. С нашей стороны ответной стрельбы не было — или пламегасители, или наши уже перевалили забор и готовили оборону проломов.

Нога провалилась в яму.

Сервомотор скрипнул противно, посадил меня на левую. Я проклял темень, на секунду врубил фонарик — и увидел лаз. Классический, детский — прорытый, чтобы без помех бегать на промку. Края обтёртые, земля утоптана. Пацаны из спортшколы явно пользовались им регулярно.

Мысленно поблагодарил их.

Вслух — проклял собственную неуклюжесть и то что не озаботился предзаписью нестандартных движений в экзоскелет. Просочился на ту сторону кое-как — больше протиснулся, чем прошёл. Закрыть выход было нечем. Оставалось надеяться, что этой дорогой никто не пойдёт.

Два мира в одной дыре в заборе. Дети бегали за приключениями. Я лез в бой.

Примерно оценив, где опорник — моргнул раз-два-раз. Получил подтверждение по местной связи. Подошёл к лежащим пирамидой трубам.

Четверо бойцов. Двое с перевязанными руками — лёгкие, но в арьергарде им будет тяжко. Один сидел, привалившись к трубе — держался, но было видно, что на морально-волевых. Один на позиции, смотрит в темноту.

Татьяна стояла в центре. Не стояла — держала. Спиной чувствовала своих, глазами — периметр. Командир. И последний резерв.

— Привет. — Она говорила быстро, тихо, по делу. — Спасибо за левый фланг. Оттуда раненые отошли, двое на болоте увязли — некем было заменить. Сейчас Саша сменит меня, двинем на правый фланг...

— Стоп. — Я сказал это тихо, но она услышала. — Не части. Не двинем. Я сам пойду.

Она посмотрела на меня. Не с благодарностью — с оценкой.

— Куда ты к чёрту пойдёшь? Там два мага и штук восемь нулей. Территория — чёрт ногу сломит. Со мной хоть ориентироваться будешь по моему состоянию.

— А раненых куда денешь?

Пауза.

Она знала ответ. Я знал, что она знает.

Раненых никуда — они здесь, и кто-то должен остаться с ними. Не потому, что они беспомощны — потому что, одни они беспомощны. Два мага на правом фланге это не та ситуация, когда можно бросить троих раненых бойцов на промке в ночи.

Впереди полыхнуло.

Багровый шарик — знакомый, такой же как тот что развалил столб — прошил две трубы в очередной пирамидке. Третья задержала. На секунду я подумал — промахнулся, не хватило силы.

Не угадал.

Взрывом из жерла вынесло облако дыма и пламени — и ударной волной снесло бойца на линии удара. Он покатился, вывалился из укрытия, остался лежать. Руки шарят по земле — грогги, не понимает где верх.

Идеальный расчёт. Впору восхититься разумом врага.

Второй маг не ждал — метнул разряд. Электрический шнур воткнулся в землю в полуметре от контуженого. Промах — или не рассчитал после взрыва партнёра.

Снайпер не промахнулся.

Громкий выстрел. Звон разлетающегося щита. Предсмертный вскрик — почти одновременно.

Минус один.

Остался один маг. Живой. Не растерянный — уже перегруппировался, уже искал новую цель. Матёрый.

— Соболь-два — правофланговым. Не стрелять. Я прикрою раненого.

Я взял револьвер наизготовку. Стиснул зубы. Тридцать метров — не расстояние, но с экзокопытами без брони каждый метр это скрип сервомотора и боль в связках.

Побегу.

Тонкая женская фигурка обошла меня раньше, чем я сделал первый шаг.

Таня.

Она уже бежала — летела — к контуженому, к бойцу, который шарил руками по земле, не понимая зачем. Быстро, низко, правильно.

— Танька, стой!

Закричал — и сразу понял, что сморозил глупость. Маг услышал. Метнул на голос — багровый росчерк, новый, злой. Меня там не было, но бухающие по земле ботинки выдавали направление. Снайпер попытался выстрелить на вспышку — неверный лунный свет, мельтешение огней в промзоне, не вышло.

— Тут нул...

Танин голос погас.

Как свет в кинотеатре перед сеансом — был, и нет.

Из многострадальной губы снова потёк ручеёк крови — я закусил её и перешёл на галоп. Сервомотор ныл от напряжения. Силы таяли — не те что в ногах, другие, глубже.

Некогда считать.

На Таню налетели сразу двое.

Первый в темноте не разглядел — споткнулся о сидящую в прострации девушку и через неё полетел дальше, кувыркнувшись через голову. Снайпер поставил точку раньше чем тот успел подняться. Тело дёрнулось и замерло.

Второй действовал резче — подхватил магичку. Несмотря на бронежилет, шлем и армированные штаны, перевалил её через плечо как куль и сделал несколько шагов.

Коса полоснула по ногам выше колен.

Долбаный Буратино вертикально сполз культями вниз — ударился о мягкую землю и рухнул лицом вперёд. Таню не выпустил.

Я наклонился над ним.

Глухо вздохнул — не от ярости, просто так надо — и обратился к зверю внутри. Правую руку окутало пламя. Тёмное, неестественное даже во тьме. С диким рёвом погрузил её в тело — кости, плоть, сердце. Нуль дёрнулся несколько раз и затих.

— Это последние, — прокричал из темноты снайпер. — Связи нет. Электрик сжёг всё в радиусе. Электроника сдохла.

Мы остались одни.

Без телеметрии. Без Центра. Без координации. Только темнота, промзона, и где-то там — матёрый маг которого мы упустили из виду пока разбирались с нулями.

Он нас не упустил.

Десяток коротких огненных росчерков — картечью, на звук. Один нашёл бойца. Второй поджёг кучу хвороста за которой скрывался снайпер.

Крики боли. Звук катающегося в пыли тела.

Счётчик рос.

Боец был ещё жив — можно было надеяться на восстановление если сейчас добить мага. Но это был опытный гад, прошедший не один бой. Он знал свои возможности. Понимал возможности противника. И сейчас единственным фактором икс для него был я — тот который без оружия справился с нулём.

Я надеялся, что применения косы и тёмного огня он не видел. Надеялся, что ему нужно полагаться только на слух и зрение.

Сам — потерял его. Отвлёкся на раненого, и теперь не мог сосредоточиться, не мог нащупать где затаился кукловод.

Пат.

Потом понял — даже если магия меня напрямую не возьмёт, раскалённый бронежилет запечёт как картошку в фольге. Я принялся раздеваться — судорожно, шумя неимоверно, проклиная каждую застёжку.

Скинул верхнюю одежду. Шлем. Тянул штаны.

Стрела огня поймала спину. Одна из нового десятка, выпущенного картечью, подсветившей поле боя.

Завязла в поддоспешнике — хоть выжимай, мокрый насквозь. Это не дало ему загореться. Понимая, что нужно пользоваться ошеломлением мага — рывком освободил ноги от бронештанов. Больно.

Уже осознавая, что не успеваю, развернулся.

Маг формировал в руках багровую каплю.

Его лицо — подсвеченное снизу отблесками собственного огня — выглядело искажённой личиной демона японского театра масок. Глаза блестели. Губы хищно изогнулись, обнажив непропорционально длинные резцы. В мирное время над такими зубами можно было только смеяться.

Сейчас это была мерзейшая мощь — завораживающая, не дающая отвести взгляд.

Я двигался как в патоке. Движения отставали от тактов времени — навсегда, безнадёжно. Инстинктивно тянул руки — закрыться, хотя понимал, что это ничего не даст. Видел, как глаза мага разгораются злобным довольством.

Он швырнул шар.

Что-то щёлкнуло в голове — траектория. Не ко мне.

Я повернулся влево.

Татьяна — очнувшаяся от воздействия негатора, пытающаяся сотворить магию — отставала навсегда. Она не успевала. Она ещё не знала, что не успевает.

Багровая капля ударила в правый бок — между печенью и лёгким. Прошила бронежилет как будто его не было. Коротко полыхнула.

Отнимая жизнь.

— Та-а-аня!

Горло рвал звук из насилуемых связок. Припав на едва согнутые колени, я прыгнул.

Через звук раздираемых связок. Через запах сгорающего сервопривода. Через всё что болело и кончалось — сокращая расстояние с врагом.

Нет. Не врагом.

Добычей. Жертвой. Тем, кто посмел отнять у меня — МОЁ.

На лице мага отразился ужас — от того, во что превратилось моё лицо. Порванные в клочья губы. Кровь по подбородку. Что-то в глазах, чего он не ожидал увидеть от калеки.

Я упал на колени — больше не встану — и ударом снизу-вверх воткнул косу в тело.

Не тянул на себя — ровное движение. Насекомое на булавке. Я осознал, что хочу не его смерти.

Я хотел страдания. Чтобы эта мразь прочувствовала, чтобы просила о смерти, чтобы ждала её как капли воды в пустыне.

Руки закололо.

Я подумал — слишком сжимаю призрачное древко. Но покалывание расползалось дальше, глубже. Как лёгкое онемение в отсиженной ноге. Зверь внутри принюхался.

Он не ошибался.

Жертва истекала жизненной силой. Той самой — которая как струя огня выжжет боль и мучения, гной и гниль. Нужно только накопить. Первобытная ярость угасала — как нищий после недели голодания, нанюхавшийся пара плова над котлом. Понимающий, что сейчас нельзя.

Нет, нельзя.

Но потом. Позже.

Тело дёрнулось последний раз и затихло — иссушённым мешком упало на землю.

Хищник принюхался снова. Ещё одна жертва?

Нет.

Не жертва. Член стаи. Самка. Своя.

Хищник завыл в бессильной ярости и пополз — припадая на коленях, по земле, к ней. Самка выглядела жутко. Выгорев изнутри как деревяшка после удара молнии — всё ещё в сознании. Бессмысленно цепляясь за остатки жизни.

Она молчала. Почти не дышала.

Только глаза.

Эти глаза тянулись жить. Хищник завыл снова — понял, что нужно сделать. Но не мог допустить чтобы то что он взял — было растрачено зря. Хотел зарычать: «Уйди».

Самка тянулась глазами.

Самка хотела БЫТЬ.

Хищник разодрал грудь когтями. Рванул зубами упрямую плоть на лапах — кровь выступила из царапин и укуса. Падала тяжёлыми каплями на тело лежавшей перед ним.

Кровь уносила заёмную силу. С ней уходила своя — так было надо. Кровь мертвеца нужно оживить — только тогда она будет иметь силу.

Обещания данные перед лицом мёртвых нужно выполнять.

Там было кладбище. Был дождь. Была бумажка, которую размыл дождь — слёзы неба — и он говорил без неё. Обещал себе и им — сделать всё чтобы таких кладбищ было меньше. Или не было вовсе.

Жизнь за жизнь.

Хищник завыл последний раз — угасающим голосом — и упал на больное место. Чувствовал, как поток сделал первый круг в истерзанном теле.

Темнота.

Потом — удары.

В себя я пришёл от ударов по лицу.

— Вставай! Вставай, сука! Ты что с женой сделал, гнида?!

Александр наклонился надо мной — лицо в пыли и пепле, две дорожки слёз прорезали грязь. Одной рукой держал за ворот поддоспешника, второй бил. Ощущалось как будто побывал у стоматолога-садиста. Болели зубы, губы, челюсть. Солоноватый вкус во рту не оставлял сомнений — лечиться придётся долго и всерьёз.

Я попытался поднять руки.

Они не реагировали.

— Оп-пусти, — пробулькал я.

Видимо это чуть привело его в чувство. Он отпустил ворот — голова упала на землю.

— Я нашёл тебя лежащим на Тане! Ты — почти голый, с порванным бельём, весь в крови и коросте, руки в десятках порезов. Она в крови, с наполовину сгоревшей бронёй. Не дышит. Я... Я подумал что ты... — Он снова зарыдал.

— Я — что?! — Кое-как выдавил я. Говорить было больно. Когда Александр отпустил — стало понятно что и дышать. Грудь саднила на каждом вдохе.

— Что мне было думать?! Ничего... — Он помолчал с полминуты. — Ничего. Прости.

Его взгляд дрогнул — как будто увидел что-то за гранью реальности.

— Та-аня?!

— Саша, ты чего здесь? — Слабый женский голос стал ответом.

Его накрыло.

Видимо сложил в голове факты и домыслы — упал на колени рядом со мной, обнял ноги.

— Прости! Прости идиота. Накажи как угодно — только прости. Прости за Таню...

Я застонал.

Дурацкий бред был не просто бредом. Это нужно было скрыть — от всех, навсегда. Я шевельнул опухшими губами и он, увидев это, наклонился над моей головой.

— Проболтаешься — удавлю.

Темнота наползала с краёв — мягко, неотвратимо.

Охотник за охотниками.

Звучало иначе чем в начале. Тяжелее. Как будто слова прожили что-то вместе со мной и теперь знали то, чего не знали тогда — в машине, с новой бронёй и шайтан-трубой на скобах.

Я провалился в темноту.

;

Глава 6. Где-то. Когда-то.
Сначала был туман.

Потом — голос.

— Очнулся наконец.

Я сфокусировал взгляд на говорящем. Яков. Сидит в офисном кресле слева, смотрит с тем выражением, которое бывает у людей, долго ждавших и наконец дождавшихся.

Попытался подняться — и понял, что руки, ноги и тело охвачены ремнями. Достаточно расслабленными, чтобы не давить всё время. Но ремнями. Свобода оказалась договором, который кто-то уже подписал за тебя.

— Лежи-лежи. Ремни — для защиты.

— Меня? Или от меня?

— Всё вместе, Лёш.

В общем-то оказалось, что и не шутка. Голос нашего гуру материаловедения был уставший, хриплый — как будто он неделю похмелялся исключительно ледяным пивом.

— Ты потом попроси записи посмотреть. Или не проси, если не хочешь кошмары получить.

— Долго я... тут?..

— Давай я пока ничего не буду говорить. — Он помолчал. — Мы тут по очереди тебя караулим. Настя колыбельные пела. Кирилл похабные анекдоты рассказывал — говорил, у тебя лицо разглаживалось. Ну и так далее, кто во что горазд. Но — Антон Афанасьевич ангажировал первый серьёзный разговор с тобой. И я на его пути не встану.

Я промолчал.

Случившееся в бою уже разобрали посекундно — это понятно. Сейчас будет предложение, от которого не отказаться. Магию такого рода не могут не захотеть люди, которых мне меньше всего хотелось бы видеть рядом. Утаить такое шило даже в армированном керамопластом мешке — невозможно.

— Да ты не жмись. В кровать втоптался, как будто под тобой перина, а не сталь. — Яков усмехнулся. — Мож, медаль дадут.

— За спасение на водах, угу.

Привычная меланхолия возвращалась куда быстрее сил. Правда, без злости — это было что-то новое.

— Брось, все всё понимают. Дураков у нас нет.

— Все переженились?

Язык сработал быстрее мозга. Яков засмеялся.

— Не, не все. Как раз хотели тебе приглашение вручить, когда очнёшься. Но Женька всё делами занята — копошится на работе как мышь в амбаре.

— Ты ей-то про мышь не говори, а то объяснит ху из ху.

Яшкино лицо потеплело — подумал о чём-то своём. Я не стал прерывать.

Присмотрелся к нему.

В волосах — откровенная седина. Под глазами тёмные круги. Лоб прорезали морщины, которых раньше не было — или были, но не так глубоко. Как будто он постарел лет на десять, пока мы не виделись.

Что тут произошло, пока я спал?

И сколько это заняло?

Я пошевелил руками и ногами в рамках дозволенного. Атрофии нет. Слабость — понятно, после того, что я творил в том полубреду. Или это была явь?

Генерал вошёл без стука.

Просто открыл дверь и неслышными шагами прошёл к кровати. Яков подскочил из кресла, уступая место. Тюрин коротко кивнул — мол, здоровались. Для него это было нехарактерно.

Что-то произошло. Либо дела приняли неприятный оборот, либо принято решение, которое бьёт по большинству. В том, что меньшинство при необходимости легко двигается на доске как жертвенная пешка — я не сомневался. Но в остальном...

— Здравствуй, Алексей. — Сухости в голосе не было. Но это ни разу не показатель. — Лежи, не вставай.

Взял пульт с тумбы, щёлкнул кнопкой — кровать подняла меня в сидячее положение.

— Яков, ты пока не нужен. Спасибо.

Маг неуклюже попрощался — покраснел, виновато мне кивнул и вышел.

Мы остались вдвоём.

— Алексей. Перейду прямо к делу. — Тюрин говорил ровно, без спешки. — Сейчас мы поговорим. Как два взрослых человека. Есть вопросы, которые требуют полного доверия и понимания — что происходит, как происходит и будут ли эти вопросы решаться открыто. Банальщину о том, что от разговора зависит твоя судьба — оставим летописцам. Ты парень умный, сам всё видишь. Поэтому — один вопрос. Ты готов к разговору?

— А если нет? Если мне нужно...

— Ванна, кофе и шампанское — не ко мне. — Он произнёс следующее слово с нажимом, обкатал во рту и завершил: — Юродствовать будем потом. Когда договоримся.

Слово прозвучало не как обещание, а как условие.

— Что ж. Лучше сразу, чем никогда.

Очевидно, мой ответ был прогнозируем — генерал едва заметно, одними глазами, улыбнулся.

— Прошу прощения, Антон Афанасьевич. А нас пишут?

— Нет. Я распорядился.

И снова — глаза. Я определённо набирал баллы. Пусть не за обязательную программу, но произвольная тоже может сыграть роль.

— Теперь слушай. Я изложу что мы знаем — ты дополнишь. Если не соврёшь и не будешь играть в игрушки — продолжим.

Он пристально посмотрел на меня. Я выдержал взгляд — это было нелегко, но поскольку ничего не было сказано прямо, сверхусилий не потребовало.

Тюрин кивнул. Взял планшет.

— Итак.

Начал читать — ровно, без интонаций, как читают документ, который знают наизусть.

В рамках инициации, при отражении попытки захвата Анастасии Топорковой, Алексей Топорков приобрёл следующие возможности. Канализируя ярость и ненависть с ярко выраженным собственническим чувством — психосоматически на короткое время увеличивать силу, скорость реакции, координацию и самообладание, включая нечувствительность к нейропатическим реакциям в повреждённых конечностях.

Я слушал и думал — вот как это выглядит снаружи. Казённые слова для того, что внутри не имеет слов.

Боевая ипостась канализирует ненависть к пытающимся вторгнуться в его — назовём это «Номос» — в виде косы, используемой как абстрактный дезинтегратор атомарных связей, разрушающий структуру материальных тел. Форма косы является акцентированной сущностью, помогающей концентрироваться и управлять разрушающим действием.

Вторая боевая ипостась — аура в виде тёмного пламени, окутывающего кисти рук субъекта. Искры, отрывающиеся от этой сущности, в контакт с материальными объектами не вступают и эффекта кроме визуального не оказывают. Однако кулаки, будучи окутанными пламенем, дезинтегрируют материальные объекты, разрушая атомарные связи — очевидно посредством локального повышения уровня энтропии, что в ряде случаев приводит к возгоранию объектов в зоне поражения.

Алексей Топорков является уникальным на текущий момент магом — прямое воздействие магии на субъекта не зафиксировано. Под вопросом остаётся его восприятие подавляющих свойств объектов «ноль», восприятие непрямого магического воздействия, а также результата магического воздействия на принадлежащие субъекту вещи.

Пауза. Тюрин перелистнул.

Субъект — белый мужчина, биологический возраст тридцать два года. Холост, бездетен. Несмотря на отличные оценки по результатам учёбы — неоднократные конфликты с однокурсниками и преподавателями, нонконформизм, склонность отстаивать непопулярные мнения. Принимает логические доводы оппонентов и признаёт поражение при доказанной несостоятельности своей позиции. В настоящее время состоит на действительной службе ФСБ. Ранее, в результате выполнения задания, получил травмы ног — несовместимые с психоэмоциональным состоянием — и был уволен с действительной службы.

Я вскинулся.

Я САМ ушёл. Это разные вещи — уволен и ушёл сам. Это принципиально разные —

Взгляд в упор остановил меня раньше, чем я открыл рот.

Короткий. Точный. Как команда.

Я выдохнул. Закрыл рот. Огонь в груди никуда не делся — но место и время для него были не здесь.

Генерал наблюдал за моими внутренними терзаниями молча. Потом кивнул — как будто поставил галочку в невидимом списке — и продолжил.

В настоящее время способности могут быть осознанно вызваны субъектом в следующих случаях: тренировка, демонстрация, боевые действия. Неосознанное спонтанное проявление возможно при яркой эмоциональной нестабильности, вторжении посторонних в «Номос» или демонстрации возможности такового вторжения. Посягательство на людей, которых субъект считает включёнными в «Номос», также расценивается им как вторжение — с соответствующими реакциями.

При этом в сознании субъект демонстрирует приверженность морально-этическим ценностям, составляющим образ мышления русского и советского офицера.

Определить с достоверностью параметры поведения субъекта в моделируемых условиях не представляется возможным. Однако с определённостью можно прогнозировать: в критических ситуациях субъект будет проявлять себя как высший хищник, модус операнди которого подчинён глубоким инстинктам, возведённым в абсолют, без каких-либо ограничений. В более прогнозируемых ситуациях образ действия не будет отличаться от типичного для усреднённого российского офицера.

Тюрин опустил планшет.

Я помолчал секунду.

— Отличная эпитафия может получиться. Вы не находите?

— Всё от тебя зависит. — Он чуть приподнял бровь. — Может быть и запись в ЖЗЛ — для наделённых допуском.

— Заманчиво. А что я за это буду должен?

— Можно считать подарком. Бонус малус — если хочешь.

Латынь в его устах прозвучала естественно — как у человека, который позволяет себе это редко и именно поэтому точно.

— Хорошо. Перейдём к делу. Вопросы задаёте исключительно вы?

— Задай и ты если хочешь. Только подумай — на какой я захочу ответить.

Я мог бы сделать вид что задумываюсь. Не стал.

— Как Татьяна?

Тюрин посмотрел на меня — с тем особым вниманием которое бывает когда ответ на вопрос важнее самого вопроса.

— Не Настя? Она за тебя беспокоилась. И сейчас беспокоится.

— Нет.

Короткая пауза.

— Хороший вопрос. Правильный. — Он кивнул. — Татьяна идёт на поправку. Ей пришлось очень нелегко. И это я хочу с тобой обсудить.

Что-то изменилось в моём лице — я почувствовал это по тому как Тюрин чуть прищурился. Читал. Александр не смолчал — или смолчал, но всё и так было понятно по общей обстановке. Шило в мешке не утаишь, тем более в армированном керамопластом.

— Невосполнимых потерь мы не понесли, — сказал он ровно.

— А снайпер? Которого поджёг последний маг?

— Средние ожоги. Паша молодец. — Антон Афанасьевич на удивление эмоционально вздохнул и поправил фуражку. — Вообще все молодцы.

Человек за генералом показался на секунду — и спрятался обратно.

— И снова правильный вопрос.

— Так вот. Потерь нет. В интернате было четыре инициата. Пацаны и отец с дочкой. Это было неожиданно — но отвечало на вопрос зачем там было столько врагов. Второй ответ на этот вопрос, как считают аналитики...

На этом слове он пристально посмотрел на меня — выжидая. Секунд пятнадцать. Потом чуть заметно улыбнулся и продолжил.

— ...попытка лишить нас мага-детектора и тех, кто придёт за инициатами.

— Погодите. А чего ж они не сбежали — когда стало понятно, что мы не по зубам, что огрызаемся, ломаем стенки ловушки?

— И снова правильный вопрос. Ответ будет дальше. Возможно. И может быть даже правильный.

Я слушал — и считал. Каждый вопрос он разворачивал обратно. Каждый ответ откладывал. Смотрел как я реагирую — сколько во мне себя, сколько Зверя, не включу ли хищника там, где нужен человек.

Проверка. Непрерывная, методичная.

— Хорошо. Что вы выявили на поле боя?

— Нет, Алексей. — Спокойно, непреклонно, потирая переносицу. — Сейчас твоя очередь. Рассказывай, что произошло. С кем. И как. Не спеши. И не юли.

Последние слова были сказаны с выражением глубокой усталости.

Я всё ещё не решил — наносное это или реальное.

Я рассказал. Как вёл бой. Как защитил Татьяну от ноля. Как понял, что иммунитет не поможет от вторичного воздействия результатов магии. Рассказал, как содрогнулся, увидев, что кумулятивное маг-ядро делает с человеком.

Не удержался от подробностей — с каким-то потаённым злорадством увидел, как у генерала заиграли желваки.

Не такой ты и железный, Феликс.

— Дальше! — Голос его звучал воплощённым императивом. Думаю — будь у меня сейчас мурашки, они бы выстроились, сформировав так желаемый генералом ответ.

— А дальше я захотел, чтобы эта тварь не умирала. Не умирала пока не проклянет каждый день, час и секунду которые посвятила магии. Чтобы хотел сдохнуть — истово, так как хотят жить.

— Ты его убил?

— Не убил. Выпил. Не я. То, что во мне.

— Зачем?

Ровный, спокойный тон вывел меня из равновесия.

— Зачем?! — Я слышал собственный рык и не пытался его остановить. — А сами-то как считаете со своими яйцелоголовыми? Кто отказался бы от такого подарка? Жизнь, возможности, аква вита. Да — чужая! Да — запретная. Но это жизнь. Это исцеление. Это жажда! Вы не поймёте.

— Ну и где оно? — Презрительно, точно. — Помогло? Где твои ноги?

Он выводил меня из себя — намеренно, методично. Но Зверь уже вернулся в нору. Здесь не пахло боем. Это было не его дело.

— А вы не поняли, да? — Я делал вид что всё ещё распалён, что купился на провокацию. — Там оно осталось. Всё отдал. Ничего не оставил.

— А если бы мог?

— Не мог. Всё или ничего.

— Но она же тебе никто?!

— Она своя. А свои — святы.

— Ты поборол Зверя? — Антон Афанасьевич встал с кресла. — Ты загнал его и пожертвовал всем ради чужой женщины?

— Какие же вы все... Это и был Зверь.

— То есть?! Ты хочешь сказать...

— Да я не хочу. Я говорю. — Слова шли сами — из того места откуда не врут. — Это не налёт цивилизации. Это Зверь. Ему насрать на ваши счёты. Она — в стае. Она — своя. Она — умирает. Но хочет — быть!

Я снова окунулся в те мгновения. Обжигающая боль умирающей женщины взорвалась в средоточии хищника. Зверь застонал — в беспомощности выискивая ту которой отдал себя. Не найдя никого рядом — обратился в слух. На краю, за тёмной завесой — учуял её.

Успокоился. Свернулся. Удовлетворённо рявкнул — утверждая победу над небытием.

Я очнулся.

Генерал смотрел на меня ошарашенным взглядом. Я не видел его никогда в таком состоянии.

— Зверь. Он ранен? — Спросил он — подбирая слова осторожно, как подбирают осколки.

— Как вы поняли?

— Я увидел его. — В голосе что-то сломалось. — Это невозможно. Комната — один большой браслет, здесь почти весь запас. Это изолятор!

Последние слова он выкрикнул.

Выпустив пар — подошёл к тумбе, нажал кнопки на пульте. Подо мной щёлкнуло в недрах кровати. Ленты ремней ускользнули в проёмы.

Он вернулся. Протянул руку.

— Прости.

Я молчал.

Он стоял — незыблемый как скала. Но ветер и дождь уже сделали своё дело.

;

Глава 7. Июль 2017. Нижегородская область.

Одежда была сложена аккуратно — стопкой, по-военному.

Военный полицейский поставил её на тумбу. В другой руке держал экзоскелет — бережно, как держат чужое. Не его вещь, не его дело что она значит. Казённое имущество, которое нельзя уронить.

Диагностические диоды горели зелёным.

Кто-то починил. Кто-то потратил время — молча, без объяснений, пока я валялся.

Полицейский поставил экзоскелет рядом. Смотрел в точку на стене где ничего не было.

— Вас встретят.

И вышел.

Я сидел и смотрел на стопку. На зелёные огни.

Почти пятнадцать минут потратил на одевание — руки и ноги после койки не слушались совершенно. Страшно становилось от того, сколько я провалялся. А когда вспомнил лицо Якова с явными следами старения — страх приобрёл форму и поскрёб когтистым пальцем вдоль спины.

Зеркала не было. Лицо ощупал руками — крупных шрамов не прибавилось, волосы отросли после явного бритья под ноль. Зверь рвал кисти рук — попытался найти следы. Только заросшие места от капельниц.

Всё страньше и страньше.

Экзоскелет встал на место с привычным щелчком. Диоды не изменились — зелёный, зелёный, зелёный.

Я подошёл к двери. Прикоснулся к металлической стене — не решаясь взяться за ручку. Металл и металл. Запах ни на что не намекал.

Опустил ручку. Потянул.

Тяжеловатая. Не просто обшита листом.

Вас встретят. Психопомп наоборот — вывел из Аида и ушёл по своим делам. Гермес с армейским личным номером, в нарушение всех должностных инструкций. Он не знал что сделал.

Я знал.

В коридоре стоял тот же мужчина. Коротко кивнул, дёрнул подбородком влево — и пошёл, даже не проследив следую ли я за ним. Свободная походка, но так и представлялся крадущимся на чуть согнутых ногах с оружием наизготовку. Его темп не учитывал мои ноги совершенно — и я очень быстро начал понимать насколько завишу от возвращённого мне устройства. Мышцы ныли. Просить остановиться — нет уж.

Мы подошли к двери. Он поднёс карту к считывателю — замок щёлкнул — открыл и выпустил меня на улицу.

Яркий солнечный свет резко контрастировал с мертвенной искусственностью плафонов.

Настя и Толик стояли у двери.

Племянник сократил дистанцию первым — протянул руку. Я пожал крепко и искренне. Он выглядел возмужавшим — но всё тем же четырнадцатилетним подростком. Эти две вещи в нём каким-то образом уживались.

— Привет.

Настя смотрела на нас. Взгляд полон эмоций — я не стал разбираться каких. Просто сделал шаг к ней и распахнул руки.

Смурное лицо чуть посветлело. Губы растянулись — и она сорвалась навстречу.

— Дурак дурацкий, — прошептала она, когда мы чуть не раздавили друг друга. Как будто не было пикировок и резкости. Как будто я не пытался поднять на неё руку, а она не била меня молнией.

Настя чуть отстранилась — ощупала лицо горячими пальцами.

— Не смей так больше, слышишь, Лёш. Никогда... Пожалуйста…

В уголках глаз скопились слёзы.

Спасли нас от потопа неслышно подошедшие Яков и Евгения — в гражданском платье, бережно баюкающая руку в лангете. На мой недоумённый взгляд они вывалили такой поток информации, что разговор с генералом показался жалкой прелюдией.

Мне рассказали, что провалялся я без дня три недели, и за это время событий напроисходило, что впору было садиться мемуары читать.

То, что все остались живы после нашего «захода» на чужую территорию я уже знал, но вот покушение на Тюрина, когда снайпер промахнулся на считанный десяток сантиметров из-за специфичного стекла в окнах — заставило задуматься. Тогда же Евгения получила свой перелом, забежав на звон битого стекла в кабинет шефа и наткнулась на спешащего спасти её генерала.

— В общем, я теперь «по ранению» на больничном, а вместо меня молодой офицер, дёрнули из аналитиков, уже приватно выл, что с этим человеком невозможно работать. — Евгения явно потешалась над ситуацией, впрочем, судя по всему, лодыря не праздновала и всё равно занималась кучей дел.

— Ну и за мной кому-то надо приглядеть, — ввернул Яков, перехватывая моё внимание.

— Да-да, хоть ты ему скажи, раз Антон Афанасьевич не указ. — Женя разом приобрела вид строгой учительницы. — Ты знаешь, что он отмочил?

— Нет, но судя по твоему и его виду, — наш говорящий-с-камнями разом сделался «прозрачным», как будто он не при делах, — что-то из ряда вон?

— Если бы. Это Армагеддец, Лёш. Когда нам объявили о переезде сюда, он рванул к своим перегонным кубам и прочим автоклавам, и ценой своего здоровья форсировал выход готового продукта. Воспользовался, — она вздохнула, подбирая слова, но посмотрев на Яшку, выдохнула, чуть улыбнулась и продолжила, — тем, что я в больнице и к матери ездила. Дневал и ночевал в лаборатории.

Яков стоял с очень виноватым видом, но всё его естество говорило, что он бы не отказался от этой идеи, даже если бы вновь пришлось столкнуться с Жениным гневом. Впрочем, Женя сердилась больше на публику. В душе, и это было видно по лёгкой лукавинке в глазах, она гордилась избранником и ни за что бы не променяла его возможность делать, что должно, на своё внутреннее спокойствие.

Масла в огонь по неопытности подлил Толик:

— Ты бы видел, каким постаревшим он выглядел, когда его из лаборатории вынесли. Сам ходить не мог… — Он получил от сестры локтем в бок и запнулся. — …Но вообще, это, конечно круто было — столько всего он до ума успел довести.

Яков зыркнул на моего племянника, но быстро оттаял.

— Всё хорошо, ребят, я потихоньку выбираюсь. Жалко было бы столько труда впустую потратить.

Заметно было, что Евгения и не против бы ещё на публику побурчать на него, но его рука на её талии, крепко прижимающая девушку к себе, заставила её положить голову на плечо Якова и улыбнуться.

— О, ещё новости ж! — Чуть неуклюже перевела разговор Настя. — Тебе ж сказали, что у нас маг-детектор появился?..

— Ты лучше расскажи, что у нас его жена — королева духовки и фея кастрюль появилась, — заметил Яков и предложил всем пройти в столовую, потому что соловья баснями не кормят

А уж если он голодный, то что говорить обо мне.

Поддержано было единогласно и пока шли, племянник, оттерев сестру, рассказал, что тот самый тренер из спорткомплекса, очень быстро вник, несмотря на возраст, в метафизику процесса.

Последние слова он выговорил, стараясь не сделать ошибки, очевидно, уже разок опростоволосился, теперь думает дважды.

Так вот, по его словам выходило, что Марат Наильевич моментально ухватил какую-то совершенно забубённую подачи нашей Верочки, и практически сразу указал направление, где ему почудилось особенное тепло.

Чуть покружившись по дуге Нижний-Казань, они триангулировали расположение инициата, и уже в Ростове до квартиры определили, где живёт будущий маг. Привезли его сюда, и он инициировался уже на базе, фейерверк был, когда он со Степанычем спорил, Толик прямо-таки присвистнул.

— Самое интересное, его взяли, когда он собирался мстить предыдущему работодателю за несколько лет унижений и того, как его использовали, присваивая достижения.

— Что-то я смотрю, у нас не военная база, а какое-то пристанище униженных и оскорблённых, блин, — пробурчал я, считая в уме тех, у кого в жизни были какие-то трудности и непонятки.

— Богадельня, да. — Подтвердил мои слова инфантильно выглядящий парень в круглых очках, с упрямым чубом, на первый взгляд похожий на Кролика из мультфильма про Винни Пуха. В противовес мультяшке, однако, у него просматривалась сталь во взгляде. Как у человека, который отбросил наносное, обнажив нерв.

— Артём. — Протянул руку он.

— Алексей, — ответил я. — Как я понимаю, ты и есть герой этого романа?

— Да там романа-то, рассказа Чехова много будет, — засмущался парень.

— Сработаемся, — я протянул руку и наткнулся на ледяную ладонь.

Артём засмеялся.

— У меня прозвище Стинол было.

— Есть за что. Я на миг подумал даже, что ты по охлаждению.

— Эх-х, — он погрузился на миг в какие-то свои мысли. — Если бы. Но второй закон не обманешь, даже за взятку.

Яков задумчиво пробурчал:

— Я бы не отказался тоже.

Его перебила Женя, спросив, что не собираются ли благородные доны и доньи проследовать в направлении трапезной, ибо война войной, а обед, знаете ли…

— Там компотик, холодненький, — поддержала Настя. — А то жара выматывает.

— Ой, подумать только. Представительница народов крайнего севера и территорий, приравненных к нему. Давно из Ейска?

— Я уже почти три года в Москве учусь, — парировала она — и совершенно по-детски показала язык.

Евгения прыснула.

— Эх, где моя непосредственность, — мечтательно протянула она.

Яков не смог не воспользоваться подачей.

— Ну не при детях же, родная.

И пока его «родная» не опомнилась — поцеловал в щеку.

— Взрослые люди, — сокрушённо покачала головой Настя. И не выдержав — рассмеялась, сбросив напряжение.

Артём недоумевающе переводил взгляды с одного на другого. Толик приобнял его и отеческим тоном подлил масла в огонь:

— Видите ли, Артемий...

Захохотали все.

Как будто не было эвакуации, сломанной руки, изолятора и тоскливого ожидания. Это было лучше визита к психологам, лучше тренажёрного зала. И даже, наверное, лучше пары холодного пива под хорошую рыбу — но делать ставки я бы не стал.

Столовая пахла правильно.

Не казённым варевом — настоящим. Жареным луком, свежим хлебом, чем-то мясным и долгим. Михалыч сидел в углу над тарелкой с видом человека который нашёл своё место во вселенной и никуда отсюда не торопится. Кивнул, приветствуя меня. Я кивнул в ответ. Он медленно один раз закрыл глаза, принимая.

Яков не соврал.

Мы взяли подносы. Я последовал его совету — сок, вода, что-нибудь некрупное. Желудок после трёх недель капельниц был не готов к подвигам.

Сели.

Я ел и слушал.

За соседним столом Лёлек и Болек вели спор. Этой неугомонной паре было всё равно, что обсуждать. Громко, с азартом, с жестами — это был их способ существовать, как дыхание. Перескакивая с фразы на фразу, так что понятно было только им. О детекции, о том, как именно Марат вычислил Артёма. Один настаивал, что это было чутьё. Второй — что математика. Третьего варианта не рассматривали принципиально.

Мнение самого Марата, которого мне показали от входа, игнорировали совершенно.

— Да он же сам сказал — просто почувствовал тягу.

— Тяга — это и есть математика. Градиент поля. Только считает подсознание.

— А ты подсознание видел?

— А ты эту свою тягу?

Свободных мест сесть всем и сразу не было, поэтому побились по группам. Я сидел с Женей и Яковом, которые несмотря на собственные проблемы, старались проявить заботу и не хотелось отталкивать их в такой момент.

Чуть поодаль — Артём что-то говорил вполголоса Насте. Говорили на равных, хотя он и выглядел лет на семь-восемь старше. Слов я почти не слышал — в основном только интонацию. Возмущение било фонтаном.

— ...казарменное, это ладно, но интернет-то зачем? Я половину рабочих инструментов в облаке держу...

— Перенесёшь, — коротко бросил один из спорщиков. Разговор со своим противником он не прервал.

Артём поджал губы. Но, видимо, уже усвоил, что ругаться — себе дороже.

Марат сидел через стол — зрелый, плотный мужчина с глазами тренера, привыкшего читать людей по движению. Не смотрел на меня в упор — но я чувствовал: замечен, взвешен, отложен до удобного момента.

Я кивнул ему, он ответил с достоинством.

Яков потянулся за солью — Женя уже подавала. Без слов, без взгляда — просто знала. Он принял так же молча. Два человека, которые научились существовать в одном ритме.

— Снайпера до сих пор не нашли, — негромко сказал кто-то в ряду за спиной. — Оружие бросил на месте. Профи!

— Или торопился.

— Профи не торопится.

— Значит, что-то пошло не так.

Я не поворачивался. Сложил услышанное — к тому что уже знал. Пуля прошла в полутора десятках сантиметров. Окна преломляли свет. Случайность или расчёт на случайность или, может быть предупреждение — я знаю, что ты знаешь — вопрос, который требовал отсутствующей у меня информации.

Я принялся за куриную лапшу. К счастью, лапша была нарезана довольно мелко, и не пришлось соображать, как с ней воевать.

Вера появилась неожиданно — как появляются кошки, она явно чувствовала на базе себя в своей стихии. Только что её не было — и вот она уже тащит Михалыча за рукав, показывает куда-то в сторону раздачи, что-то объясняет скороговоркой. Тот невозмутимо жуёт. Она мечется к Марату — что-то шепчет на ухо, он кивает. Обратно к деду — тянет уже за другой рукав.

Потом — замерла.

Посмотрела на меня.

Подошла. Села на край скамьи. Поставила перед собой стакан компота.

— У тебя внутри стало тише, — сказала она, вместо «Привет». Не вопрос — наблюдение. — Раньше мельтешило. Туда-сюда, туда-сюда.

Михалыч не поднял головы. Но чуть замедлился, прислушиваясь.

— Мельтешил, — согласился я, улыбнувшись.

— Теперь лежит, — сообщила она удовлетворённо. — Отдыхает.

И умчалась обратно — к деду, к Марату Наильевичу, куда-то ещё — мельтешить уже самой.

Где-то за спиной — через стол, через чужие голоса — я услышал смех. Женский. Негромкий, с хрипотцой.

Не повернулся.

Я перешёл к гуляшу. Толик подвинул мне тарелку с хлебом — молча. Я кивнул.

Михалыч наконец закончил обед и прошёл к выходу мимо меня. Положил ладонь на плечо, на секунду задержавшись у стола.

— Ты ешь, — сказал он.

Не как ты. Не рад видеть. Просто — ешь.

Я ел.

Гул голосов оседал как пыль после долгой дороги. Мир за три недели не остановился — оброс новыми людьми, новыми спорами, новыми привычками. Я сидел на его краю и впитывал — не торопясь, не анализируя.

Просто был здесь.

Этого пока хватало.

Доска висела на выходе из столовой — обычная белая, с магнитами и маркерами. Такие бывают в школах и офисах.

Я остановился.

— Это что? — спросил я у Якова.

— Татьянина идея. — Он усмехнулся. — Все смеялись.

На доске было пара десятка листов. Разные почерки, разный размер. Кто-то предлагал организовать киноклуб. Кто-то искал партнёра по шахматам. Кто-то просил вернуть синюю кружку с надписью «не трогай» — без подписи, зато с восклицательным знаком.

И где-то в углу — небольшой листок, явно написанный второпях, с какими-то химозными разводами:

«Люблю тебя. Давно хотел сказать.»

Без имён. Без адресата.

Яков покосился на Женю. Женя покосилась на Якова. Что-то неуловимое прошло между ними — не слова, просто взгляд.

Я рассмеялся. Первый раз за долгое время — по-настоящему, не из вежливости.

— В первый же день? — спросил я с лёгким нажимом.

— В первый же день, — подтвердил Яков с видом человека, которого это не удивляет но всё равно греет.

Я прошёлся взглядом дальше — и остановился на листке в правом углу. Аккуратный почерк, явно не второпях:

«Помогите оформить луг под футбольное поле, чтобы мы никому не мешали.»

Я смотрел на него дольше чем следовало.

— Яш. Там, за периметром — луг? Большой?

— Не маленький, заливной. Трава по пояс уже, наверное. Тут же ещё одна часть стояла. Между танковой бригадой и базой спецназа.

Я оценил расположение. И нас прикрывают, и от нас защита будет, если взбрыкнуть задумаем. Мысленно поаплодировал неизвестному стратегу.

— Часть была маленькая, кадрированная, но хозблок был ого-го. Луг под выпас КРС использовали, свинарник, мясной цех. Потом лавочку подприкрыли, когда их куратору абонемент в Туруханский край на оздоровительную физкультуру выдали, а место под нас стали готовить. Почти успели, но, видишь вот.

— А инструмент какой остался? От прежних хозяев?

Он посмотрел на меня — с тем особым вниманием, которое бывает, когда человек понимает больше, чем ему сказали.

— Зайди к завхозу, — сказал он. — Скажи — от меня. Василич там за всем смотрит, мировой дед.

«Дед» Василич оказался невысоким крепким мужиком лет пятидесяти пяти — из тех людей, у которых всегда найдётся нужная вещь и всегда будет вопрос, зачем она, когда вернёшь и «а может я сам, а ты посмотришь»? Вопрос был задан. Я ответил. Он помолчал — оценивая — и ушёл куда-то за косой.

Коса была старая, но без зазубрин на лезвии. Древко потемнело от чужих ладоней. Поперечной ручки не было, но завхоз пообещал приспособить, пока я буду у Степаныча получать разрешение.

— Отбить бы надо, — сказал я, проводя пальцем по лезвию.

— Придёшь, выдам тебе струмент, — согласился Василич и показал глазами на молоток и бабку.

Полковника я застал в дверях корпуса, который приспособили под штаб. Именно в нём и располагался мой изолятор. К счастью, входил я через другие двери, и обстановка там отличалась разительно.

— Привет. Рад тебя видеть, — практически на бегу поздоровался он, но был вынужден остановиться, когда я попросил одобрить «самозахват».

На удивление, он пожал мне руку и сказал: «Бог в помощь», ускользая по своим полковничьим делам.

Я вернулся слишком быстро, Василич ещё ладил рукоятку, не успев её зафиксировать, что пришлось кстати. Мы вместе подобрали угол, под которым её следовало зажать, и через десять минут всё было готово.

Я устроился во дворе хозблока. Отбивать косу — дело медитативное, требует ритма и терпения. Руки вспомнили сами — отец учил ещё в детстве, когда коса тупилась. В южном климате место между тротуаром и дорогой, не занятое под палисадник, зарастает за сезон несколько раз.

Явились мальчишки.

Не сразу — сначала один, потом подтянулись ещё. Подростки-маги с любопытством смотрели как я работаю.

— А почему её не заточить как нож? — спросил один — рыжий, веснушчатый, лет четырнадцати.

— Нож режет давлением, — сказал я, не отрываясь от работы. — Коса режет иначе. Тут нужна волна — лезвие должно чуть-чуть играть. Если просто наточить — будет рубить, а не косить. Быстро устанешь.

— Смотри, — показал я. — Ты ножом как делаешь? Вперёд-назад, с усилием и наклоном. А косой… — Я замахнулся, держа лезвие параллельно земле, повёл по дуге. Медленно, с лёгким оттягом на себя.

Они переглянулись — обдумывая. Видно было, что не совсем убедил, приняли на веру, пока не получится узнать на практике.

— А можно попробовать?

— Сначала смотри.

Они смотрели. Я отбивал. Потом один из них — молчаливый парень с серьёзным лицом — попросил показать, как держать бабку. Я показал. Он попробовал. Получилось не сразу — но получилось.

Разговор сам собой перешёл на луг.

— Вы для футбола косить идёте? — спросил рыжий.

— Иду проверить, что получится, — сказал я осторожно. — А вам-то за периметр можно?

— Ну-у, если под контролем и под ответственность, — сказал серьёзный. — Но, чтобы делу время. Вы понимаете, да?

— Понимаю. Значит, получится, — решил я.

Это была не логика — это было желание. Но иногда этого достаточно.

Утром я вышел на луг до зари.

Роса ещё не сошла. Трава стояла тяжёлая, влажная — по пояс, местами выше. Заливной луг средней полосы, богатый и запущенный — чувствовалось что давно никто не хозяйничал. Кое-где торчали молодые ольховые побеги — если не убрать, через пару лет луга не будет.

Хотелось разуться и босиком пробежать по этому лугу.

С трудом подавив невозможное желание, я взял косу наизготовку.

Первый мах — неловкий, тело ещё помнило постель и ремни. Второй — увереннее. Третий — и пошло.

Хорошо, что я вчера успел. Рукоять поставили в нужное место под нужным углом. Вести было легко. Коса брала широко, ровно. Трава ложилась валами, влажная, пахучая. Запах был такой плотный, что казалось его можно держать в руках.

Я косил и ни о чём не думал.

Потом начал думать — и не заметил, как.

Отец косил вот так же — широко, без спешки. Говорил: коса не любит злых. Надо косить как дышать — ровно, в своё время. Не дёргать, не спешить, не перескакивать. Я тогда не понимал. Понял позже — когда научился.

Зверь дремал — сытый, спокойный. Изредка приоткрывал один глаз — смотрел на падающую траву — и закрывал снова. Это было его тоже. Своё. Ничьё больше.

Я думал о покушении на Тюрина. О снайпере, которого не нашли. О трёх неделях которые выпали. О Жене с рукой в лангете и Якове, который надорвался молча.

Думал о Насте — горячие пальцы на лице, «Не смей так больше...». О Толике, который просто протянул руку — первым, без слов.

О колыбельных — Яков сказал вскользь, между делом. Настя пела. Я взял это и спрятал — туда где хранят вещи, которые живут только пока о них молчишь.

Солнце поднималось. Роса уже почти испарилась, напитавшись запахом. Полосы скошенной травы ложились ровно — одна за другой, как страницы прочитанной книги.

Через пару часов пришли мальчишки. Молча взяли грабли — нашли же где-то, сами — и начали сгребать валы в стороны, таскать охапки руками, отфыркиваясь от попадающей в нос травы. Никто не спрашивал, зачем. Просто делали.

Я покосился на рыжего.

Он поймал взгляд и пожал плечами — мол, всё равно делать нечего.

Я кивнул и продолжил косить.

К полудню была готова приличная площадка — не поле ещё, но уже можно играть. Я упёр косу в землю и постоял — слушая, как гудят руки и спина. Хорошая усталость. Честная.

Зверь потянулся — довольно, лениво — и снова свернулся.

Наклейка появилась на двери моей комнаты, пока я был на лугу.

Распечатанная на цветном принтере иллюстрация Билла Двера. Того самого, в синих фермерских штанах с постромками и в соломенной шляпе, с колоском в зубах.

Я поморгал. Осознал. Улыбнулся через какую-то влагу в глазах.

Успел подумать:

«А кто же тогда Рената Флитворт?»

Стряхнул мысль.

;

Глава 8. Июль 2017. Нижегородская область.

Громкоговоритель прохрипел в четырнадцать тридцать пять.

— Всему личному составу. Общий сбор в пятнадцать ноль-ноль. Большой корпус, первый этаж. Повторяю...

Я поднялся с кровати. Вполне неплохая, вчера успел оценить. И спать хорошо, и думается в лёжку приятно.

Неожиданностью это не было — слухи ходили ещё вчера, заставляя думать разное. И всё равно что-то слегка сжалось где-то между рёбер. Рефлекс. Не страх — предчувствие, что мир сейчас скажет нечто важное, и это важное изменит всё, сделав привычное — чужим.

Умылся. Посмотрел на себя в зеркало. Как будто вчера не насмотрелся. Отметил обострившиеся скулы — больничная диета пошла на пользу. Оделся. Вышел.

Яков и Женя уже ждали у входа — как будто сговорились опекать меня. Про мои утренние упражнения — молчок. Следом подтянулись Настя с Толиком, потом Артём — на ходу дожёвывая что-то.

— Проводим, — сказал Яков. Просто. Без объяснений.

Я не стал возражать.

Мы шли по базе — и я смотрел на неё свежим взглядом. После трёх недель изолятора всё воспринималось иначе — острее, с деталями, которые раньше проскочили бы мимо.

— Трилистник, — сказал я, кивая на корпуса.

— Четыре штуки, — подтвердил Яков. — Большой под штаб — ты в общем и так знаешь, побывал уже. Три остальных — столовая с хозяйством и два жилых.

— Арктика?

— Для арктики делали. Здесь пригодились. Кондиционирование пришлось переделывать, ангары под технику тоже перерасшили — повозились. Но встало хорошо.

Я оглядел конструкцию — три лепестка вокруг центрального ядра, переходы крытые, всё близко. По обе стороны коридоров — помещения. Зимой не замёрзнешь, летом не сгоришь. И периметр держать удобно.

— Зачётная идея, — сказал я. — Нас в казармы загонять — тот ещё опыт был бы. Сильных и независимых.

— Угу, — усмехнулся Яков. — Первый же день — четыре драки и один пожар.

— Я не спрашивал.

— Я не отвечал.

Артём сзади тихо хмыкнул.

Большой корпус внутри оказался просторнее, чем можно было бы представить снаружи. Центральный зал — восьмиугольник, лестницы вдоль стен, широкий балкон по периметру второго этажа. Полукресла расставлены по первому и второму уровню. Народу было уже человек восемьдесят — разбились по кучкам, гудели, здоровались с вновь прибывшими. Поразило то, что подпогонных было раз-два и обчёлся, и они стояли как бы отгородившись от остальных.

У дальней стены — экран под проектор.

Мы нашли места чуть в стороне. Толик сходил, принёс воды — без слов, просто поставил рядом несколько бутылок.

В зале было слышно несколько споров одновременно. Один голос — взъерошенный, с горячечным напором — звучал громче остальных и явно не собирался убавлять.

— ...да говорю тебе, только против органики работает. Просто идейно не будет с неорганикой. Онтологически невозможно! — Парень, кажется, вчера его назвали Егором, стоял как средневековый схоласт на защите диссертации, вещая и заполняя голосом всё ближнее пространство.

— А одежда? — негромко спросила девушка рядом с парнем на костылях. Голос был смутно знакомым. Лёгкая хрипотца и особенные обертоны. Спросила без особого интереса — так спрашивают, когда уже знают ответ и просто ждут пока собеседник сам себя загонит в угол.

— Да и манекены тоже, — добавил парень на костылях — спокойно, взвешенно. — Егор, ты не прав.

— Ну одежда — там же тоже органика, пластик, ткань! Манекен что, цельнолитой из бетона? Там тоже органика есть! — голос Егора возвысился, пытаясь задавить спорщиков напором и апломбом, выдавая базовые истины.

— Забыл уже, как сотню отжиманий проспорил, когда Кирилл наковальню на воздушную подушку поймал? — девушка говорила всё так же ровно, почти скучающе. — Снова на те же грабли?

Егор покраснел.

Я слушал — и что-то во мне начинало раздражаться. Не апломб сам по себе. Нечто иное — знакомое неприятно. Этот тон человека, у которого истина в кармане и все вокруг просто не хотят её взять. Этот способ давить, когда аргументы заканчиваются.

Может потому что напоминает себя самого?

Неприятная мысль. Я её не додумывал.

— Об чём речь, господа? — поинтересовался Яков, подходя к спорщикам и пожимая руку парню с костылями. Тот, несмотря на явную боль, привстал, демонстрируя уважение.

— О Жнеце и его возможностях, — вместо приветствия выдал Егор. — Наши коллеги, — он намеренно выделил слово, — не понимают, что он не может работать с неорганикой.

Яков присвистнул.

— Серьёзный вопрос. —  Егор победно посмотрел на противников. — Не Бэтмен против Карлсона. А спорите-то на что?

— На мороженое всем желающим, — ответил Игорь на костылях — уже не настолько уверенно как раньше. Девушка рядом что-то шепнула ему на ухо.

— Достойное пари. А судья кто?

— Жнеца ждём. Его и спросим.

— А узнаешь его?

— Ну я-то нет. А ты вот совсем кстати оказался. Ты ж с ним сколько времени на старой базе вместе проводил?

— А мне мороженое полагается? — Яков изобразил живой интерес.

— Проигравший на всех желающих проставляется, — заявил Егор — и вдруг осёкся. Что-то изменилось — не понял, что. Девушка вдруг стала чуть внимательнее к своим рукам. Слишком спокойная. Так бывает, когда человек очень старается не смотреть в одну сторону.

Яков повернулся ко мне. Поймал взгляд. Кивнул — как будто увидел заинтересовавшегося зверя — и бросил монету в мою сторону.

Зверь лениво, как бы нехотя метнулся за ней.

В руках соткалась коса — дымный высверк лезвия, тихий звон разрывающихся атомарных связей, стон воздуха. Монета развалилась на две половины. Я сел в кресло — успокаивая разом занывшие связки и мышцы. Зверь, довольно урча от того что перекусил блестяшку, нырнул в глубины кортекса. Напоследок — нечто вроде «пфф».

Половинки монеты упали на пол. Их уже никто не замечал.

Я чувствовал на себе взгляды практически всех присутствующих.

— Что здесь происходит? — с интересом спросил входящий Антон Афанасьевич.

— Егор только что заявил, что угощает мороженым всех желающих, — сказал тот же чуть хрипловатый женский голос. — Невзирая на цену и количество.

Я его уже слышал. Вчера. В столовой — за спиной, через чужие голоса. Тогда не повернулся.

Уставился сейчас.

Татьяна смотрела на меня в пол-оборота. Подмигнула — с тем видом человека, который получил именно то, что хотел и именно тогда, когда хотел.

Генерал подошёл к кафедре и положил две папки. В зале задвигали кресла — присутствующие располагались лицом к выступающему. Антон Афанасьевич нашёл взглядом Евгению, приветственно кивнул. Она вздрогнула — явно подавляя желание вскочить и бежать исполнять обязанности. Из прохода вышел молодой старлей и встал слева за спиной докладчика.

Тюрин обвёл глазами зал — задерживаясь иногда на лицах — и поздоровался. Зал ответил привычным вразнобоем «Здравия желаю, товарищ генерал». Только после этого он открыл папку и взял лист.

— Я уполномочен донести всему персоналу базы приказ о переводе на особое положение.

В зале послышались шепотки. Утихли сами — как только Антон Афанасьевич приподнял руку.

— Во-первых. Весь персонал — одарённые, вольнонаёмные, прикомандированные — принимается на действительную воинскую службу.

Кто-то шумно вдохнул воздух. Не решился прервать.

Я отметил про себя — не просто принимается. Принимается на службу. Это не трудовой договор и не контракт с работодателем. Это другое слово с другим весом. У начальника можно попросить отгул. Командир — отдаёт приказ.

— Формируется штатное расписание, распределяются должности согласно навыкам. Каждому сотруднику будет присвоено воинское звание. О своей должности и присвоенном звании вы узнаете в строевой части.

Речь была спокойной. Он перечислял пункты как сводку о погоде. Узнаете — не получите. Решение уже принято. Они идут не за званием — за информацией о том, что о них уже решили.

— Лица до шестнадцати лет получают звание кадета и старшего кадета, от шестнадцати до восемнадцати — курсанта. На них также распространяются все положения приказа.

— А это как? — наивный вопрос кого-то из детей подвис в воздухе. Кто-то шикнул. Вопрос умер.

— Документы для подписания будут направлены законным представителям.

— А если я не согласен?

Генерал поднял глаза и сфокусировался на оппоненте.

— В этом случае вы получите браслеты постоянного ношения и ограничение свободы передвижения.

Тон был острым как край свежего бумажного листа.

— А если родители ребёнка откажутся?

Провокация. Чистая. Кто-то пытался загнать генерала в угол — показать абсурд, вынудить сказать что-то что можно будет использовать. Тюрин это видел — я видел, что он видит.

— К сожалению, мы будем вынуждены прибегнуть к аналогичным мерам. — Пауза. Оппонент не вернул подачу. — Однако, я рассчитываю, что до этого не дойдёт. Третий пункт повестки даст вам понимание — почему.

Ровно. Без эмоций. Именно это было страшнее крика.

На мгновение он выглядел не как звание и не как функция — как человек который узнал что-то отменяющее все предыдущие договорённости. Потом — снова командир.

— Продолжим. Отменяются любые самостоятельные выходы за пределы комплекса и контакты с внешним миром минуя узлы связи.

— Это беспредел!

Ропот нарастал.

— Ограничения вводятся немедленно. По завершению брифинга необходимо сдать сотовые телефоны, к личной компьютерной технике предоставить доступы специалистам.

Дверь закрылась. Замок. Шпингалет. Цепочка. Швабра под ручку.

Что у нас вообще творится?

Генерал остановил шум коротким резким взглядом — который, казалось, достиг каждого в зале. Неповиновение было подавлено.

Надолго ли.

— Вторым приказом вводится общая трудовая повинность для обладателей дара.

— Мы же и так тренируемся и…

— Каждый маг помимо тренировок обязан по расписанию принимать участие в производственных процессах, требующих применения дара. Подробности расскажет Яков Сергеевич.

Заскрипели кресла — присутствующие оборачивались в нашу сторону.

— Но замечу — он не единственный кто будет руководить процессом. График будет скользящим, в максимально щадящем режиме позволяющем каждому восстановиться после работы.

— Да я вижу, как он восстанавливается. Седина только растёт. — Артём выпалил со злостью — и я почувствовал, как Яков рядом вжался в кресло. — Вы и нас хотите выпить как его? Вам мало что вы одного человека состарили на десяток лет?

Со стороны кресла с Женей послышалось: «Падлюка».

Настя резко дёрнулась — попыталась вскочить. Я придержал. Она вцепилась в руку и осталась на месте.

— Молодой человек, встаньте.

Артём поднялся — нехотя, пытаясь держать браваду. Но мандраж был виден.

— Вам сколько лет?

— Двадцать семь.

— Если вы примените свой дар вкупе с другими коллегами два часа раз в три дня — не на полную силу — сколько это будет в абсолютных цифрах за год? За два?

Молчание.

— Двести сорок рабочих часов. В год.

— Но Яков—

— Яков Сергеевич, молодой человек, сознательно пожертвовал собой…

Температура в зале упала на добрый десяток градусов.

—…чтобы не утопить процесс в согласованиях…

Артём разом потерял всю браваду.

—…и к сожалению, пошёл на этот риск без уведомления кого бы то ни было, приняв всю ответственность на себя…

Настя — ещё секунду назад готовая обрушиться на генерала со всей юношеской горячностью — теперь пожирала глазами Артёма.

—…результатом его самопожертвования стало ускоренное вызревание двухнедельной партии материала которая была бы потеряна.

Я смотрел на это как аналитик — и восхищался конструкцией. Декорации расставлены заранее, выстрел был ожидаем — маги эмоциональны, кто-то бы выстрелил. Артём или кто другой — неважно. Важно, что Тюрин был готов.

Как человек — я молчал. Эмоции нашли своё место и легли на дно. Туда где хранят то что не нужно трогать прямо сейчас.

— Вам должно быть стыдно. — Голос генерала был ровным. — И я искренне желаю, чтобы ни вам, ни кому-либо другому не приходилось идти в дальнейшем на такие жертвы. Надеюсь, что в дальнейшем такие очевидные вещи мне объяснять не придётся.

Тембр голоса Антона Афанасьевича к концу тирады стал ощущаться как угроза — направленная на никого и на всех и каждого. Мне стоило усилий успокоить сердце, застучавшее как мотор мопеда — я снова начал ощущать мир через восприятие Зверя.

Наверное, это было связано с тем что последний и единственный раз в таком состоянии я встречал его в тот день — когда он выговаривал мне прописные истины, а я ослеплённый обидой, желчно и, как мне казалось, остро парировал. Господи, как же я был жалок в этот день. И насколько он был терпелив к моей глупости.

Зверь стряхнул с себя неловкое оцепенение и скрылся в подсознании.

Настя одними глазами спросила: ты чего?

Я успокаивающе сжал её ладонь: всё в порядке.

На Артёма речь тоже возымела действие — бледность постепенно исчезала под проступающими розовеющими пятнами. Он повернулся было к Якову — и наткнулся на взгляд Евгении. Та выглядела истинной фурией. Стушевавшись, упал в кресло и сник.

Отчасти мне было его жалко. Пройдя аналогичный путь я мог с уверенностью сказать — очень больно, когда розовые очки исключительности бьются стёклами внутрь. В то же время культивация самолюбия способна отравить жизнь и близким тоже.

Генерал отпил из стакана воды — своевременно поставленного адъютантом — и продолжил.

— Я благодарен молодому человеку за то, что он взял на себя смелость высказать то, что у вас всех сейчас на уме. Прошу вас не думать, что за искренность и честность я собираюсь карать.

В зале кто-то начал было отвечать — и получил тычок в бок от соседа.

— В то же время прошу учитывать — распоряжения с нынешнего момента носят характер приказов. Их исполнение должно быть беспрекословным, даже если вы в какой-то момент не понимаете глобальных целей и задач.

Зал кивал. Принимая.

— И для того чтобы вам стали понятны причины вводимых изменений — мы несколько позже перейдём к третьей части собрания. А пока готовятся материалы к демонстрации — прошу Якова Сергеевича выступить и объяснить, чем важны те процессы, к которым мы хотим привлечь вас всех.

Геммолог несмело поднялся — и под нарастающие аплодисменты пошёл к кафедре. По мере нарастания оваций он постепенно выпрямлялся и расправлял плечи. К цели подошёл взрослый уверенный мужчина с волевым лицом и цепким взглядом.

Я мельком бросил взгляд на Настю — она что-то шептала Жене. Та прямо расцвела от гордости за своего Мужчину.

— Как вы все знаете, я занимаюсь проектом керамопласта, обладающего рядом свойств, недостижимых без применения дара. Несмотря на конечную стойкость материала, его производство требует приложения силы — чтобы обеспечить устойчивость на микроуровне в процессе формирования.

Яков прокашлялся.

— Вы, конечно, спросите — как манипулировать такими объектами? Проще, чем кажется. Я не занимаюсь тем, что цепляю пинцетом атомы и креплю их на клей.

В зале послышались смешки. Я представил процедуру и тоже улыбнулся.

— Моя задача — представить концепцию материала, его структуру, распределение внутренних нагрузок и спроецировать их на объект.

— То есть вы хотите сказать, что достаточно представить какую я хочу получить вещь — и силой воли я её получу? — спросил Толик.

— Практически. Но перед этим ты должен будешь изучить свойства материала — понять, как размещаются электронные орбитали в молекуле, как одна молекула будет взаимодействовать с другими, как в кристаллах распределяются нагрузки. Нарисовать схемы на компьютере, а лучше и на бумаге.

— Ого. И как нам быть если у меня даже химии в школе не было? А у младших и понимания не будет.

— Пока от обладающих силой нужно будет только подпитывать меня в процессе. Нам поставлена задача — выйти на производство двенадцати-пятнадцати килограммов керамопласта в сутки — чтобы начать перевод всего боевого крыла в новую броню.

— А сколько сейчас?

— До переезда меня хватало на три — три с половиной. В день. Минус отходы.

— Ну, если нас посчитать — четыре смены по два часа как раз и выходит. Дядь Яш, а ты сам выдержишь проводником восемь часов в сутки?

— Мы уже пробовали с коллегами, — с гордостью ответил Яков. — Анастасия, Павел Михайлович, Верочка с радостью откликнулись на стресс-тест. Несколько дней проверяли работу в условиях девятичасовой загрузки.

В зале зашумели — Михалыч был авторитетом.

— Три часа — вполне посильная ноша для здорового одарённого. А я... надеюсь, что кто-то из молодых людей сможет подхватить часть моей работы и вникнуть в процесс.

— Меня пишите на первую же смену, — с твёрдостью в голосе завершил племянник и сел в кресло.

Яков с достоинством кивнул — принимая подачу.

Я пожал руку парню. Тот почему-то засмущался.

В зале снова стали формироваться очаги общения — шум успел подняться серьёзно, когда Яков попросил тишины.

— Если позволите — чуть-чуть проясню, что мы делаем и зачем.

— Первое же применение экзосьюта в бою показало слабые места, но подтвердило возможность практически идеальной защиты от огнестрела и кинетических травм. От сильной направленной магии защититься сложно. Мы перераспределили аккумуляторы, разнесли их, защитили, сделали аварийный сброс.

— Спасибо нашим бойцам — которые в бою нашли наши ошибки по защите от пробоя и деформации элементов.

— Не за что! — Голос и акцент Ильяса трудно было не узнать. — Надеюсь, в следующий раз мы будем только по врагам стрелять.

Дружный хохот в зале подтвердил — историю все уже слышали не раз.

— Я только за экономию патронов, — дежурно ответил Яков.

Вторая волна смеха. Люди сбрасывали напряжение — это был лучший способ.

— Вес брони пришлось поднять, но мы включили в него модифицированный сервопривод — прототип которого носит Алексей.

Задвигались стулья. Повернулись головы. Я помахал рукой — давая выступающему перевести дух.

— А когда можно будет делать броню заменяемой?

— Наверное, никогда. Мы не в X-Com играем — мужскую броню на женщину не наденешь.

— Жаль, конечно.

— Мне тоже. Все элементы выполняются исключительно индивидуально. — Яков вздохнул. В зале разочарованно зашумели. — Но может быть вас порадует что мы подготовили проект полимера, который будет снижать урон от магии. О реальном эффекте говорить рано — но мы планируем насытить арамидные ткани имеющихся бронекостюмов. Это позволит противостоять магу с большими шансами.

— А плохая новость?

Татьяна поднялась с места — спокойно, как встают, когда уже знают, что скажут.

— Побочный эффект — негативная реакция с керамопластом. Экзосьют усилить не сможем.

— Ну и это результат, — сказала магичка. — С таким составом на бронежилете — может, и я смогла бы выйти против того кукольника. Яков — я с тобой даже без приказа.

Я был поражён с каким спокойствием в голосе она говорит о событиях трёхнедельной давности.

Наверное, после брифинга стоит подойти к ней и поговорить. Или нет? Или подождать — пока сама подойдёт?

Слушая голоса, тут и там выныривающие из фонового шума, — я понимал, что сейчас зарождается что-то. Организация. Братство — может быть. Люди получают реальную цель.

Антон Афанасьевич не сразу вернулся к кафедре — прислушивался к гомону. Оглядел зал. Задержался взглядом на втором этаже и чуть заметно кивнул — будто принимая внутреннее решение.

Или смиряясь с ним.

— А сейчас... — пауза повисла в воздухе, как топор в накуренной комнате. — Ещё один вопрос. Иван, Дмитрий, прошу вас.

Со второго этажа послышались резкие шаги. Потом голос Александра — которого я так и не увидел в основном зале — с надрывом заполнил тишину:

— Руки! Какого хрена?!

— Гражданин Сивоконь, вы арестованы по обвинению в измене Родине.

Я не верил своим ушам.

Саша. Арестован.

Быстрый взгляд на Таню — она сидела впереди и сбоку. Вид сжавшегося в комок воробья пробудил что-то нутряное. Зверь недовольно заурчал пока я обводил взглядом зал — пытаясь понять, что происходит.

Взгляд Тюрина был всё ещё устремлён на второй этаж — где под шум борьбы отчётливо щёлкнули наручники. Или всё же браслеты? Дикий вой Александра лишённого магических сил дал понять, что второе.

— Разблокируйте телефон, пожалуйста.

Голосом Антона Афанасьевича можно было резать масло.

— Тут отпечаток, — пробасил тот же голос что объявлял об аресте. — Сейчас.

— Суки, вы ответите. У вас прав нет!

— Уведите арестованного. Телефон разблокировать.

В зале что-то щёлкнуло — не наручники. Что-то в головах. Сдать телефоны. Немедленно. Разблокировать. Саша пользовался своим — пока они все были здесь, пока шёл брифинг, пока Яков рассказывал про керамопласт и броню. Может раньше. Может давно.

Два приказа которые казались отдельными — теперь были одним.

— Предвосхищая вопросы — отмечу. Отчитываться перед вами я не обязан. О результатах расследования будет отдельный приказ по части. Но ошибки, к сожалению, нет.

Зал молчал.

Тишина липким туманом обволакивала — забивалась в уши, становилась физически ощутимой. Хотелось закричать чтобы разбить её. Но я боялся, что звук завязнет — и я растворюсь в ней навсегда.

Предательство.

Мерзкое слово. Отрава, которая воздвигает стены между людьми. Превращает их в параноиков. Плюётся ложью. Заставляет считать и подозревать.

Семена брошены.

Зыбкое ощущение братства, которое только начало прорастать в этом зале — было сметено холодным ветром. Вновь выглянул Зверь. Принюхался. Заскулил.

Вот значит, как оно выглядит изнутри.

Лучше бы не знать.

— Я понимаю, что вам сейчас нелегко. И надеюсь, что следующий доклад поможет вам понять и принять те действия, которые мы предприняли. Юрий — начинайте.

Антон Афанасьевич кивнул и уступил место.

Свет в зале погас. Включился проектор.

На экране — мужчина лет двадцати восьми — тридцати пяти. Холёные черты лица. Что-то в них на подсознательном уровне вызывало отвращение — не сразу, не явно. Как запах который чувствуешь, но не можешь назвать.

— Как вы думаете — кто этот человек?

Адъютант не поздоровался. Сразу в работу.

Тишина отступила. Мысли о предательстве исчезли — во мне проснулся азарт аналитика. Чистый, как будто и не было трёх недель изолятора.

— Какой-нибудь Рокфеллер в молодости?

Перешёптывания по залу.

— Близко, но нет. А если так?

Изображение сменилось — мужчина подписывает кипу документов. Рядом стоящие напоминали нотариусов и управляющих.

— А так?

Рядом с молодым лицом возникло лицо старика — с полным набором возрастных изменений.

— Внебрачный сын Сороса?

— Это было бы неинтересно, — парировал Юрий.

— Сорос в молодости? Нет — фотография явно современная. Клон?

Голос явно принадлежал человеку, не праздно интересующемуся политикой. Балаган начинал просыпаться — адъютант его остановил.

— Сначала факты. За последние полтора месяца зафиксирован ввод в высшие эшелоны власти трастовых фондов и крупных транснациональных корпораций четырёх мужчин в возрасте приблизительно тридцать-сорок лет.

На экране замелькали лица — люди только входящие в возраст зрелости. Рядом с каждым — современная фотография старика и архивное фото того же старика в молодости.

— Все они введены на должности неприметные со стороны и не вызывающие интереса журналистов — которые вместе с тем позволяют блокировать принятие решений по процессам слияния, поглощения и продажи активов. При этом завещания этих стариков были переписаны — и мы думаем, что не только их. Оглашение привязано к неким событиям или срокам — что является нонсенсом для людей такого ранга.

— Эти люди полностью пропали из информационной повестки. А те кто ещё остался — при наличии таких вот заместителей — свели инфошум до минимума. Есть обоснованное подозрение что даже он является предметом манипуляций.

Мысли завертелись — быстро, одна за другой. Зачем клонировать таких людей? Когда начались программы клонирования? О каких-то успехах ничего слышно не было — может именно поэтому? Ускорить взросление невозможно. Или овечка Долли была утечкой — подготовкой общества к демонстрации вот этой программы?

И почему именно сейчас — всё одновременно? Что запускает процесс? Что должно произойти чтобы все эти завещания вскрылись разом?

Яков шикнул.

Я очнулся — оказывается бормотал вслух. Замолчал. Почти пропустил следующие кадры.

— Вводимые во владение люди являются Jack-from-shadow — о них ничего неизвестно, их истории и бэкграунд,, учёба и карьера с большой долей вероятности фальсифицированы.

— Зачем?

— Потому что эти люди, как мы предполагаем с большой долей вероятности, являются омоложенной версией своих оригиналов.

На экран вышли фотографии. Кроме Сороса из стариков я не знал никого — но сходство на первый взгляд выглядело притянутым за уши. При известной доле воображения...

Юрий вывел ещё несколько — рядом с современными фотографиями стояли сделанные лет сорок-пятьдесят назад. Практически идентичные лица. Только на современных глаза были значительно жёстче.

Выстроил в ряд.

Я почти потерял современные фото — так естественно они встали на своё место. В ряду была практически идеальная эволюция. Каждая фотография на своём месте — молодость, зрелость, старость, и снова молодость. Только глаза не менялись. Глаза старели вместе с опытом — и не молодели.

Это было жутко.

— С достаточной уверенностью можно констатировать — на Западе появилась возможность для людей, концентрирующих власть проводить омолаживающие процедуры, откатывающие возраст на пятьдесят и более лет.

— Они кровь пьют?

Детский голос дрожал. Казалось — ребёнок понял гораздо больше сидящих рядом взрослых.

— Пожалуйста, соблюдайте тишину. Рассадите детей так чтобы иметь возможность успокоить их при просмотре. Пожалуйста — не уходите из зала. Вам нужно понимать с чем нам всем придётся иметь дело.

Толик сидел от меня по правую руку.

С одной стороны — пыжился. Нос чуть задран, выражение лица изо всех сил сообщало что он не боится и вообще всё в порядке. С другой — напряжение тела, положение рук, подёргивание колена говорили совершенно другое.

Я не трогал его.

Когда он повернулся — почувствовав мой взгляд — я успокаивающе кивнул. Потом жестом указал на Настю.

Она тоже была как брат.

Лицо парня смягчилось. Стало чуть более естественным. Он понял — бояться не зазорно. Расслабился насколько смог.

Этого пока хватало.

На экране появились кадры — явно с камеры наблюдения. Зернистые, без звука.

В кадре была кушетка посередине комнаты. На ней — привязанный ремнями практически обнажённый молодой человек. Строка субтитров шла внизу ровным казённым шрифтом:

Евгений Ряпушкин, 22 года. Тверь. Пропал без вести 2 апреля 2017 года. Полиция провела оперативно-розыскные мероприятия, из которых следовало что субъект возможно вывезен на территорию Украины.

Две фигуры в халатах подключали капельницы — с каким-то тёмным содержимым. Когда трубки заполнились — в кадр вошли ещё четверо. Рваная походка. Нули. Они стали удерживать руки и ноги — больше касаясь чем фиксируя. Глаза парня закрылись. Рот обмяк.

Один из халатов приложил датчики кардиографа к груди — и покинул кадр.

Вместо него появилась женщина.

Высокая. Худощавая. Кричащая кожа. Лицо и открытые части рук и тела — в следах краски. Волосы собраны в высокую причёску, с которой не покажешься на улице. В руках — два ножа. Хищно выглядящих — но слишком лёгких. Слишком изогнутых. Слишком чистых.

Слишком.

Она мазнула взглядом по камере. Уголки губ вздрогнули.

Это действо было для неё ритуалом. И она знала, что её пишут.

Настя прижалась ко мне — обхватила левую руку двумя руками. Зал замер. Дети нутром понимали, что сейчас произойдёт — шмыгали носами.

Женщина приблизилась.

Ножи в её руках выглядели игрушками. Злыми игрушками.

Она остановилась — взяла паузу. Не для лежащего на кушетке. Для камеры.

Надрез. Не глубокий — кончиком ножа. Но кровь ждала этого стального поцелуя.

Второй. Симметрично. Мужчина не дёрнулся.

Третий. Четвёртый. Темп нарастал.

Каждый новый порез прокладывал новый путь. Рисунок на теле принимал оформленность. Женщина кружила вокруг — что-то шептала, губы шевелились не в фокусе. Шаг. Порез. Два шага — ещё один.

Мрачный танец завораживал. Звал с собой.

Мерзейшая мощь — пришло в голову когда-то прочитанное определение.

Рисунок завершился. Ломаные линии, проведённые кровью — симметричные порезы.

Она пробила кожу на тыльной стороне собственных ладоней. Брызги разлетелись по комнате. Быстро, без раздумий — стряхнула кровь на жертву. Жестом отогнала нулей.

Когда они ушли — мужчина вдохнул. Резко. Истово.

Тело выгнулось дугой. Рывок. Ещё один. Ремни удержали.

К нему пришла Боль.

Слишком поздно.

Рывки становились всё слабее. В какой-то момент он попытался последний раз сделать что-то осознанно — и затих.

Я осознал, что смотрю это не только своими глазами. Зверь видел то же, что и я — но не было ощущения понимания. Не было узнавания. Как будто то, что происходило на экране, находилось за пределами его категорий.

Женщина подошла к голове лежащего — зажала её в ладонях и впилась в губы жаждущим поцелуем. Когда отстранилась — у неё во рту был полупрозрачный чуть вытянутый кристалл. Она вынула его. Облизнула — с эпатажем, в котором проскальзывала настоящая жажда. Подошёл мужчина в халате — протянул открытый футляр. Она бережно уложила кристалл.

Обернулась к камере.

Послала воздушный поцелуй.

В зале заплакал ребёнок.

Я что-то сломал в себе.

Не сразу понял — что. Зверь внутри зарычал. В висках застучала кровь — тревожно, как барабан войны. Ноги онемели. Почему-то вернулось то ощущение неизбывной беззащитности — которое я испытал, когда их дробили.

Настя держала мою ладонь.

Если бы не держала — во мне снова проснулось бы чёрное пламя. Умница — она попыталась приободрить. Но Зверь учуял волнение Одной из Стаи и попытался перехватить контроль. Защищать. Защищать. Защищать — любой ценой, любыми средствами, прямо сейчас.

Чудом удержался на краю человечности.

Зверь не мыслил — он действовал. Для него не было потом. Только сейчас. И мне нужно было успокоиться — вернуть себя — раньше, чем он решит, что ждать больше незачем.

Наш. Свой. Пацан. Такой же как те что сидят в этом зале.

Они его выпили. Неважно как. Неважно кто.

Теперь мы для них не враг — скот. Это не похищение — жатва. И не бой — а наказание скоту, смеющему поднять голову к небу.

Проклятое сознание вернуло кадры омолодившихся. Дало Зверю возможность оценить — запомнить. Эти лица впечатались в подкорку. Все. До последнего. Не давая пощады. И пуще всех — глумливую магичку, которая исполняла данс макабр, зная, что её пишут. Издеваясь над человеком только для того, чтобы наблюдатели не поняли, что и как она сделала.

Тварь.

Зверь завыл. Демонов не бывает. Но бывают люди хуже демонов.

Теперь это личное.

Волна ярости сходила на нет — медленно, неохотно. Поселила где-то внутри ещё одну кляксу. Тёмную. Тяжёлую. Из тех что не рассасываются.

Я повернулся.

Несмотря на приглушённый свет — лица были видны. Искажённые. Задумчивые. Страха почти не было.

Была решимость.

Включили свет. Люди потихоньку расходились — негромко, без суеты. Никто не говорил. Молчание было лучшим помощником и утешителем. Иногда слова только мешают тому, что должно осесть и стать твёрдым.

К нам подошла Татьяна.

Посмотрела мне в глаза — внимательно, без спешки. Я понял, что она ищет. Те отголоски безумия, которые были в глазах омолодившихся упырей с экрана. Проверяла — есть ли. Нет ли.

Нашла.

Не то что искала. Но Зверя.

Узнавание накрыло её — губы мелко задрожали. Она смогла сказать только одно слово:

— Спасибо.

Развернулась. Пошла по коридору — ускоряя шаг. Неожиданно споткнулась.

Мне показалось — о собственную тень.

;

Глава 9. Июль 2017. Нижегородская область.

Расходились тяжело.

На душе было тошно и мерзко. Слова оседали как пыль после взрыва — ограничения, повинности, предательство, жатва. Последнее выкручивало душу сильнее всего. Осознание, что для той стороны ты не соперник — byd;o. Скот. Польское слово точнее русского — в нём нет даже злобы. Только реестр. Поголовье, которое пасут, стригут и пускают под нож, когда приходит время. Кулаки сжимались до синюшных полос от ногтей. Зубы скрипели со слышным другим звуком.

Но это была не беспомощность. Это была ярость.

Зверь порыкивал утробно — синхронизируясь. И всё же что-то не складывалось. Какие-то элементы оставались вне контура. Я крутил картинку и не находил края.

С мысли меня сбил Яков — положил руку на плечо.

Я развернулся. Слишком резко. Как будто стряхнул.

— Лёш, ты чего? Свои.

— Да я понимаю, прости. В голове одни эмоции, никак не могу утрясти в одну кучу.

— Перестань. Нас тут всех накрыло. — Он помолчал. — Телефон сдал?

— Окстись — я же из изолятора вышел гол как сокол.

— Семён Семёныч, — он хлопнул себя по лбу.

Стоящая рядом Женя помахала лангетой:

— Могу и я тоже.

Засмеялись. Нехитрая отсылка к известной сцене чуть разрядила обстановку.

У выхода из корпуса стояли два офицера — принимали телефоны, заносили в базу. Взамен выдавали рации и батареи. Для ускорения вместо подписи снимали отпечаток пальца. Выглядело жутковато. Такой резкий переход — и я опасался, что это жест отчаяния, выбор между плохим и худшим.

Люди двигались как в очереди к мавзолею. Осторожные шаги. Избегание взглядов. Редкие попытки оглянуться. Каждый нёс в себе груз — страх, который проник в нас в тот момент, когда мы увидели запредельное. То чего не должно быть.

Казалось люди потерялись в самих себе.

Но я оглянулся — и увидел Якова с Евгенией за спиной. Они бережно поддерживали друг друга. Их лица были островками света.

Настя обернулась — почувствовала мой взгляд. Улыбнулась чему-то своему — мягко и печально. Взяла меня под руку. С другой стороны подхватила брата и притянула нас покрепче к себе.

Толик был мрачен. Не по возрасту хмур. В глазах — решимость, но лицо закрытое.

На нас оглядывались. Косились. Но мало-помалу стоящие впереди образовывали тесные группы. Кто-то обхватывал за талию девушку. Кто-то стукался кулаками — как будто давая друг другу молчаливые клятвы. Снова зашевелились губы. Люди стали говорить друг с другом.

Я не сомневался, что Антон Афанасьевич сейчас смотрит в монитор через камеры. И надеялся, что это тот результат, на который он рассчитывал.

Самое паршивое — я поймал себя на мысли что не испытываю протеста. Что поддерживаю нововведения.

Это пугало сильнее, чем вводимые ограничения.

Через несколько тягучих минут мы получили рации — расписавшись отпечатком. Яков предложил выйти на воздух. Артём где-то потерялся по дороге. На моё робкое замечание что Насте и Толику надо бы оформиться — он только махнул рукой. Чай не чужие. Успеют.

Не найдя, что возразить — согласился.

На улице воздух был другим.

Люди выходили из корпуса и не разбредались — стояли группами, молчали, дышали. Никто не торопился внутрь. Как будто стены давили, а здесь можно было просто быть.

Я вышел последним из нашей компании. Но пока все со всеми здоровались и прощались, обратил внимание на «улицу».

Луг был виден отсюда — за периметром, чуть левее. Скошенные полосы успели подсохнуть на солнце, трава посветлела. Хорошая усталость честного утра лежала там — далеко, но ощутимо.

Татьяна стояла у края — спиной к корпусам, лицом к открытому пространству. Кофе в руках. Не пила — держала.

Когда обернулась — я увидел улыбку. Не ту, что после монеты и косы — другую. Тише. Без игры.

Я подошёл.

— Колосок к колоску, один за раз, да? — сказала она.

Я вздрогнул. Не от неожиданности — от узнавания.

— Это ты? Наблюдала?

— Увидела. Случайно. Упало в голову как то самое яблоко. — Она на миг замолчала. — Зря?

— Неожиданно. Не зря. — Я запнулся, не зная, что сказать. — Жнец. Не косарь – жнец.

— Билл Двер. — Шепнула она, поднося кружку ко рту, чтобы я не видел губ.

Когда отняла лицо было обычным.

Я не ответил. Не нужно было.

Подтянулись Настя с Толиком, Яков с Женей. Расположились кто как — на траве, на низком бревне у забора. Татьяна почти машинально подогрела кофе в кружке, машинально, не обращая внимания на то, что делает. Звуки кипения послужили вступительной кодой.

— Вы, наверное, меня сукой считаете, да? Сначала сдала генералу, что со мной Лёша сделал — и его в изолятор упекли. А теперь ещё пришла, невеста предателя, и как ни в чём не бывало?!

Голос, полный всхлипов и потери, контрастировал сам себе — под конец фразы превращаясь в обвинение. Или самообвинение? Она была на грани, и я ляпнул первое, что пришло на ум:

— Зато никаких тебе заданий и тренировок.

Глупая шутка послужила катализатором. Таня чуть улыбнулась — но из взгляда исчезло сочетание агрессии и затравленности.

— Я... я хочу попросить прощения. Это я рассказала про Зверя...

— Какого зверя? — первым высказал внезапно возникший у всех вопрос Яков.

Мне не очень хотелось поднимать этот вопрос даже среди своих. Но слово прозвучало.

— Честно — не знаю. Аналитики решили, что это какая-то субличность, некое сверх- или над-я. Но я не уверен. Я даже не знаю — личность ли он.

— А кто?!

— Состояние.

— В смысле?

— Когда я не успеваю или выхожу из себя — когда мысли опаздывают — происходит такое. Не осмысление, а реакция. Не решение, а инстинкты. Эмоции превалируют.

— То есть состояние аффекта?

— Хуже. Я не решаю — я реагирую. Я не становлюсь сильней — я становлюсь проще. Это не разум. Это что-то глубинное. Защитить. Защитить любой ценой.

— Кого?!

Таня рывком потянулась ко мне — практически прижавшись лицом — и отпрянула, испугавшись самой себя.

— Всех, кого он сочтёт своими...

Я успел заметить, как приподнялась бровь у Жени на словах «он сочтёт». Вслух она ничего не сказала.

— ...а вы что, успели до... — ляпнул Толик, среагировав быстрее всех.

Таня зарделась. Я опасался, что она сейчас выскажет что-то в адрес моего племянника — но она только засмеялась. Чуть натужно, без злобы и затаённой обиды. Парень покраснел, осознавая свой вопрос.

— Нет, конечно.

— Тогда почему? — спросил Яков.

— Не знаю. Вот хоть убейте — не знаю. Но думаю, что это из-за того императива, который я вбил себе в душу на кладбище в Ейске. Сделать всё, чтобы не пришлось снова готовить траурные речи.

— Свои — святы... — прошептала Татьяна.

Я вздрогнул.

— Откуда...

— Я услышала. Или прочувствовала. Или угадала. — По её лицу текли слёзы. — Я потом Антону Афанасьевичу так сказала — когда он спросил почему я сдала Са... Александра.

Запинка на последнем слове сказала гораздо больше, чем все объяснения.

Мы молчали. Любое слово вслух было бы кощунством. Но вопрос должен был прозвучать.

— Как ты узнала? — Наверное, хорошо, что я взял его на себя. Так не выглядит праздным любопытством.

— Он сам сказал. Это видео — он вроде бы нашёл его в даркнете. Не знаю, когда, но явно до операции. Говорил — успел поймать, прежде чем удалили. А я не верила. Пришёл ко мне. Показал. Я не просила. Мне и без того было гадко и мерзко. Я боялась, что тебя не выпустят.

Таня вцепилась в мою руку. Ладонь — как будто вынули из горна и сейчас будут ковать. Она не замечала этого. Я только накрыл её второй рукой. Девушка почти машинально кивнула и продолжила.

— Он говорил, что игры закончились, что нас тащат на убой, что мы затыкаем дыры в плотине, которую даже не видим. Он был очень убедителен. Я потом поняла — он хотел разделить ответственность. Чтобы я приняла решение, а он остался морально чистым. Защищал невесту...

Она отпила кофе из кружки, чтобы скрыть своё волнение.

— Затем он начал с кем-то переписываться. Я не знаю, как он нашёл куда и кому писать — но его речь стала чужой. Чужие смыслы, чужие идеи. Фраза о том, что это не предательство, а предвидение. Я надеялась, что его расклинит — давила на общий труд, на пережитое вместе, на своё спасение. Просила поговорить с Антоном Афанасьевичем или хотя бы Серёжей. Он бесился — говорил, что я не понимаю, что возможности нужно использовать.

Все молчали. Ветер чуть тронул скошенную траву на лугу. Как будто робкий любовник прикоснулся к телу.

— Два дня назад я пошла к Сергею. Он моментально потащил меня выше — разогнал какое-то совещание. Боже, как мне было стыдно. Я боялась клейма Иуды. Но почему-то выложила всё — как после сыворотки правды. Генерал молчал, а я плакала и изливала душу.

— А потом он сказал: «Спасибо, дочка». И обнял меня.

— Я взяла смены чтобы не пересекаться с С... Александром. И вот сегодня вы видели результат.

Таня обмякла. Из неё как будто вынули внутренний стержень. Единственным признаком напряжения была горячая ладонь.

— Я, наверное, сейчас ляпну что-нибудь не то, — Женя сделала паузу, — но я рада что ты сейчас с нами. И если тебе будет нужна любая помощь — приходи к нам.

Она безапелляционно втянула Яшку в орбиту. Он не возражал — только задумчиво кивнул, за что получил лёгкий тычок в бок здоровым локтем.

— Спасибо тебе, — чуть скомкано поддержала Настя.

— А что-то ещё было у вас в разговорах? Места, имена? Вы бежать должны были или наоборот — привлечь? — в Евгении заговорил адъютант.

— Я не могу сейчас ничего сказать. Но вам скоро объявят или поставят задачу.

— Ну это понятно, — заметил я. — Сначала нужно проверить информацию, сличить с той что будет из первых рук...

— Если это только не засада, — взволнованно сказал Толик. — Как в прошлый раз.

— И это тем более. Сейчас всю информацию трижды проверять, все планы с тройной защитой строить.

— Это точно, — успела сказать Настя — прежде чем по системе оповещения раздался сигнал «Внимание всем».

Ровный голос зачитал несколько фамилий со званиями. Пригласил через пятнадцать минут в кабинет Антона Афанасьевича.

В список попали мы с Яковом, Павел Михайлович и Сергей Степанович — занимавший не совсем понятную для меня роль на базе. Заместитель, но не простой. Мне он казался советником, играющим тренером и много ещё кем. Даже тут не до конца расстался со своими масками.

Нас провожали тяжёлыми взглядами — в которых, однако теплилась надежда.

Мы с Яковом вышли последними.

Я шёл с лёгким жужжанием — оно становилось уже моей визитной карточкой. Эта мысль позволяла отвлечься от спрессованных в плотную упаковку событий.

— Как тебе, кстати, твои ноги?

— Знаешь — настоящие не заменит. — На удивление спокойно отозвался я. — Но то что вы сделали — это шедевр. Без натяжки. Я уже почти привык.

— Сильно болят?

— Да. Пока не придумаешь мне керамопластовые — буду страдать. — Я улыбнулся. — Ну или сразу придумывай живой керамопласт.

Он устало усмехнулся.

— Точно. Сразу из жидкого металла, как Терминатор.

Стукнулись кулаками — в знак того, что мыслим в одном направлении. Пошли дальше.

У кабинета шефа встретились с Сергеем и Михалычем — те подошли раньше. Полковник постучал тремя уставными ударами через короткий промежуток.

Дверь открыл адъютант. Впустив нас — вышел, закрыл за собой. Охранять нас от случайного вторжения.

Кабинет был меньше, чем я ожидал. Не штабной. Не генеральский. Рабочий — переживший несколько переездов. Стол без стеклянной столешницы — тот, который я помнил по той прошлой жизни. Кресло с потёртыми подлокотниками. Единственное окно без жалюзи — за ним темнели деревья. Никакой декоративной отделки. Функциональность в кубе.

Хозяин кабинета не предложил сесть. Сам стоял у окна, сложив руки за спиной, и молчал дольше, чем требовали приличия. Мы приняли правила игры. Михалыч прошёл к стене и встал так, будто подпирать её было его обязанностью. Сергей остался у двери — похоже было на привычку, которая когда-то его спасла.

А ведь я совершенно ничего не знаю о нём — некстати подумалось мне.

Мы ждали. Тишину можно было резать ножом.

— Я буду говорить не как командир, — наконец сказал генерал. Продолжал смотреть в окно — так и не пошевелившись.

Губы двигались — как будто готовил фразу и не знал, что сказать.

— И не как генерал ФСБ.

Обернулся. Лицо было усталым. Не от недосыпа — от принятого решения. За какой-то час с момента завершения брифинга он очень сильно сдал.

— Я хочу, чтобы вы понимали: всё, что вы сейчас услышите — нигде не записано, не оформлено. И, наверное, не будет.

Яков слегка напрягся. Промолчал.

— То, что вы увидели на брифинге... — генерал сделал неопределённый жест рукой, — ...это выходит за рамки того, что можно передавать вверх.

— Из-за магии? — осторожно спросил я, уже догадываясь об ответе.

— Из-за людей. — Ответил он сразу. — Магия здесь только повод. И ты это уже понял.

Сергей почесал переносицу. Подобрался — стал похож на служебного пса, почуявшего след.

Антон Афанасьевич прошёл к столу — положил ладонь на край, как будто проверяя не шатается ли. Убедившись в надёжности — сел в кресло и жестом предложил нам повторить.

Уселись. Сергей попытался съязвить:

— Рыцари некруглого стола.

— Не сейчас, Серёж.

Усталый голос генерала заставил его осечься.

— Как вы считаете — если данные сегодняшнего брифинга попадут наверх, какие будут следующие шаги?

— Досрочный ответ, — поднял руку я. — Вопросы о сроках достижения аналогичного результата, подтверждение теории, эксперимент, закрепление эксперимента, вывод в промышленную эксплуатацию, маги-отступники, добровольцы, жребий, план по валу.

В тишине раздались чёткие и резкие хлопки. Пристальный взгляд без негатива.

— Эти выводы полностью соответствуют тем, которые мы сделали при анализе с другой стороной.

Тишина в кабинете стала плотной.

— Это тот, о ком я думаю? — спросил Сергей.

— Да, Серёж. Эти люди не занимаются мистикой. Но они видят ту же картинку. Чуть иначе — но ту же.

— И если я правильно понимаю — та сторона тоже считает, что это нужно скрыть?

— Не скрыть. Притормозить. И немного скорректировать.

Яков поднял руку.

— Показать бесперспективность? Указать, что сущность используется для инициации — а тело для нуля?

— Да. Я вижу, что не зря вас позвал.

— А что будете делать с омоложением?

— Глобальная дезинформация с целью развёртывания кампании по истреблению собственных магов и отвлечения ограниченных сил на ложный след. Как полёт на Луну или СОИ.

— Полёт на Луну? — вскинулся Михалыч.

— Да, Паша. Да.

Он медленно кивнул. Не соглашаясь — принимая логику.

— И как наверху это примут?

Генерал молчал. Мы молчали в ответ. Все понимали, что сейчас решается судьба каждого.

— Я сорок с лишним лет в системе. Но... к сожалению... или к счастью... не обзавёлся покровителем. Я ни в чьей команде. И поэтому очень уязвим. Но вместе с тем — это мой козырь. Я всегда говорил правду. И тем самым добился того, что сейчас вся моя работа курируется исключительно Совбезом.

— То есть персонально никто не вмешается — пока проблема не кристаллизуется с другой стороны?

— Мы на это рассчитываем. Мы... мы не сразу пришли к этому. Мы доверяем тем, кому понесём доклад. Но... есть помощники, секретари... закрытые обсуждения в узких кругах... И то, что мы добыли — обязательно станет приманкой. На которую рванут мотыльки всех видов.

Меня передёрнуло. Образность — ещё и предоставленная таким человеком — стала печатью на приговоре. Внутри что-то щёлкнуло. Не страх. Холодное понимание масштаба.

— Вы говорили здесь? — спросил я.

Генерал кивнул. Один раз.

— Недолго. Без протокола. Без сопровождения. Вы бы не обратили внимания.

— И вы решили... — начал Михалыч.

— Мы решили, чего не делать, — твёрдо сказал генерал. — По отдельности ни он ни я не пошли бы на это. Вместе... — он замолчал, — ...мы поняли — если не удержим сейчас — потом удерживать будет уже нечего.

Он выпрямился. Даже в кресле став выше ростом. Его фигура излучала монументальность — как на картинах с подвигами советских солдат.

— Я не прошу согласия. Я ставлю вас в известность. Потому что дальше вы либо будете частью этого решения — либо его первыми жертвами.

Слова легли тяжело. Но честно.

— Это временно, — добавил он.

Пауза.

— Я надеюсь.

В окно постучала потревоженная ветром ветка. Где-то вдалеке пронзительно загудел поезд — как будто ставя точку в этой невозможной картине.

— Вопросы? — спросил Антон Афанасьевич.

Я открыл было рот — и понял, что вопроса нет. Есть только понимание цены.

— Тогда считайте это... — он пошевелил губами подбирая формулировку, — ...исповедью.

Слова легли на сердце расплавленными каплями. Как будто генерал попрощался с нами. Он посмотрел на каждого и добавил:

— И предупреждением.

Мы поднялись. Легче чем до встречи — не стало.

— Алексей, Павел — останьтесь.

Мы сели обратно. Остальные вышли. В дверь проскользнула Татьяна.

— Для вас есть отдельное поручение. Мы знаем где находится одно из укрытий наших противников. Транзитная база.

— В сопределах? — вырвалось у меня.

— Да. Восточный берег. — Генерал достал карту и ткнул пальцем в точку на побережье Каспия.

— Удобно, блин, — заметил смурной Михалыч.

— Именно. Всё рядом — и сухопутная граница, и морские перевозки. А через Астраханские плавни можно батальон перевезти втихую.

Я помолчал, пожевал губами вместо того, чтобы выматериться. Антон Афанасьевич поднял взгляд:

— Ты правильно понимаешь ситуацию.

— Сколько их там?

— Единовременно не больше трёх кукловодов. Других магов не ожидаем — пока все сведения говорят, что рядом с нулями страдают и их союзники. Но прогноз — пара-тройка десятков бойцов с лёгким стрелковым, плюс гранаты и, возможно, пара станковых пулемётов.

— Зачем тогда Михалыча и Таню позвали? — жёстко спросил я.

— Кто-то должен помочь раненым в условиях диверсионной операции. А кто-то — сжечь это гнездо. Показать, что замочим даже в сортире.

— Смело. Но их придётся держать в тылу, оставлять охранение. А у нас брони три комплекта.

— Не три. Дюжина.

— Ох-х-х, — вырвалось у меня. Морщины и седина Якова отозвались болью в сердце.

— И три из них — на здесь присутствующих.

Я на миг замер.

— Зачем?!

— Я попросил.

— Я попросила.

Голоса зазвучали синхронно.

— Я не хочу больше бояться. Не хочу прятаться. Не могу быть недобитой жертвой.

— Чего хочет женщина... — с саркастической улыбкой заметил генерал. — А Павел решил, что он нужней там, где сможет успеть.

— Допустим, — упрямо пробормотал я. — А ударное ядро у нас? Я, Сергей, Ильяс?

— И ещё две тройки бойцов.

— И с чем нам штурмовать эту заимку? Нас же из укрытия положат невзирая на...

— А вам не придётся. — Генерал нажал кнопку селектора. — Юрий — пригласите Михаила Ярославича.

Вошёл грузный зрелый мужчина со свёрнутой в рулон картой. Поздоровался за руку, кивнул Татьяне — уселся на свободное место.

— Михаил — прошу изложить ваше видение операции.

— Итак. Идея не во внезапности — в неизбежности.

Он расстелил карту.

— Здесь высадитесь на катерах. — Палец ткнул в участок берега. — Бухта уютная, почти неизвестна даже местным — к ней неудобно подъезжать, если не знать секрета. Выход пешком на северо-восток. Девять...

Он покосился на мои ноги.

— ...пятнадцать минут до контрольной точки. Место дислокации противника расположено рядом с дорогой. Не очень оживлённой — но этот особняк стоит на ней как отель с постоянной табличкой «закрыто».

На карте объект выглядел внушительно. Михаил достал фотографии. На них — ещё серьёзнее. Но в этом всём было что-то, что должно было обеспечить нам превосходство.

— За сутки перед вами — ещё одна высадка. Отделение с тяжёлым оружием. Пулемётчики. Их роль — чуть позже. До ближайшей полиции — двадцать пять минут езды. Разве только какой-нибудь экипаж будет бегать с места на место.

— Ладно. Как будет осуществляться штурм?

— Штурма не будет. Два бензовоза с дистанционным управлением — загоним практически во двор, проломим забор, подорвём пиропатроны на бортах, устроим разлив ГСМ. Заходим здесь и здесь. — Палец указывал на отмеченные точки. — Это полностью отрезает выход на дорогу. Обеспечивает подсветку целей.

— На панику я бы не рассчитывал — как и на потери от этих действий.

— Резонное замечание. Но и стоять на месте им будет не с руки. Твоя задача — выделить путь отхода магов и уничтожить их в моменте. Вторая и третья тройки зачищают фланги и контролируют ситуацию вокруг тебя.

— Сложно. А если маги пойдут не в мою сторону? Гоняться за ними мне не с руки.

— А вот тут пригодятся Павел и Татьяна.

— Мы приманкой будем, — гордо заявила девушка.

— Не будете, — мрачно ответил я. — Товарищ генерал. Выношу решительный протест.

— Не кипятись, майор. Посмотри на карту. Ты про бухту слышал? Там их техника для эвакуации. Поэтому пойдут они в ту сторону. А чтобы рассредоточить нулей — маги разместятся на вот этих всхолмьях. Рядом один боец — по двое на фланги и тебя прикрывать.

— Ну они же не дебилы — поймут, что это целенаправленная атака и пути отхода блокированы.

— Именно здесь отработает ранее высадившаяся команда. Беспокоящим пулемётным огнём с безопасной дистанции создадут впечатление основного направления атаки.

— Да ну. Белыми нитками шито.

— Алексей. Не забывай — перед вами будут гражданские. На дружественной территории. Не ждут нападения. Охрана — ЧОП на максималках. Вряд ли там дикие гуси с навыками.

В душе пылал огонь. Это выглядело сумасшедшей авантюрой.

Но прокручивая разговор произошедший несколько минут назад, я вдруг понял. Это не просто авантюра. Это попытка перевести игру на поле противника. Заставить его отмахиваться, а не наступать. Уменьшить возможность, что наверху потребуют результата, которого нет — и начнут аудит. А так — мы на коне, продолжаем, развиваем. И на какое-то время отодвигаем момент пристального взгляда.

Генерал наблюдал за мной. Молчал — понимая, что потребовать от меня не может. Надавить — тоже. Только дать мне возможность.

— Эта операция... это то о чём я думаю?

Он помолчал. Свет лампы сыграл в его глазах — на миг заполнив зрачки золотом.

— Да.

— Я согласен.

— Спасибо, Лёш.

;

Глава 10. Июль 2017. Астрахань и сопределы.

Следующее утро началось в пять часов с тренировок, слаженности, привыкания к костюму.

Тане пришлось тяжелее всех. Из-за груди надевать через голову довольно тесно подогнанные латы было очень нелегко. Мужики-техники отводили взгляды и одёргивали руки — пока девушка, получившая, кстати, сразу старлея за счёт технического образования, не скомандовала напрямую и не заставила их на время увидеть в себе бойца, а не женщину.

С оружием ей пришлось похуже. Всё-таки мужчина есть мужчина, и разница в возможностях, как бы ни декларировали феминистки, есть. Но выносливости оказалось хоть отбавляй. Равномерную нагрузку она перенесла не в пример легче Михалыча, возраст которого всё же брал своё.

Это всё равно не помешало ему посадить Веру на плечо и покатать по ангару, пока безопасники снимали камерами счастливое лицо девчушки. Вечером этот ролик выложили во внутренней сети, и он моментально стал хитом.

Я надел свою броню и почувствовал, что нужна подгонка — пока валялся на койке, габариты немного поменялись, благо в сторону усушки и утруски. Яков пообещал добавить амортизирующих материалов к началу операции. В остальном мне было в ней уютно. Она ощущалась как маленький домик кума Тыквы, эдакая конура… При этом слове Зверь заурчал, а я вспомнил своего пса. Метис сумасшедшего в своей энергичности бультерьера и флегматичной кавказской овчарки. Один из двоих щенков, выживших из помёта. Он попал мне в руки, когда ещё помещался на ладошке. Белый, как отец, с короткой шерстью и мордочкой белого медвежонка.

Татьяна повернулась и какое-то время изучала меня.

— Ты что-то хорошее вспоминаешь?

Я на миг остановился. Что-то в интонации — слишком тихое, слишком своё — царапнуло не по делу. Зверь насторожился. Я одёрнул его — не тот случай.

— У тебя выражение такое же дурацкое, как у моего брата, когда к нему кошка приходила и под свитер залезала греться.

Я улыбнулся, отпуская подозрительность. Не тот случай — точно.

Таня научилась держать нужный темп. Павел нашёл способ подпитывать сам себя, потребляя какое-то неимоверное количество еды — мы не вдавались в подробности, но он сам попросил после операции устроить тренинг со всеми магами. Возможно, кто-то сможет повторить. Дополнительная энергия и возможность лучше понять себя — немало.

Бойцы, получившие экзоброню, были опытны, тройки работали слаженно. Сергей и Ильяс встали в подчинение к грозного вида капитану с короткой стрижкой, надломленным ухом и серо-стальными глазами, которые живо считывали всё происходящее на тренировке. Он без колебаний принял моё главенство в мини-отделении — видно было, что ему не впервой работать с неспециалистами. Звали его Иван, и когда мы разбирали позывные, он сходу взял себе Кощея.

На мой недоумённый взгляд он ответил, что фамилия его Кошкин, и что он не испытывает никаких проблем, когда это говорят в эфире. Тем более, как он пояснил уже Татьяне, лишний раз никто по пустякам орать в рацию не будет, опасаясь последствий.

Девушка прыснула, прикрывшись ладошкой. По всему выходило, что с этим человеком мы либо столкнёмся лбами, либо очень быстро обретём взаимопонимание.

Позывные разбирали на разные буквы, чтобы не путаться. Павел сразу стал Дедом, Ильяс — Монголом. Сергей застолбил Алярм, что перекликалось с его фамилией — Аларьев. Таня робко назвалась собой же — в детстве дразнили Лариной.

В смежных полуотделениях бойцы представились сразу с позывными. Командир первого — капитан Ян, у которого тут же служила в аналитиках сестра, назвался Полуяном. Его подчинённые — Константин и Дмитрий — носили позывные Зуб и Дрын. На немой вопрос Костя сказал, что когда ему пытались прилепить погоняло «Кость», он подрался настолько свирепо, что выбил противнику зуб. С тех пор так повелось. А Дрын ответил, что это личное, и причину он не собирается излагать.

Ян шепнул, что тот набивает цену и потом всё равно выложит — но лучше не давить. Явно, что-то стояло за этим, что веселило окружающих, и Дима хотел разыграть эту карту с нами в нужное время.

Во вторую группу вошли Николай — Снег, Ярослав — Тихий и ещё один Сергей — Жало.

Оставалось придумать позывной мне, но в голову лез какой-то глупый пафос.

Всё решилось само собой, когда из проёма, имитирующего дверь, на меня вылетел манекен. Я дважды выстрелил, промахнулся, а затем перешёл на ближний бой и рубанул его косой — которая теперь материализовалась в руках даже не по желанию, а до его оформления. Видимо, здесь как раз остро проявлялось влияние Зверя.

— Ну ты и косой… с трёх метров-то, — разочарованно протянул Дрын.

— Угу, косой с косой, — съязвила Татьяна, наблюдая за нами. От крупнокалиберного оружия она отказалась — подготовки не хватало — но взяла светошумовые гранаты и питаемый от внешней батареи шокер.

— Кажется, мы только что предводителю придумали позывной, — улыбнулся Иван. — Как тебе, Алексей, народное творчество?

— Отлично. Не даёт надуться и зазвездиться. Но только здесь и сейчас — замётано?

— Так и я Кощеем только на операции ходю. А если кто… — так во! — Он протянул кулачище, в котором могла потеряться граната.

Бойцы рассмеялись. Было заметно, что с этим номером Иван выступает не первый раз и каждый раз снимает кассу. В общем — нас приняли.

Были ещё расспросы — правда ли я в волка могу обратиться, что могу косой разрубить. С Таней пару раз пошутили на тему бронежилета. Михалыч травил байки из шахты на перекурах — рассказывал так, что казалось, там почти уютно. Никто не переспрашивал. Взрослые люди понимают: байка — это байка, а как оно на самом деле — лучше не знать.

К трём часам дня закончили.

Не знаю, кто как, а я был совершенно разбит. Это заметил Иван — после того, как сдали броню механикам, загнал меня на массажный стол. Массажист у вояк был отменный. Несмотря на неистово гудевшие и нывшие ноги, я почти мгновенно уснул — а проснулся уже по сигналу тревоги, который предвещал наш выход.

Закинувшись обезболом и стимуляторами, которые принёс врач, я подумал о том, сколько же ниточек держит генерал — если даже такую мелочь предусмотрел и нашёл возможность срежиссировать. Но представить его в виде паука в центре паутины так и не смог.

Решив, что это добрый знак — с моей-то арахнофобией, — пошёл оправиться и перекусить.

На аэродроме нас провожал Антон Афанасьевич. Он уже несколько восстановился — чувствовалось, что наше согласие, возможность опереться, воодушевили его.

— Алексей, не геройствуйте. Не сможете — уходите. Не лезьте в пекло и не подставляйтесь. Нам не нужна сейчас победа любой ценой. Мы должны дать понять — что мы видим, мы знаем, мы не сдадимся. И, пожалуйста, удерживай Его.

Я вскинулся было сказать, что иду не ради личной добычи, но генерал меня осадил.

— Я знаю, что такое искушение. Поэтому прошу. Не приказываю.

— Я теперь тоже знаю, — ответил я и отсалютовал, принимая командование.

Антон Афанасьевич кивнул. После секундной паузы поднёс ладонь к виску.

— Возвращайтесь.

Все военные аэродромы похожи друг на друга — было ощущение, что мы из-под Нижнего никуда и не улетали. Несмотря на то, что обычно двадцать четвёртые не были приспособлены под комфорт, для нас в нём оборудовали места для лежания, которые учитывали броню. Вероятно, в дальнейшем он так и будет закреплён за мобильной ударной группой.

В пару микроавтобусов грузились с задней двери — через обычную в салон не помещались. Оружие и боеприпасы разместили в третьем. Вопросов сопровождающие не задавали — приняли, выдали сухпай, подкрепиться и отвезли туда, где начинались плавни. Поздний вечер уже сдавал права ночи, когда мы выгрузились на охотбазе. Нам раздали лёгкие маскировочные костюмы — с небольшим трудом, чуть подраспоров, удалось приспособить их на экзокостюмах.

Серый керамопласт в условиях южной ночи был достаточно заметен — и хорошо, что об этом подумали наши хозяева. Разобрали оружие и боеприпасы, проверили заряды батарей. Забрали запасные аккумуляторы — разместили в катерах, предоставленных на время операции.

Это были шедевры технической мысли. Острые, хищные — они напоминали акулу, если бы той вздумалось начать двигаться по поверхности воды.

Сопровождающие рассадили нас по четыре человека. Пространства на катере было впритык. Операция шла чётко, расписанная поминутно — чувствовалась рука мастера. Вышли в плавни малым ходом. Движение почти не ощущалось, но по форме движка было понятно — там спит свой зверь, который вот-вот проснётся.

К моему удивлению, за нами шёл и четвёртый катер. На вопрос «Кто это?» был ответ — страховка на всякий случай или для пленных, если они будут. Из дельты вышли быстро — было понятно, что ходят там часто и маршрут знают посекундно.

Проснулись моторы. Катера, почти не подпрыгивая на мелких волнах, набирали скорость. Мокрый воздух Каспия обдувал лицо. Исчезли комары — которые в плавнях зудели по-над головой, выискивая место для укуса

Иван спросил нашего извозчика.

— Слушай, а нас там не ждут-то? Эдакую рычаще-звенящую кавалькаду?

— Не-е-ет, — смеясь, отозвался тот. — Здесь контрабасы и браконьеры такую дорогу жизни натоптали, что таможенники только за очень большие деньги возбуждаются. А мы просто больших дали, как все нормальные люди.

— Павлины, говоришь...

— Ага, тут никому за державу не обидно. И принимают их, и садят через одного и через два, а один чёрт такие же приходят. Отрицательный отбор.

— А южные сопределы — такие же?

— Бывшие наши — все одинаковые, где стою там кормлюсь. — Он помолчал. — А вот с Ираном интереснее стало. Там что-то поменялось. Не просто аятоллы закрутили — там глубже. Местные говорят, старая правда вернулась, доисламская. И она, похоже, работает. Бакшиш брать — грех, и не потому что начальник накажет.

— В смысле?

— В смысле — сам накажешься. Быстро и без суда. — Он пожал плечами. — Может байки, конечно. Но дела с ними сложнее делать стало — это факт.

— Да-а, — протянул Иван. — Это как у нас запрети пузырь в строевой за отпуск проставиться. Все в инваре отдыхать пойдут.

На катере рассмеялись. Безгрешных нет.

Я слушал краем — голова уже была на берегу, просчитывала сектора и считала минуты. Но что-то в словах про старую правду зацепило и легло на дно. Потом. Разберу потом.

Ещё полтора часа — и мы на месте. К точке высадки подходили в боевом режиме. Ноктовизоры, оружие наизготовку. Таня встала — явно накапливая силу для броска если будет необходимость. Но всё было тихо.

Берег принял нас без церемоний. Под ногами захрустел мелкий ракушечник — не песок, не галька. Пахло тиной, нагретым камнем и чем-то горьковатым, степным. Не Нижний. Совсем не Нижний.

Выбравшись из катера, я понял — морские прогулки, конечно, хорошо, но не на скорости в почти сотню узлов.

— Мы встанем в дрейф в пяти минутах от берега. Ждём приказов. У вас есть ровно сто пятьдесят минут. Время пошло.

Катера растворились в темноте — тихо, как будто их и не было. Остались мы, берег и сто пятьдесят минут.

Разделившись на группы, разошлись на сотню метров в каждую сторону. В группе мы с Иваном встали на острие — шли рядом, чтобы говорить пока без раций. Сергей и Ильяс шли позади в десятке метров по обе стороны.

Таблетки и массаж оказали волшебное действие — вместо боли в ногах было лёгкое ощущение инородности, похожее на местный наркоз. Но было понятно: серьёзная нагрузка вернёт всё по щелчку.

— Лёш. Ты как план-то оцениваешь?

Неожиданный вопрос сразу поставил меня в тупик. Но нужно было отвечать. И отвечать правду.

— Хреново, Вань. — Я оглянулся, чтобы проверить Ильяса — мне показалось, что перестал его слышать. Если бы не знал, где он должен быть, не нашёл бы ни за что. — План простой, функциональный, но слишком многое на дурняка и расчёт, что противник сидит и ждёт нас красивых.

— Именно. — Иван поднял палец. — А почему мы согласились на него?

Это был вопрос со звёздочкой.

— Потому что разрабатывать любой другой — это ступать на очень зыбкую почву предположений, искать новые механики и играть в игру «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». А так — есть заготовки, есть инструмент. Ну и импровизацию никуда не дели.

— И?

— И если получится хотя бы половина — здорово поднимем боевой дух.

Иван помолчал. Несколько шагов в тишине.

— Знаешь, у нас в части был один американец. Советник, по обмену. Умный мужик, не дурак. Смотрел на нас и не понимал одного — как можно идти на операцию, зная, что план дырявый. Говорил — у них так не бывает. Либо план железный, либо не идут.

— А мы?

— А мы идём. — Он пожал плечами. — Потому что если ждать железного плана — не выйдешь никогда. Жизнь не железная.

— В точку, Вань.

— В точку, Лёш. План — говно. Всё, что в нём живого, — это прорыв бензовозами и мы — панцер-пехота. Пулемётчики — тьфу, они слишком далеко, чтобы был эффект. Максимум одного-двух случайно снимут — и то, если те зяву поймают.

— А чего было снайперов не взять?

— Снайперы внимание привлекут — заставят врага целенаправленно искать их. А так — просто беспокоящий огонь, меньше будут в окнах распрямляться, меньше народу на стенах.

— Звучит разумно.

— Угу. И пулемётчиком можно любого положить — сошки, ствол, лента, короба. Знай себе, лупи в пейзаж. А снайпер на таких дистанциях — штучный товар. Ну и если магу щит не пробьёшь — какая разница, чем ЧОПовцев давить?

— Мда, не подумал.

— Да ты не грузись. Вы — маги по-другому поле боя рисуете. Это мы по старинке — хотя вот Родина подсуетила. — Он ласково погладил автомат. — Это ж надо — ДШК в руках, а я в ростовую мишень с двухсот метров дуплет укладываю.

— Якову памятник надо. Прижизненный, конный, в полный рост. Мировой мужик.

Иван, как ребёнок, радовался бронежилету.

— Так, почти пришли.

Он посмотрел на часы.

— Внимание всем. Говорит Кощей. Время — М минус четыре. Занимаем позиции, старшие групп дают отчёт. Остальные — радиомолчание до момента контакта. В бою сокращаем трёп, по делу коротко.

— Полуян — принял.

— Снег — принял.

— Дед, Таня — на рожон не лезем.

— Понял тебя, Косой.

Татьяна промолчала. Я понимал, что в ней горит жажда мести, — но нужно было удержать её от опрометчивого поступка. Перед вылетом я попросил Костю-Зуба не спускать с неё глаз и, если будет нужно, — валить на землю.

М минус один. Пульс начинал стучать.

Особняк был как на ладони — хотя до него было метров пятьсот. Кирпичный забор в рост человека. Похожая на поднятую цистерну кубов на десять башня — как их изображают в вестернах. Темнеющая пара окон пристройки в два этажа. Хозпостройка в периметре, метрах в двадцати от центрального здания.

Три из пяти горящих окон на первом этаже, два на втором и три на третьем. Мелькающие тени.

М. Стаккато сердца завершилось кодой — две серии взрывов. Красное густое пламя поднималось за особняком, подсвечивая его для нас.

Операция была расписана поминутно. Мы двинулись вперёд — не спеша.

М плюс 1. Над нами, метрах в пяти-семи, свистнули пули. Мы не видели пулемётчиков, но стало понятно — там тоже приступили к работе.

Иван толкнул меня в бок и показал пальцем на башню. С неё упали листы, придававшие нужный вид, и сейчас на фоне зарева там обнаружился человек, который приводил в боевое положение что-то похожее на АГС.

Я попытался вспомнить дальность эффективной стрельбы — выходило более полутора километров. Четыреста шестьдесят метров до цели. Мы вряд ли снимем его первым выстрелом, а звук демаскирует нас и заставит перейти на другой темп, потратив внезапность.

Оставалось надеяться, что противник не сможет стрелять прицельно — из-за пламени перед глазами.

М плюс 2. Ещё тридцать метров. К счастью, бойцы не проявляют самодеятельности и не пытаются нейтрализовать гранатомётчика. Тот сидит за станком, ищет цели. В доме погасли окна. Лишь мельком вспыхнет на секунду-другую зарницей экран телефона или небольшой фонарик.

М плюс 3. Триста девяносто метров. На крыше появляется человек. Совершая пассы, он формирует огненную каплю между рук и бросает её высоко вверх. Капля взрывается несколькими искрами, разлетающимися в разные стороны — в том числе в нашу, метров на пятьдесят. Я шепчу в рацию:

— Ложись!

Капли вспыхивают магниевым светом, очерчивая тени на земле. Светофильтры гасят часть излучения, но приходится проморгаться. С той стороны дома замолкают пулемёты — но гранатомётчик, выстрелив две гранаты, видимо, больше для острастки — бухнули неестественно близко — прекращает огонь, пытаясь разглядеть во вновь опустившейся тьме вспышки пулемётов.

Новый свист над головой, уже ощутимо выше. Дробный стук по крыше, донёсшийся даже сюда, вынуждает мага спуститься.

М плюс 5. Триста метров. Уже сейчас понятно — бензовозы не выполнили свою задачу. Дом не загорелся. Либо пламя погашено магией. По тому, как огрызается гранатомёт, по действиям мага заметно — какой-то план обороны у них есть. И, скорее всего, сейчас они поймут, что со стороны дороги атаки не будет.

Остаётся надеяться, что ворота и калитка главного входа всё же заблокированы намертво.

Иван-Кощей приходит к тем же выводам. Перехватывает инициативу.

— Снег, Полуян — меняем план действий. Ваша цель — обрыв на юго-западе, контролируйте тыл и выход на дорогу с вашей стороны. Мы на север — уберём гранатомётчика и зайдём сбоку. Ваша задача — создать шум, когда мы постучимся. Магов держать в коробке.

М плюс 7. Перешли на быстрый шаг. Но пересечённая местность — не для моих копыт. Дважды проваливался в чью-то нору, один раз загремев лицом в землю. Несмотря на все подкладки — правая, как опорная, не очень годится в дело.

М плюс 9. Сто восемьдесят метров до забора. Полуян на месте. Занял позицию. Видит, как из окна второго этажа через дорогу перелетает ещё один огненный шар — подпрыгивая, катится по степи. Чей-то меткий или случайный выстрел поражает его ядро, и он взрывается, добавляя красок в огненное буйство. Гранатомётчик всё ещё ничего не ищет на нашей стороне — только для проформы постреливает куда-то «туда». Заманивают?

М плюс 11. Сто метров. Снег на месте. Отдав мага второй группе — выходит ближе к дороге. Тишина. На третьем этаже мелькают тени, но снизу довольно неудобно смотреть за ними. Здесь нет пригорков и обрывов. Вспышки становятся чаще.

— Лё-ё-ёш... — Татьяна использует имя, а не позывной. Она дрожит. — Там... там что-то странное... и страшное. Меня выворачивает.

— Нули?

— Нет. Как будто пиявка прицепилась. Тянет... крутит, как будто душу выворачивает.

— Дед здесь. Подтверждаю. Аналогично. Судя по всему — второй этаж. Вот прям не след, но что-то вроде.

— Снег, Полуян — это Кощей. Шумите.

Иван среагировал раньше меня и раньше Зверя. Поднял автомат и сделал короткий дуплет — после того, как с юга донеслась стрельба. Гранатомётчик дёрнулся и свалился — тряпичной куклой.

Смерть гранатомётчика будто нажала кнопку и у меня внутри. Накатила муть. В сознание вторгся шум. Никакой закономерности, никаких несущих. Шум давил. Прижимал к земле. Зверь беспокойно скулил, не видя врага.

Вдох — выдох.

Вдох! Выдох!

Вдох!!! Выдох!!!

Муть нехотя уходила, но ощущение неправильности оставалось. Где-то рядом творилось жуткое. Зверь встал в стойку, указав направление. Особняк. Второй или третий этаж. Он порывался метнуться туда, где кто-то тянул энергию, медленно убивая донора, — и только волевым усилием я удерживал его.

Толчок в плечо привёл в чувство. Я был благодарен Ивану, который с подозрением смотрел на меня.

— Ты застыл как спаниель перед рывком. Держи себя в руках. Там полный двор врагов — и даже Ватмана, — он намеренно глумливо произнёс это имя, — завалят и запинают.

Остатки мути выветривались из головы, но я не успел ответить. На втором этаже, в окне, обращённом в нашу сторону, возникли два источника света. Один багровый — прямо-таки сигнализировал опасностью, постепенно разгораясь, стучал в подкорку: «Беги!». Второй — желтовато-зелёный, грязный, вызывал жалость своим постепенным увяданием. Кричал. Молил: «Прекрати».

Светофильтры сработали автоматически — спасли глаза от вспышки, но отрубили ночное зрение. Я шарил пальцами по шлему, ища переключатель — там, там, вот он. Щелчок. В окне обнаружилась небольшая фигура — больше подходящая подростку, стоящему в позе подчинения. Похоже, именно из него тянули силу. Маг-реципиент не был виден — стоял между окнами, защищаясь от огня.

«Если он вышел на нашу сторону — значит, знает, где мы», — пронеслась запоздалая мысль.

— Ты понимаешь, что происходит?

— Нет, Вань. Мы так не умеем. Но, скорее всего, он тянет силу у кого-то и сейчас вломит чем-то убойным.

Я потряс головой, стряхивая остатки давления. Разум приспособился. Это давление было побочным эффектом.

— Наш единственный шанс — попытаться пробить стену, нащупать эту тварь и продавить щит, прежде чем он соберёт силы.

М плюс 13. Иван не успел отдать приказ, когда рация снова ожила.

— Кощей, это Снег. Наблюдаем полтора десятка целей. Часть — нули, часть бойцы. Вступаем в контакт.

— Снег, принято. Давите нулей, не дайте подойти к магам. Стрелков проверьте — вдруг маг среди них.

— Так точно. Конец связи.

Напарники открыли огонь, связывая противника.

Ильяс и Сергей заняли удобные для стрельбы позиции — отслеживать возможное движение в окнах. Мы с Иваном сменили обоймы на бронебойные, совместили точки лазерных прицелов на стене и дали почти синхронный залп. Патроны не экономили — нужно было успевать.

Я возгонял в себе ненависть, пытаясь добавить пулям ускорения, как с шайбой, — но добился только того, что и так вялая растительность у ног вконец пожухла.

Топнув от бессилия, я получил ответный удар от ноги и заскулил как побитая собака. За истерзанной стеной багрянец только нарастал, захватывая уже соседние окна.

«Что он творит?» — подумал я. Времени на анализ не было. Вторая фигурка даже не пряталась от стрельбы. Контроль был полный. Прозелень превратилась практически в болотную муть, подавив почти всю яркую желтизну. И на фоне красных тонов это выглядело не угрозой — а безысходностью.

Третья смена обоймы. Я видел, чувствовал, был уверен — мы пробиваем кирпичную кладку. И что пули укладываются туда, куда мы хотим. Но собранная врагом сила питала щит — и даже такой снаряд, как наш, уже не способен пронзить его. Бесполезно.

Я, как в замедленной съёмке, перевёл ствол на несколько градусов вправо. Совместил мушку, целик, упавшую на колени фигуру.

В сознании стучало: «Не спасения, а милости». По щеке покатилась обжигающая слеза.

Зверь заметался. Он осознал, что я собрался сделать, — и не мог принять это решение. Его естество протестовало. «Защити!» Но я уже принял решение. К душе уже приложили раскалённое клеймо.

Палец тянул спусковую скобу целую вечность — как будто кто-то замедлял время в надежде, что всё образуется. В момент щелчка Зверь завыл, провожая пулю и её цель. Свет погас в одно мгновение. Следующий момент породил ударную волну с той точки, где стоял кукловод.

Перекрученные рамы, размолотые в пыль стёкла, остатки мебели, разнесённые в щепу, — вынесло из проёмов второго этажа. Белёсый бублик ударной волны пронёсся в воздухе, сойдя на нет метрах в двухстах за нами.

Магический эффект оказался незаметен бойцам — но мне стало нестерпимо тошно. Как будто разом проснулись все страхи, весь стыд, всё то, что когда-то натворил или наговорил людям. И горше всего — последний выстрел. Я упал на колени и скорчился в позе эмбриона.

Липкая жижа морока заставляла пережить каждую секунду, каждое действие — кратно накладывая их друг на друга, громоздя так, что в попытке отвернуть от одного мерзкого события тут же вляпывался в другое. Завершало каждый цикл разбитое лицо Насти с пустыми глазницами. «Меньшее зло?» — бескровными губами злорадно шептало оно, отправляя в перезагрузку на новый круг ада.

Сил вырваться из этого болота не было. Разум смирялся, признавая поражение — в надежде, что следующий круг будет не таким тошнотным, — и послушно падал в бездну, пытаясь увернуться от груза вины. Но следующий круг начинался с самого начала.

М плюс 20. Меня выдернул за волосы из болота Татьянин голос — он комментировал бой на той стороне в динамике рации:

— Что, сволочь, спрятаться хотел? Получи!

Хриплый смех — больше подходящий какому-нибудь опереточному злодею, нежели девушке — завершил сентенцию.

— Снег, Полуян, доложите обстановку!

Я удивился манере собственной речи. Гласные проглатывались, окончания сбивались.

— Михалыча контузило волной, а в нашу фурию как будто огненный демон вселился. Жжот! — Последнее слово даже прозвучало эрративом. — Даже нулей как спички выжигает изнутри. Уже третий. Что у вас там произошло?

— Я... я убил донора, из которого колдун тянул силу.

Новая волна вины родилась в недрах сознания — я едва успел открыть забрало.

Меня вырвало.

На канале повисла тишина, разбавляемая тяжёлым женским дыханием. Я представил Татьяну — стоящую в дымящейся накидке с горящим шаром в руке, второй рукой накачивающую щит.

— Ты... что?!

Её голос вернулся — но в нём появился страх. Надрыв. Не за себя. За меня.

— Мы не смогли бы его спасти. Мага пробовали достать — щит очень прочный. А если бы ритуал не прервали, боюсь, нам была бы крышка. Это не оправдание — просто факт.

Иван замолчал. Гвозди были вбиты.

— К чёрту оправдания! — Рявкнула девушка, сбивая пыль интеллигентных самокопаний со всех разом.

Как ни странно — подействовало. Боль на время отступила. Оставив две группы разбираться с контратакующими, мы двинулись к центральным проломам. Нас никто не сопровождал. Как будто все боялись подняться на этаж выше. Третий этаж тоже молчал.

М плюс 23.

Пожар от перевернувшихся и распотрошенных цистерн сходил на нет. Сказалась высокая летучесть бензина и лёгкость выгорания. Там, где солярка пропитала бы землю и кирпичи и горела бы медленно и стабильно, — девятьдесят второй, а тем более девятьдесят пятый сгорели сами, превратившись в пар.

Теперь уже мы подсвечивались для внутренних наблюдателей — и они не преминули этим воспользоваться. Пролетевшие через пламя осколочные гранаты, хоть и были неточны и не нанесли урона, кроме удара по ушам, — показали: нас видят. Нас ждут.

Непонятно, где были оставшиеся маги. Неужели им тоже досталось откатом?

Тогда нужно использовать момент. А если нет — если это ловушка?

Гордиев узел разрубил Иван.

Выпрямившись во весь рост, он зашагал через пламя — повторяя сцену из «Терминатора». Не знаю, на какой эффект он рассчитывал, — но загоревшаяся на нём маскировочная накидка придала объёма и зрелищности. Костюм выглядел целым. Яков не рассчитывал на такие натурные испытания, — но броня не подвела.

Вид шагающей горящей фигуры напугал защитников — и из-за бетонной баррикады зайцами в разные стороны порскнули два стрелка. Сергей и Ильяс сняли обоих.

— С-с-сволочь, как же печёт, — успел сказать Иван — прежде чем упал перед баррикадой.

Я крался вдоль цистерны, молясь, чтобы никого не было на крыше и на третьем этаже. Рядом продолжали стрелять соратники — отвлекая внимание, давая Кощею время на самопомощь. Система охлаждения от жара уже не спасала — я представил, что творится у них внутри.

Подогрев себя эмоционально, я вышиб входную дверь — и мне в грудь ударил залп из нескольких стволов укрывшихся в коридоре солдат. Костюм защитил — благо, в голову никто не целился, — но не вся энергия была поглощена. Меня повело назад.

Пока я принимал вертикальное положение, в дыму мелькнула какая-то тень. Но не успел я поднять автомат, как на меня навалились две марионетки.

Когда-то, похоже, не лишённые привлекательности женщины — сейчас носили следы того удара, который вырубил меня и пробудил в Татьяне валькирию. Искажённые застывшие лица, неестественность поз — которая не помешала им быстро подобраться вплотную.

Фигуры вызывали больше жалости, чем ненависти. Но времени на осознание эмоций не было. Позволив одной из них схватиться за автомат, я чуть подотпустил его — её рывок был избыточен. Ствол уставился ей в ямку между ключицами, и я потянул спуск. Переключатель всё ещё был на автоогне — голову практически оторвало. В ушах снова зазвенело от громкости. Падая, кукла не ослабила хватку и повисла на оружии. Я резко наклонился под весом врага — и мой шлем обхватила вторая пустышка.

Ремень затрещал и порвался. Наша сцепка поменяла центр тяжести, перенеся вес на правую ногу. Снова заныли кости — сервопривод экзокопыт не успевал за нештатными движениями.

Боль прочистила разум и заставила проявиться тёмному пламени. Удар в бок почти разорвал неживую женщину — но шлем она умудрилась с меня сорвать.

Вспомнилось юмористическое наставление по рукопашному бою. Стоит сейчас выпрыгнуть хотя бы кому-то с автоматом или помповиком — и я труп. Рыться под куклой в поисках автомата времени не было. Пытаться натянуть шлем с явно сломанными креплениями — тоже.

М плюс 27. Сзади ворвался Сергей.

— Где Ильяс?

— Там. С Кощеем. — С лёгкой одышкой ответил старлей.

— Как он?

— Нормально. Михалыч оклемался, идут сюда. Поможет.

Он оглядел помещение. Обратил внимание на две разорванные фигуры.

— А где все?

— Не знаю. Меня минимум четверо встретило, потом эта пара привалила. А сейчас никого.

— Ждут, падлы. Стой тут — я оружие подберу и шлем.

Я пытался понять, что осталось скрытым от нашего внимания, но бой ещё не выветрился из головы и мешал сосредоточиться.

Сергей старался двигаться аккуратно — но его шаги отдавались в ушах бухающими ударами.

Он перевернул куклу — ту, что держала автомат. Мёртвая хватка. Теперь буквально. Охнул от увиденного — картина была неприглядная. По кисти пришлось неиллюзорно ударить несколько раз, чтобы пальцы разжались.

Я внимательно смотрел по сторонам — засечь шум или движение. Но было тихо. Ни магов, ни нулей, ни стрелков.

— Вы сколько на улице намолотили?

— Шестерых. Восемь было у ребят. Один на вышке.

— Странно. И с куклами какой-то недочёт.

Я задумался. Чувство опасности стучало адреналиновым молотком по нервам. Чувство вины грызло душу. Удовлетворения от завершения боя не было. Непонятки.

Ненавижу непонятки.

— Какой ты нежный мальчик, Томми, — отозвался Сергей — и я понял, что последнюю мысль додумал вслух.

— На, посмотри — может, сможешь что-то сделать?

Крепления оказались на месте — каким-то образом последняя кукла умудрилась зажать нужные защёлки в ходе борьбы и лёгким движением сняла шлем с головы. Я снова был в строю. Единственная тёплая мысль за последние минуты.

— Косой, Косой, ответь...

— Косой на связи.

— Полуян на связи. Подавили восемь нулей. Паша в норме. Подходим к дому. Сопротивление нулевое. Второй этаж держим под прицелом. Всё чисто.

Второй этаж. Там же маг. Или труп мага. И… тело паренька — снова укололо под сердцем. Зверь вздыбил шерсть.

— Принято. Мы на первом, у входа. Коридор чист — но что в глубине и за дверями, непонятно. Если остались гранаты — положите по окнам, мы коридор подержим.

— Так точно. Снег с лекарем уже у Кощея — мы чуть в стороне, прикрываем.

— Отлично. Ждём на три-два-один.

Мы с Сергеем прицелились в тёмный коридор, освещённый единственным светильником. Когда и кто побил остальные — оставалось загадкой. Слева бухнули по очереди две светошумовые гранаты. Ударом распахнуло одну из дверей — мы врезали по ней короткими очередями, выломав середину.

За ней никого не было. Ближняя дверь сотряслась от следующего взрыва — но затем затихла.

— Косой. Тут никого. Иду на северную сторону.

— Согласен, жду сигнала.

Перегруппировались — чтобы лучше реагировать на выход справа.

— Три-два-один.

Звон рассыпающегося стекла. На той стороне они чудом уцелели.

Взрыв. Дверь мелко задрожала — но мы были на взводе и среагировали рефлекторно. Залп!

— Косой — здесь человек. Подросток, раненый. На нуля не похож.

— Проверяйте следующую. Потом проверим.

— Гранаты кончились. Таня посветит.

— Приготовьтесь. Три-два-один.

Вспышка — если бы в комнате кто-то был, ослепила бы насовсем даже через светофильтры. Свет вычертил контуры двери на стене и её дагеротип на противоположной. Тишина.

— Никого.

— Принял. Заходите через окно — один человек. К человеку не приближайтесь. Оцените с дистанции.

Послышался грузный удар о пол — спрыгнул с подоконника. Я прошёл несколько шагов — всмотреться в комнату, что лежала вперёд по коридору, чтобы не нарваться на засаду, если отвлечёмся на раненого.

Сергей прошёл вперёд и выломал остатки двери.

— Нужен врач. Травматолог, — мрачно заметил на канале Дрын. — Здесь паренёк — сломаны ноги, голова разбита. Вероятно, ЧМТ. Плюс мы долбанули — баротравма, без сомнений.

— Сможешь чем-нибудь помочь? Привести в сознание?

— Я бы не стал — явной опасности нет, кровь уже запеклась. Будем уходить — прихватим.

Дрын говорил коротко и без лишнего — как человек, который видел хуже. На гражданке он был фельдшером скорой, потом добровольцем в Донбассе — причудами судьбы оказался с нами. Слову «прихватим» я поверил сразу.

М плюс 35.

— Косой — это мы. Кощей стабилен, воевать не сможет, но идти — да. Что делаем дальше?

В дом зашли Снег и Тихий.

— Командир, смотри. Мы сейчас все живы. Раненых, можно сказать, нет. Иван оклемается за неделю, Паша обещал — шрамов не будет. Парнишку вытащим — думаю, он многое сможет рассказать.

— Мага наверху завалили...

В динамиках послышался шумный вдох Татьяны — набирающей воздух для гневной тирады. Я решил прервать.

— Не продолжай. Ты предлагаешь завершить операцию и эвакуироваться.

— Да, командир.

— Ты неправ. Операция не завершена. Мы не знаем, где остальные маги. Мы не понимаем, что происходит. И мы не убили мага наверху — мы не знаем, что произошло, помимо аварийного сброса, который одного контузил, а другую экзальтировал.

— И самое главное. Гнездо — цело. А наша цель — сжечь его так, чтобы ни одна гнида не усомнилась, что достанем.

Голос приобретал отчётливо стальные ноты. Снег вытянулся по стойке смирно.

— Браво, майор. — Вмешался Кощей. — А от тебя, Коля, я не ждал. Хотя понять могу — от этой мистики крышу рвёт основательно. Так что, если решишь, что не тянешь — скажи по возвращении.

Снег промолчал.

— Вольно. — Скомандовал я. — Слушай команду. Если кто-то считает, что не в силах находиться здесь, или опасается психического срыва — может эвакуироваться. Боеприпасы сдать оставшимся. Принять на эвакуацию капитана и раненого.

— Принять решение в течение трёх минут. Затем продолжаем штурм до победы.

И зачем-то я добавил:

— Время пошло.

М плюс 40.

Не ушёл никто. То ли стыд, то ли страх прослыть трусом. Но факт остаётся фактом.

Вышли во двор. Татьяна следила за коридором, Павел ощупывал раненого парня. Тот выглядел плохо, но стабильно. Юный, лет пятнадцати.

«Это мог быть Толик» — мелькнула глупая мысль, тут же взъярившая Зверя.

«Защитить»...

Захотелось потрепать его по холке.

Разделили оставшиеся боеприпасы. Как и ожидалось, мы потратили меньше всех — так что раздали по ролям. Я оставил себе один магазин, понимая — если будет свалка, придётся уйти в ближний бой и не пытаться перестрелять стрелков.

Планировка дома, конечно, поражала. Отсутствие окон в главной комнате первого этажа превращало её в идеальную ловушку. И хотя это было понятно любому мало-мальски мыслящему человеку — избежать её он не мог. Стены в комнатах, выходивших в коридор и имевших окна, были тоже под стать несущим.

Хотелось пожать горло сумрачному гению архитектуры.

План предложил Дрын. По его задумке два бойца бок о бок разгоняются по коридору, затем падают и скользят ногами вперёд — один на левом боку, второй на правом — простреливая пространство перед ними. Вряд ли враг будет ожидать что панцирники в тяжёлой броне выполнят такой трюк.

— Я это в кино каком-то видел. А потом на выезде в пейнтболе исполнил. Вышло отлично.

С ним вызвался Снег. Я не видел причин отказать.

Четыре бойца вернулись в здание. Остальные ждали, затаив дыхание.

М плюс 47.

«Больно!» — завизжал в панике Зверь, сжавшись в комок.

В какой-то суете закружилась Татьяна, пытаясь найти источник раздражения. Павел схватился за сердце — но перчатка глухо стукнула по броне. Он часто и мелко дышал, пытаясь втянуть воздух, который, казалось, выдавливали из него силой.

— Что происходит? — пытался понять я.

Ответом на мой вопрос были выбитые ворота гаража. Три очереди моментально вошли в то, что вынырнуло из здания, — с неестественной скоростью бухая тяжёлыми слоновьими ногами.

— Мать вашу, придурки! — заорал Иван. — Как вы его пропустили?!

Но отвечать на вопрос было некому. Оттолкнув Михалыча в руки, вовремя подставленные Ильясом, Зуб рванулся вперёд, обходя Голема. Тот повернулся всем корпусом — и его глаза в виде тонкой, но широкой щели, пылающей изумрудным светом, поймали бегущего бойца. Три шага — как па-де-труа приземистой, если так можно сказать о двух с половиной метровом монстре, фигуры — настигли Костю в той точке, откуда он хотел выстрелить в незащищённый металлическими пластинами бок.

Удар ручищей, которая заканчивалась металлическим изломанным набалдашником, не пробил броню — скорее, пришёлся по касательной. Он был практически поглощён. Но Костя отлетел на несколько шагов, выпустив автомат, задребезжавший по панцирю.

Слева и справа раздалась стрельба. Пули вонзились в гротескную фигуру, не нанося видимого вреда, — но на миг замедляя Голема. Как будто после каждого попадания ему нужно было обновить защиту.

Снова заскулил Зверь, чувствуя чужую боль.

Голем, потеряв интерес к поверженному противнику, двинул к нам. Сзади стонал Михалыч. Похоже, старика разбил инфаркт. Я проклинал своё решение проводить зачистку.

Таня протянула руки вперёд и замерла в напряжённой позе. Ладони замерцали лёгким багрянцем — и под ногами у Голема асфальт растёкся вязкой лужей. Враг дёрнул ногу, но его вес и сцепка с поверхностью не давали сделать шаг.

«Шанс», — мелькнуло в голове.

— Не стрелять! — Я бросил автомат на колени привалившегося к стене Кощея и, стараясь не убить в один момент свои ноги, как мог быстро двинулся к врагу. Коса возникла как символ превосходства. Мой замах и бросок Зверя слились в одну смазанную картину. Лезвие прошло сквозь руку, которой враг попытался прикрыться в отчаянной попытке, — но на краю сознания Зверь вцепился в предплечье противника.

Но рука осталась на месте. Зверь выглядел растерянным и даже чуть испуганным — а затем у меня в голове ударило эхо боли. Это была не моя боль, но она была отчётливой и настоящей, хоть и приглушённой. Рука онемела, а Зверь припал на правую лапу.

Времени на раздумья не было. Сейчас эта туша — или кто ей управляет — поймут, как выбраться из жижи. Я уже без замаха врезал по коленям.

— Падай, тварь!

Тварь не упала — зато эхом накрыло меня. Я удержался, не завалившись, только потому, что сзади поймал Сергей, сообразивший, что сейчас произойдёт.

Зверь выл от боли и бессилия.

— Почему?! — заорал я и чиркнул косой по земле. В асфальте появилась глубокая узкая черта. — Она же рубит всё!

— Может, потому что он — сплав жизни и нежизни? — спросила Таня, отступая на шаг назад и полшага в сторону, чтобы мы не стояли на линии огня.

Она влепила четыре стрелы — одна расплавила металлическую пластину на груди, вторая прошла мимо, а две попали в нижнюю часть торса, увязнув в туше. И снова дурацкое эхо. На этот раз оно пришло заметно глуше — но точно соответствовало местам, куда попали стрелы.

— Не знаю, но похоже на то.

Зверь превратился во взъерошенный комок, зализывающий несуществующие раны, — с каждым попаданием в Голема они появлялись в его разуме. Мне тоже доставалось.

Как будто неведомый маг развернул мутное зеркало, отражающее наши удары и выстрелы.

Ещё два попадания в голову — растворившиеся в текстуре материала. И боль, взрывающаяся в голове. Эхо нарастало.

Голем попал уже в третью по счёту лужу — и только его тупость и видимое отсутствие управления нас и спасало. Ребята метались между переносом Ивана и раненого парня, заботой о нашем лекаре, вытаскиванием Кости и обстрелом врага с разных сторон.

Я не мог уже дышать. Грудь давило, жгло, рвало на части. Ноги горели, как будто окунал ступни в кипяток. Явная симпатическая связь Голема и моего сознания пожирала мои силы. Зверь даже не скулил. Он принял судьбу и ждал небытия.

М плюс 50.

— Не стреляйте.

Тихий голос Михалыча прозвучал настолько неожиданно что мы замерли. Он с трудом поднялся — отодвинул Таню — и медленно двинулся вперёд, на ходу снимая перчатки. Уронил их на землю. Не заметил.

Голем смотрел на приближающегося человека. Тоже замер — как и мы. И сейчас среди нас не нашлось бы никого кто посмел бы пошевелиться.

Лекарь сделал последние два шага и протянул руки вперёд. Зверь встрепенулся.

Я смотрел на голема — медленно поднимающего ручищи в жесте, дублирующем его визави — и мне было страшно. В то же время эхо куда-то отступило. Я был благодарен этому внезапному затишью.

Руки человека и рукотворного чудовища соединились. И мне показалось — голем неуловимо изменился. В нём появилось что-то живое.

Человек упал.

Как по команде рявкнули все стволы — но на этот раз пули рвали монстра... разводящего руки? Приглашающего убить его?!

Это было не окончание боя, понял я. Это было убийство. Голем, получив несколько пуль туда, где у человека сердце, упал на одно колено.

Зверь завыл. Тем самым воем которым провожают своего.

«Своего?! Паша!»

Я подскочил. Ублюдочное эхо сослужило хорошую службу — на фоне той боли эта была ни о чём. В несколько мгновений подбежал к Михалычу. Мертвенная бледность рук уступала место розовеющим пятнам.

Взгляд привлёк голем. Поза — умоляющая. Рот — кривая полоска, хранившая бумажку, символ придающий подобие жизни — был открыт. Единственный глаз — изумрудная щель — мерцал.

— Спасибо, — прошептал я, и достал клочок.

Голем осыпался пылью. В ней остались лежать искорёженные куски бронепластин и два набалдашника.

Я стоял над кучкой пыли и не двигался. Секунда. Другая. Где-то сзади продолжали перекликаться — кто-то тащил Ивана, кто-то звал Михалыча — но здесь, в этом маленьком круге, было тихо.

Потом подбежали остальные. Сняли с Паши шлем — и он сухими губами успел прошептать перед потерей сознания:

— Бедный Пиноккио.

Подошёл шатающийся Костя. Склонился в поклоне, встав на колено. Таня зажгла небольшой огонёк на кучке пыли и пепла.

Мы вскинули оружие к небу и выстрелили.

М плюс 64.

Короб, скрывавший Голема, стоял разбитый. Обычный деревянный транспортный блок — погрузил и вези. Я смотрел на него дольше, чем нужно. Что-то в этой обыденности не давало пройти мимо — но что именно, додумывать не хотелось.

Второй раз прошлись тщательней. Ничего подобного больше не было.

Нужно было продолжать осмотр и завершать начатое.

Второй этаж встретил нас пустотой. Всё, что могло быть сломано, — было сломано. У простенка лежала фигура Кукловода. Серый свитер пропитан кровью. Свистящее и булькающее дыхание говорило, что пробито лёгкое, — лужа под магом подтверждала: не жилец.

Я было замахнулся косой — Зверь жадно посмотрел на противника. Но я вспомнил обещание и просто выстрелил в голову.

Зверь развернулся и, даже не посмотрев на меня, исчез в глубинах сознания.

Было тошно.

Подошедшая сзади Таня положила руку на плечо. Я накрыл её ладонь.

Третий этаж был пуст. Не разбит, не переломан. Просто там никого не было. Бегло пробежавшись по комнатам, поняли: тут ловить нечего.

— Я нашёл подвал, — прорезал тишину голос Снега.

— Спускаемся.

Я попросил Таню сделать мне укол — чтобы не сойти с ума от вернувшейся боли. Она смотрела на меня с виной и сожалением — как будто именно её присутствие помешало взять у врага чуточку жизненной силы, чтобы компенсировать сегодняшние затраты. Знала. И молчала об этом.

Я не хотел начинать разговор. Просто снял перчатку и стянул наруч. Девушка нашла вену и уверенным движением вогнала иглу. Затем откинула забрало и одними губами сказала:

— Держись.

Препарат подействовал не сразу — но уже на последних ступеньках я ощутил лёгкое оглушение, позволяющее абстрагироваться при необходимости. Приходилось смотреть, куда ступаю, — но это было приемлемо.

Подвальная дверь была скрыта в фальшстене. Чтобы не искать переключатель, Таня просто выплавила механизм к чертям собачьим, пошарив руками по ней.

Дверь с грохотом упала вбок и, дребезжа, поскользила по ступенькам — упала на какую-то каменную поверхность.

— Мы здесь! Тут никого нет! — закричали из глубин подвала.

— А если гранату бросить?

— Правда, нету! Маги ушли.

— А вы кто?

— Мы охраной были.

Снег отодвинул нас от входа, взял автомат наизготовку и в полуприседе стал спускаться. Мы перекрыли проход — чтобы даже тусклый свет из проёма не подсвечивал бойца.

Вскоре раздался его крик — внушающий больше ужаса, чем уверенности:

— Чисто!

Я спустился третьим — и уткнулся в спину Снега и Полуяна. Они оба стояли как два истукана, обозревая подвал. Посмотреть было на что. В центре комнаты на полу была небрежно расчерчена семиконечная звезда — в ней лежали бывшие охранники. Точнее, их пустые оболочки.

Тела почти истлели, обнажив кости в некоторых местах. Невесомая кожа обтягивала черепа с пустыми глазницами. И только новенькая одежда да оружие со следами свежего нагара говорили — это случилось совсем недавно.

В подвале смердело. Зверь не высовывал носа. Я бы с радостью последовал за ним — но мне было некуда уходить.

Немного дальше, в глубине просторного помещения, — на расставленных у стен столах, как в прозекторской, лежала дюжина исковерканных тел, привязанных ремнями. Покрыты ранами от тяжёлого стрелкового оружия. Несколько тел имели каверны — как будто внутрь поместили кусок горящего термита. Но вишенкой на торте были два трупа — один не имел левой руки, обрубленной выше локтя, у другого ноги лежали отдельно, так и перехваченные путами.

— Это же...

— Да, Тань. — Вздохнул я.

Девушку вырвало.

— Как это можно вообще? Человек ли это?

— Человек, Коля. Человек.

— Эй, вы нас спасёте? А мы расскажем как! — На двух столах лежали ещё живые люди.

— Что вы здесь вообще делаете? — Я подошёл к одному из столов, где лежал дёргающийся мужчина лет тридцати пяти — сорока. Ладони изнутри аккуратно надрезаны, до сих пор кровоточат.

— Нас эти уроды предали. Сначала газом оглушили, а потом заставили своих зомбей нас схватить — кого туда, — он махнул головой на септаграмму, — а кого сюда. Мы-то думали, вместе уйдём, спустились сюда, когда первого вашего изо всех стволов жмыхнули. А оно вона как.

— Давно они ушли?

— Ага. — Мужик, явно почувствовавший, что убивать его никто не собирается, разговорился. — Они как жертву принесли — так сразу быстро ножом обстекляновым...

— ...обсидиановым? — переспросил я.

— Точно, обстекляновым. — Он уже слегка заговаривался. — Нам всем руки порезали, зомбей своих не пожалели, крови сцедили и в пентаграмме слили. Потом через лаз ушли — а эти начали взрываться...

Говоривший замолчал. Я увидел расплывающееся тёмное пятно на его штанах.

— Забираем их и уводим. Свяжите им руки друг с другом — правую с левой и наоборот. Танюш — ты сможешь ЭТО сжечь?

— Теперь смогу, — со сталью в голосе ответила она.

;

Глава 11. Июль 2017. Сопределы и Нижегородская область.

М плюс 70.

Снег сказал «чисто» — и я разрешил себе выдохнуть ровно на три секунды.

Потом посмотрел на своих и понял: трёх секунд у меня нет.

Костя сидел там, где его посадили — у стены. Какие-то уколы, которые сделал ему Дрын, держали его на плаву, но выглядел он не как человек с переломанными рёбрами, а как человек, который старается не показать, что ему хуже, чем кажется. Я это знал, потому что сам так делал.

Михалыч рядом с ним не сидел — он уже лежал, прямо на земле, и дышал так, что я каждый раз, слыша это дыхание, внутренне считал: один, ещё один, ещё... Всё же подвал его сильно подкосил.

Он всем нам оставил рубцы.

Иван стоял. Это уже само по себе было плохим знаком: с такими ожогами даже после нашего старого волшебника это было нереально. Но стоял. Слишком неподвижно, слишком аккуратно. Броня на нём потемнела в нескольких местах до черноты.

Ожоги, которые он получил, пройдя сквозь бушующий горящий бензин... Броня справилась, а человек под ней — нет. Пока шёл бой, даже полулёжа поддерживал нас огнём на адреналине и злости.

Теперь он стоял на осколках чести.

— Дрын, — сказал я.

— Вижу, — отозвался он, уже подбегая к Ивану, на ходу вынимая ампулы.

«Скажи наркотикам нет...» — абсолютно некстати влип в голову слоган, вытесняя жуть ситуации.

Я отвернулся. Мне было нужно сделать то, что должно. А ребята займутся делом сами.

Сергей и Ян-Полуян спустились в подвал со мной. Или я с ними? Полчеловека в помощь.

Работали молча. Тела из звезды — к остальным. Оружие — отдельно. Документы, телефоны, всё, что могло рассказать кому-то что-то — в мешок. Это — генералу. Лаз я осмотрел сам: узкий, уходит на север... Как только проморгали выход... Враги ушли давно, искать незачем.

Снег, Монгол-Ильяс, Тихий и Жало таскали тела с улицы. Носить было несложно, но, очевидно, гадко. Татьяна жгла врагов, оставляя головёшки. Тела смердели, но ребята стойко держались, при мне не комментируя свою ношу.

— Готово, — сказал Сергей.

— Зови Таню.

Пока он шёл, я стоял в подвале один и думал о том, что первая же операция — и треть отряда на носилках. Думал о парнишке на втором этаже. Думал о маге у простенка, которому я снёс голову, пока Зверь смотрел на него с голодом.

А я... А я что? Я испугался того, что увидит Таня? Во мне сыграло предупреждение Тюрина? Или я смог перебороть этот голод и просто нажал спуск, чтобы это прекратить?

Правильное решение. Можно взять пирожок. Два. За каждое военное преступление. Нонсенс... Правильное военное преступление. Интересно, так начинается спуск во тьму? С самооправдания? С разумной необходимости? С логики подлости?

Зачем-то пощупал ремни на столах. Провёл рукой по пятнам крови. Здесь сгорели жизни. Страшно. Странно. Мне было почти жаль даже израсходованных — я покатал это слово на языке, оно ощущалось подходящим, идеально ложащимся в логику нелюдей — израсходованных нулей, когда-то бывших людьми.

Вошла Таня. Нет — Татьяна. Встала у входа, обвела взглядом пыточную.

— Выйди, — сказала она. Не грубо. Не командуя. Просто — «Выйди...».Я подчинился.

Снаружи июльское утро начинало алеть на востоке тонкой полосой, акцентируя серость, в которой ночь ещё не ушла, но уже собирала вещи. Пора...

Из подвала особняка донёсся рёв огня, заглушённый коридорами и стенами. Представился бушующий элементал, жадно поглощающий добычу... Корм... Представилась Татьяна — как дирижёр, управляющая мечущимся пламенем, приказывающая вылизать всё до зеркального блеска застывшей лавы.

Я не знал, правда ли это и откуда у неё силы. Но Зверь молчаливо щурил глаза, охранял взглядом выход.

Я подошёл к Зубу. Его торс уже был освобождён от брони. Бок чернел огромным синяком, подчёркивая выпирающий сквозь кожу обломок ребра.

— Как? — спросил я.

— Нормально, — скрипнул он.

— Костя!..

Он помолчал.

— Дышать неудобно, — выдавил он наконец. — Когда шевелюсь — ещё хуже.

Я посмотрел на Михалыча. Старик лежал с закрытыми глазами, но я понимал, что он не спит.

— Павел Михалыч, — сказал я тихо.

— Слышу, — отозвался он, не открывая глаз. — Я посмотрел. Насколько смог. Рёбра — не главное. Что внутри — не знаю. Сил не хватило понять. Я ж ремесленник. Не врач. Но внутри — красное на чёрном.

— Но?

Пауза.

— Внутри — красное на чёрном. Можем не довезти. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Это всё, что я могу сказать точно.

В этот момент Костя попытался сменить позу — просто чуть повернуться — и обмяк. Не упал, просто обмяк, как будто что-то внутри него одновременно решило выключиться. Я присел. Резче, чем позволяли ноги. Про себя чертыхнулся. Зачем ловить лежащего?..

— Дрын! — Это уже не я кричал, это Сергей.

Михалыч, который только что лежал смирно, вдруг сел. Движение, невозможное для его состояния — он поднялся на одном упрямстве и положил руки на Костин бок. Я видел, как его пальцы белеют от усилия, как он тянет из себя то, чего там почти не осталось.

— Михалыч, не надо, — сказал я с болью в голосе.

— Молчи, — сказал он. — Только бы не здесь. Только бы не прямо здесь...

Дрын уже был рядом, уже проверял пульс, уже что-то доставал из опустевшей аптечки. Михалыч держал руки на Косте ещё десяток секунд, другой — и потом медленно завалился на бок. Ильяс едва успел его поймать.

— Паша! — Татьяна вышла из подвала в этот момент — увидела — и за секунду оказалась рядом. Упала на колени. Керамопласт противно взвизгнул. Протянула руки, на кончиках пальцев заиграло пламя — и погасло. Новая попытка. И разочарование.

— Почему... — начала было она.

— Истощение, — ответил Дрын, не отрываясь от Кости. — Не трогай его. Дай мне работать.

Она убрала руки. Сжала их в кулаки на коленях и смотрела на Михалыча с таким лицом, что я отвёл взгляд — не потому что мне было неловко, а потому что это было её, глубинное, и оно не предназначалось для посторонних.

— Пульс есть, — сказал Дрын наконец. — Слабый. Банально, но сердце, плюс истощение. Надо везти. Срочно. Обоих.

— Всех везём, — сказал я, ощущая, что это только начало.

Носилки сделали из того, что было — куртки, ремни, найденные в гараже шесты, которыми толкают лодку. Костя — первые. Михалыч — вторые. Инициат с переломанными ногами — третьи, из того, что осталось.

Пленные, понимая, что людей не хватает, попросили развязать их и взялись за углы — несмотря на сочащиеся раны на ладонях — молча, деловито, с видом людей у которых внезапно появилась понятная задача.

Иван шёл сам. Первые полкилометра. Я понимал, что это ненадолго, и двигался рядом, стараясь быть незаметным. Нутром чуял — нельзя было его жалеть.

Потом он остановился. Не резко — просто замедлился, сделал ещё шаг, ещё — и неожиданно мягко уселся прямо на землю. Без предупреждения, без звука, как разряженная батарея.

— Кощей, — сказал Снег, шедший сзади с грузом оружия.

— Вижу, — ответил я.

Броня на нём весила столько, что поднять его вдвоём было нельзя. Сняли наплечники, сняли нагрудник — он не возражал, просто смотрел мимо нас куда-то в рассветное небо. Под бронёй было плохо. Я не медик, но я видел достаточно, чтобы понять: ожоговый шок — это то, что ждало своей очереди всё время, пока шёл бой, пока его «держал» Михалыч, и теперь он пришёл.

Несли втроём — Сергей, Ильяс и я. Малорослый Ильяс молчал и не жаловался. Сергей бухтел, давая выход злости на ситуацию. Иван, на грани потери сознания, отзывался, давая нам цель.

Я думал о том, что левая нога — опорная, что до катеров ещё восемьсот метров, и что боль — это просто информация, бег ионов по нейронам, ничего больше. Где-то на задворках сознания тикал метроном, отсчитывая секунды до возможности принять дозу обезбола.

Зверь не шевелился. Просто лежал где-то внутри и ждал.

На катерах рассаживались молча — даже не пришлось командовать.

Михалыч и Костя — на первый катер, Дрын — с ними. Снег сгрузил оружие и упал у борта второго — не поднимешь. Переломанный парнишка-инициат — там же, лёг поперёк, ноги — на коленях у одного из пленников... Хотя какие они, к воронам, пленные... Мужик держал парня бережно, как хрупкую вазу, оберегая от толчков. Что-то шептал потерявшему сознание.

Мне почудилось: «Прости».

Иван — на третий катер. Положили на борт, подложили всё мягкое, что нашлось, чтобы не тревожить начавшие сочиться ожоги.

Таня села рядом с Михалычем. Когда катера равнялись друг с другом, я наблюдал за ней.

Она смотрела на старика всю дорогу. Время от времени тянулась рукой — и убирала. Снова тянулась. Снова убирала. Говорить было нечего.

Второй пленник, тот, что изгадил штаны, сидел напротив меня. Смотрел на воду. Потом, не поднимая глаз, сказал:

— Спасибо.

Я не ответил.

Не потому, что не принял. Просто слово «спасибо» в тот момент было слишком маленьким для всего, что произошло этой ночью, — и слишком большим для меня лично. Его некуда было пристроить.

Катера вышли на полную скорость. Мокрый воздух Каспия бил в лицо за поднятым забралом шлема — холодный, солёный, он смывал грязь, гарь и копоть с души. Я поглядывал на восток, где розовоперстая Эос уже брала власть в свои руки.

Усмехнулся сравнению, понял, что не хочу думать об операции.

Позади оставался особняк. Там, в подвале, уже давно всё сгорело. Таня сделала это хорошо. Просто отличница боевой подготовки — если отбросить тот факт, что в пылу боя она атаковала всех подряд, только чудом не испепелив своих, когда её накрыло, как меня, — только в другую сторону.

Умница, она не нашла, куда девать руки, когда они наконец перестали быть нужны для проекции силы.

Это я ощущал нутром.

Ноги пылали, как будто Танин элементал обглодал их до костей, а кости высосал. Метроном тянул секунды, щёлкая через раз или два.

Михалыч на соседнем катере открыл глаза. Я не увидел это — почувствовал по изменению Таниной позы. Посмотрел на небо. Закрыл обратно.

Живой.

Пока этого хватало.

До базы в дельте шли час и двадцать минут.

— Движкам — хана, — с болью в голосе сказал наш извозчик.

Я посмотрел на него, на раненых на соседних катерах. Он проследил за моим взглядом и виновато отвернулся.

— Извините...

Когда стало можно выходить в эфир, я запросил связь. Коротко доложил о ситуации, без подробностей указал на необходимость эвакуации.

— Вертушка будет на месте, — ответили мне через семь минут.

— Четверо тяжёлых, — повторил я на случай, если меня не поняли. На заимке места было мало для настоящего вертолёта, а «робинсон» они могут засунуть себе...

— Вертушка будет на месте, — повторили мне.

Я решил не спорить.

Пленный — тот, что сидел рядом, — не слушал. Или делал вид. Смотрел за борт на воду, которая в рассветном свете стала тёмно-серой с розовым. Простой мужик, который нашёл на свою голову нанимателя. Вернее, не так — хозяина... Или... у меня не находилось слов, чтобы назвать их взаимоотношения. Отношения субъекта и объекта... инвентаря...

Другой, на соседнем катере, кажется, спал — или его укачало, я не был уверен и не мог проверить. Но раненого парня он придерживать не забывал даже в отключке.

Сергей сидел напротив меня и перенабивал магазины. Затем выщёлкивал безгильзовые патроны и снова собирал в другом порядке... Просто потому, что нужно было что-то делать руками.

Я его понимал.

База в дельте — охотничий домик с причалами, который изнутри оказался совсем не охотничьим. Вертолёт военной медицины прибыл почти одновременно с нами, сев с другой стороны дома. Четверо военных медиков со своими носилками практически выпрыгнули из него и побежали к причалам, пока мы швартовались. Работали быстро, без лишних слов — видно было, что их предупредили и они знали, что делать.

Таня шла рядом с носилками Михалыча до самого борта. Медик — молодой, лет двадцати пяти, со старлейскими погонами — попытался что-то ей объяснить. Девушка посмотрела на него так, что он осёкся и просто дал ей постоять рядом ещё минуту.

Потом борт закрылся. В окне ещё показался чей-то кулак в броне — и я отсалютовал им. Неважно, видят или нет — это нужно было мне.

Борт, звеня лопастями, ушёл в небо.

Таня стояла спиной к нам и смотрела ему вслед ещё долго — даже когда звук уже растворился в рассвете. Потом развернулась. Лицо — закрытое, аккуратное, как будто она за эти минуты собрала душу обратно и застегнула на все пуговицы.

— Едем? — спросила она.

— Едем, — подтвердил я.

Со мной остались она, Сергей и оба пленных. Остальные улетели с ранеными — охранять, сопровождать, просто быть рядом, потому что кто-то должен был быть рядом.

Уселись в тот же микроавтобус с тёмными стёклами. Мужику, ехавшему со мной, выдали новую одежду. Он стыдливо отвернулся и переоделся, даже не пытаясь зайти за машину.

Дорога домой — это своё испытание. Не зря во всех религиях «в пути» — это отдельное состояние. Дальше — только у греков: в море...

Я не помню её как дорогу. Я уснул под АукцЫоновское «...долгая дорога, да и то не моя...»

Засыпал — и просыпался от того, что грудь давило так, как будто кто-то положил на неё плиту и забыл убрать. Выныривал, смотрел в тёмное стекло, слышал двигатель, убеждался, что едем, что живы — и снова проваливался. И снова плита. И снова — особняк, подвал, два выстрела, которые я помнил не звуком, а ощущением пальца на спусковой скобе. Тем, как долго тянется этот момент. Реакциями Зверя.

Таня не спала. Я не видел её лица — она сидела через проход, чуть впереди — но по тому, как она держала спину, было понятно: не спит. Сергей спал по-солдатски, мгновенно и без сновидений — или умело притворялся. Пленные в наручниках, скованные между собой, дремали или притворялись.

Никто ни на кого не смотрел.

Это было правильно. После этой ночи смотреть друг другу в глаза — значит видеть в чужих глазах своё. А своего каждому хватало с избытком.

Погрузились в ждавшую нас «Аннушку» на аэродроме, к которому ехали вечность, а небо сохраняло звёзды. Осталось чуть-чуть.

До чего?..

Таня в какой-то момент тихо спросила — в темноту, ни к кому конкретно:

— Как вы думаете, они долетели?

— Долетели, — сказал я.

Молчание. Ощущение рождающегося крика. Нет. Не родился.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — сказал я. — Долетели.

Она замолчала и до конца полёта не проронила ни слова.

Аэродром под Нижним встретил нас серым утром и запахом керосина. Ещё один микроавтобус, посадка, короткая поездка, КПП, и недолгий путь на базу. В салоне были снэки, сок. Но есть не хотелось. Я открыл бутылку минералки и залпом её высадил, не почувствовав газа.

Увидел просящий взгляд посеревшего пленного и открыл им по одной. Неловко путаясь в скованных руках, они выпили воду, смакуя каждую каплю.

Таня сидела отдельно. Переживала свою боль.

«Дома» дверь нам открыл полковник Сергей. Я вышел и попытался было доложить официально, но он обнял меня — скользя по нагару на броне, не боясь испачкать китель — отошёл на шаг, снял фуражку и совершенно неожиданно перекрестил. Медленно, серьёзно. Так, как крестят тех, кто не должен был вернуться.

Надел фуражку обратно.

И только тогда протянул руку.

Я пожал её. Потом он пожал руку Сергею. Потом — Тане, чуть задержав пожатие, как будто хотел что-то сказать и решил, что не надо.

— Раненые в госпитале, — сказал он наконец. — Все живы. ВСЕ живы...

А мне послышалось «пока».

— Пленных — ко мне. С вами — потом.

Он не спросил, как операция. Не спросил, чего ждать, что мы видели. Понимал — если бы требовалось, мы бы не дали ему уйти. А сейчас он просто дал нам возможность выдохнуть. Принять решение отдохнуть. Самим, не по команде.

Я был ему за это благодарен. Так, как бывают благодарны молча — когда слова значат много меньше, чем то, что чувствуешь.

На базе было тихо. Я зашёл в комнату, которая не успела ещё стать своей. Снял броню, оставив «копыта». Стоял под водой долго — дольше, чем нужно — и смотрел, как с меня стекает что-то бурое с серым. Или это уже галлюцинации?

Стоял. В ноги возвращалось что-то, кроме боли. Но оценить было невозможно. Тело требовало укол.

«Разулся». Сел на полутораспалку. Вспомнил как удивился такому выбору мебели. Хмыкнул. Вспомнил про последний шприц-тюбик. Взял его. Вздрогнул от знакомого скулежа.

Подержал шприц в руке и положил его на тумбочку.

Лёг на спину и смотрел в потолок в нелепо играющих бликах утра.

Потолок был белый, с какой-то изломанной сероватой ниткой паутины. Я считал, сколько раз она меняет направление. Три раза. Потом снова три.

В дверь тихо постучали.

— Заходи, — сказал я.

Таня открыла дверь и остановилась на пороге. Волосы мокрые, наспех собраны в хвост. Футболка до колен — мужская? Без брони, без оружия, без всего, чем она была последние несколько часов — просто человек на пороге, которому некуда идти.

Она не сказала ничего. Смотрела на меня и сквозь меня, и в этом взгляде не было ни просьбы, ни объяснения — только усталость такой глубины, что даже слова казались излишней тратой сил.

Я подвинулся к стене.

Она вошла и закрыла дверь. Сухо клацнул замок, когда она повернула язычок защёлки. Легла рядом, положив голову на моё плечо. В этом жесте не было ничего. Просто близость единственного человека, которому можно довериться.

Я не отстранялся. Но и не попытался обнять.

Просто смотрел в потолок.

Паутина. Три раза меняет направление. И снова три…

За окном под потолком светлело. Где-то далеко шёл поезд. Гул нарастал и уходил — в утренний час разносясь по округе. Раздался резкий гудок. Жизнь.

— Алексей, — сказала Татьяна.

— Что?

Пауза. Долгая — не потому что она думала, а потому что слова не слушались.

— Ничего, — сказала она наконец. — Просто… проверила…

Я понял. Что проверяла — что я здесь. Что не ушёл. Что всё это было не сном, который можно переждать в одиночестве.

— Здесь, — сказал я.

Она больше не говорила.

Я слушал, как выравнивается её дыхание. Медленно, не сразу — как происходит у человека, который очень долго держал себя в руках и наконец разрешил себе опустить их.

Зверь лежал тихо. Придавленный, но живой.

За окном рассвело окончательно.

Я закрыл глаза.

;

Глава 12. Июль 2017. Нижегородская область.

Сначала было окно.

Июльский вечер в средней полосе — это когда солнце уже не жжёт, но ещё никуда не торопится. Косой золотистый свет лежал полосами на полу, добирался до стены, до паутины в углу. За окном — голоса, чьи-то шаги по гравию, далёкий звук мотора. База жила своим вечерним темпом — тише, чем днём, но живая. Не знающая, что мы вернулись. Или знающая, но деликатно не подающая вида.

Сколько я проспал — считать не хотелось. Много. Тело молчало, что уже было ответом: когда тело молчит после такого — значит, взяло своё. Прибыли утром. Сейчас вечер. Арифметика простая и неприятная.

Таня не спала.

Я понял это раньше, чем она пошевелилась — по дыханию, которое слишком ровное, слишком старательное. Так дышат люди, которые давно не спят, но не хотят тебя будить. Зачем-то. Или просто — незачем будить. Незачем торопить.

Она приподнялась. Я почувствовал, как сдвинулся вес на матрасе.

— Я не сплю, — сказал я в потолок.

Пауза. Небольшая. Такая, в которой умещается «я знаю» и всё, что за ним.

— Знаю, — сказала она.

Помолчали. За окном кто-то прошёл по гравию — шаги ровные, деловые, чужая жизнь продолжалась в своём темпе. База просыпалась. База не ждала.

— Который час? — спросила она.

— Не знаю. Светло.

— Полезная информация.

— Всегда пожалуйста.

Это не было юмором. Это было — нащупывание. Проверка, есть ли ещё что-то, кроме свинца внутри. Свинец был. Но и что-то ещё — тоже было.

Она села. Я скосил взгляд — мокрые со сна волосы, чужая футболка, знакомое лицо с незнакомым в нём. Незнакомым — это слово не подходило. Другим. Она была другой, чем вчера утром. Мы оба были.

— Надо выходить, — сказала она. Не вопрос. Просто — констатация физического закона. Предметы падают вниз. Базы просыпаются. Выходить надо.

— Надо.

— Здесь много людей.

— Много.

Она посмотрела на меня. Я посмотрел на неё. В этом взгляде не было ничего, что нужно было бы прятать, — и именно поэтому его нужно было прятать. Не от себя. От остальных, у которых есть глаза и нет контекста. Контекст — это роскошь. У слухов контекста не бывает.

— Яков, — сказал я.

Она подумала секунду.

— Или Женя.

— Оба лучше.

Она кивнула.

Я потянулся к телефону — казённому, без симки, только для внутренней сети — и написал Якову три слова. Яков был человеком, которому не нужно было объяснять три слова. Он был инженером: видел задачу, искал решение, не спрашивал, зачем нужен мост, если нужен мост.

Ждали молча. Это молчание было другим, чем в катере или в машине. Там молчание было — потому что слова кончились. Здесь — потому что слова пока не нужны. Разница небольшая, но она есть.

— Ты спал? — спросила она.

— Провалился.

— Снилось что-нибудь?

Я подумал. Честно подумал, перебирая то, что осталось от ночи — обрывки, ощущения, тот особый осадок, который не картинка, а скорее привкус.

— Не помню, — сказал я. — Но просыпался.

— Я знаю. Я слышала.

Я не спросил, что именно. Она не сказала. Это тоже был разговор — просто без слов, которые оба решили не произносить. Из аккуратности. Из взаимного уважения к тому, что у каждого есть своя граница, и заходить за чужую без приглашения — это не про нас.

В коридоре что-то звякнуло.

Потом — голос Жени, очень обыденный для вечера:

— Яша, ну я же просила убрать эти ящики от лестницы, темно же будет потом, ну кто так делает...

Яков что-то ответил — негромко, с интонацией человека, который слышал это и ещё услышит, и не возражает. Шаги. Звук передвигаемых ящиков. Двое людей спокойно и естественно занимали коридор своим присутствием, не делая из этого события.

Таня встала. Я не смотрел — просто слышал, как она нашла ботинки, как прошла к двери. Остановилась.

— Алексей.

— Что.

Пауза. Та самая — чуть длиннее, чем нужно.

— Спасибо, — сказала она. — За ночь. За то, что просто... был.

Я мог сказать «не за что». Я мог сказать «и тебе». Я мог промолчать, что тоже было бы ответом.

— Иди, — сказал я. — Пока Женя не исчерпала репертуар.

Она тихо засмеялась. Один раз. Коротко. Как будто звук вырвался раньше, чем она успела его остановить. Дверь открылась и закрылась.

В коридоре голос Жени сразу переключился на что-то про освещение. Профессионально.

Я лежал и смотрел в потолок ещё минуты три. Паутина. Три излома. Потом снова три.

Потом Яков заглянул в приоткрытую дверь. Посмотрел на меня с видом человека, который оценил задачу, решил её и сдал в архив.

— Ужин через двадцать минут, — сказал он. — Гречка, наверное. Или что там осталось.

Столовая в этот час была почти пустой.

Почти — потому что Сергей уже сидел в дальнем углу. Один, перед кружкой чая, которая давно остыла — он не пил из неё, просто держал двумя руками, как будто она была нужна не для чая, а для того, чтобы было куда девать руки.

Он поднял голову, когда мы вошли. Посмотрел на меня, потом на Таню, потом снова на меня. Ничего не сказал. Просто чуть подвинулся — жест без слов, который означал: садитесь, я здесь, это нормально.

Я сел напротив. Таня — рядом со мной, оставив между нами ровно столько пространства, сколько нужно двум людям, которые этой ночью спали плечом к плечу и утром решили, что это просто факт, не требующий обсуждения.

Яков поставил на стол тарелки — без лишних слов, без вопросов. Гречка. Хлеб. Масло в маленьком блюдце. Женя принесла чай, ловко примостив поднос на повреждённую руку — горячий, на этот раз, — и, расставив кружки, мимоходом коснулась Таниного плеча. Просто коснулась. Секунду. Таня не отстранилась.

Это было всё, что нужно было сделать.

Настя сидела чуть в стороне — не за общим разговором, просто рядом. Перед ней лежал журнал, медицинский, судя по шрифту на обложке. Она читала — по-настоящему читала, не листала. Когда я скользнул взглядом в её сторону, подняла глаза, улыбнулась — коротко, по-свойски — и вернулась к странице.

Зверь проводил её взглядом. Я не стал его спрашивать.

Мы ели молча.

Не то молчание, которое давит. То, в котором можно дышать. Сергей первым взял вилку, армейскую, алюминиевую — как будто дал сигнал, что можно, что это нормально: есть и молчать, и быть живым после того, что было. Я ел и думал о том, что гречка — это очень правильная еда для таких моментов. Никакого пафоса. Просто гречка. Якорь.

За соседним столом двое техников негромко обсуждали что-то про генератор. Их голоса были как звук с другой планеты — деловые, спокойные, обыкновенные. Хорошие голоса.

— Проснулся давно? — спросил я у Сергея.

Он подумал.

— Часа три назад, наверное. Может, четыре.

— И?

— И маялся, — сказал он просто. Без украшений. Маялся — и всё, это слово умещало в себе всё, что нужно было понять.

Я кивнул. Таня поставила кружку.

— Я тоже не сразу, — сказала она. Не продолжила. Не надо было продолжать.

Сергей посмотрел на неё — внимательно, без лишнего. Кивнул. Принял. Они не были близко знакомы — пара недель на базе, один бой в разных командах, один бой в команде, одна ночь эвакуации. Но этого иногда хватает на всю жизнь, а иногда и больше.

Яков подсел с краю — не за стол, а сбоку, на отдельный стул. Руки привычно нашли что-то своё — он вытащил из кармана салфетку, начал набрасывать что-то карандашом, полумеханически, не отрываясь от разговора. Несколько линий. Что-то большое, грузное, незавершённое — форма никак не давалась. Посмотрел на набросок сбоку, со стороны. Поморщился. Смял в кулаке, бросил мимо урны, не заметил.

Евгения устроилась напротив него, листала что-то в блокноте. Они не вмешивались — просто были рядом, создавая то, что в физике называется полем, а в жизни называется теплом.

Зверь покосился на скомканную салфетку у ножки стола. Я — нет.

Постепенно — не сразу, не по команде — начали появляться слова.

Женя спросила про Михалыча. Я сказал то, что знал: живой, сердце, госпиталь. Она покивала. Потом спросила про Ивана. Я сказал то же самое — живой, ожоги, госпиталь. Потом про Костю — и тут Сергей чуть сжал кружку, и я увидел это, и не стал добавлять подробностей. Живой. Пока этого хватало. Пока это было главным словом.

— Они вернутся, — сказала Таня. Не вопрос и не утешение. Просто — вернутся.

— Вернутся, — согласились все одними глазами.

Женя подняла голову от блокнота и посмотрела на Таню. Таня встретила взгляд. Что-то между ними прошло — быстро, без слов, женское, которое мужчинам не расшифровать, да и незачем.

Яков отложил карандаш.

— Ещё чаю? — спросил он.

— Да, — сказал я.

— Да, — сказал Сергей.

Таня молча придвинула кружку.

Яков встал и пошёл к самовару, стоявшему на столе как некий символ. Да. Сейчас нужен чай из самовара, не из кулера. Женя снова уткнулась в блокнот. Техники за соседним столом закончили про генератор и перешли на футбол. База жила. Июльский вечер за окном всё не темнел — не торопился, растягивал своё золото на весь горизонт.

Мы сидели — впятером, или втроём?.. — в дальнем углу столовой и возвращались в мир.

Медленно. По одному слову, по одному глотку чая. По одному кивку в ответ на чужой кивок.

Но возвращались.

Это тоже было главным

Адъютант Юрий пришёл сам.

Не по рации, не через громкую связь — просто появился в дверях столовой. Молодой офицер с тем особым выражением человека, который выполняет поручение деликатное и понимает это. Огляделся. Нашёл нас взглядом. Подошёл — не быстро, не медленно, в правильном темпе.

— Алексей Николаевич. Татьяна Сергеевна. Сергей Евгеньевич. — Он назвал всех троих, что тоже было сигналом: не вызывают — приглашают. — Антон Афанасьевич и Сергей Степанович просят вас, когда будете готовы.

Когда будете готовы. Не сейчас, не срочно. Когда будете готовы.

Я посмотрел на Таню. Таня посмотрела на Сергея. Сергей допил чай, чуть громче нужного поставив кружку на стол. Смутился.

— Идём, — сказал я.

Кабинет полковника, в отличие от генеральского, был небольшим и обжитым — не казённым, а именно обжитым, с той степенью беспорядка, которая говорит не о хаосе, а о работе. Стопки бумаг, придавленные разным. Карта на стене с пометками, которые я не успел рассмотреть. Три стула уже стояли перед столом — поставили заранее, что тоже было жестом.

Сергей Степанович сидел за столом. Генерал — чуть в стороне, в кресле, с папкой на колене. Выглядел полковник так, как выглядит человек, который за последние сутки не спал, но держится на профессионализме и понимании, что спать нельзя. Серый. Собранный.

— Садитесь, — сказал он.

Мы сели.

Он помолчал секунду — не для эффекта, а просто смотрел. На меня, на Таню, на Сергея. По очереди. Спокойно, как смотрят люди, которые умеют читать лица и не торопятся с выводами.

— Картиной я владею, — сказал он наконец. — Доклад получил, с бойцами поговорил, в Астрахань смотался. — Он произнёс это буднично, как будто слетать в Астрахань и обратно, пока мы спали, — рядовое дело. — Мне нужны детали. Впечатления. То, что в рапорт не ложится.

Он не сказал: расскажите, что пошло не так. Не сказал: объясните потери. Просто — детали. Впечатления. То, что не ложится.

Я понял, что он делает. И оценил.

— С чего начать? — спросил я.

— С начала, — сказал он. — Но не оперативного. С того момента, когда вы поняли, что план не работает.

Я подумал.

— С водонапорной башни, — сказал я. — Когда увидели АГС.

— Хорошо. Говорите.

Я говорил. Не докладывал — говорил. Разница небольшая, но она есть: доклад — это факты в правильном порядке, разговор — это факты вперемешку с тем, что между ними. Полковник слушал, не перебивал, только иногда задавал короткие вопросы — уточняющие, без нажима. Таня добавляла своё. Сергей говорил мало, но точно. Офицер. Кадровый.

Потом я остановился.

— Дальше — подвал. И два момента, которые я обязан назвать прямо.

Полковник кивнул. Ждал.

— Первый — инициат на втором этаже. Донор ритуала. Я принял решение его устранить, чтобы прервать процесс и снять угрозу группе. Это было военное преступление.

Слово заняло пространство. Не взорвалось — просто легло и осталось лежать. Основание. Фундамент.

— Второй — маг у простенка. Был жив, не боеспособен. Я его добил. Это тоже военное преступление. — Я помолчал. — Первое можно обосновать тактической необходимостью. Второе — сложнее. Зверь хотел его. Я не дал Зверю… и себе… — и нажал спуск сам. Это разные вещи, но результат один.

Полковник смотрел на меня. Не записывал. Потом сказал:

— Разные. — И ничего не добавил.

Генерал в своём кресле шевельнулся впервые за всё время. Положил папку на колено.

— Алексей. — Голос у него был усталый, но не пустой. — Вы понимаете, чем вы были в этой операции?

— Командиром группы, — сказал я.

— Нет. — Он покачал головой — мягко, без осуждения. — Вы были аналитиком, которому дали группу. Это не одно и то же. Аналитик видит картину целиком, считает варианты, принимает решения из головы. Командир принимает решения из людей — из того, что они могут, чего не могут, сколько им осталось. — Пауза. — Вы делали и то, и другое. Иногда одновременно. Это ваша ценность. И это же — ваша проблема.

Я молчал. Он продолжил.

— Вы потеряли треть отряда не потому, что плохо командовали. Вы потеряли треть, потому что план был недостаточным для реальности, которую вы встретили. Это другое. — Он посмотрел на меня прямо. — Командир несёт ответственность за людей. Но не за то, что противник оказался сложнее, чем в разведсводке. Это надо разделить у себя внутри. Иначе вы себя съедите, и мне некем будет вас заменить.

Последняя фраза была сказана без улыбки. Именно поэтому она не звучала жёстко.

Полковник повернулся к Тане.

— Татьяна Сергеевна.

Она подняла взгляд.

— Ваш вклад в операцию — я не преувеличу, если скажу: без вас исход был бы другим. — Он дал этому осесть. Секунду, не больше. — И теперь о том, что меня беспокоит.

Она чуть напряглась. Почти незаметно.

— Был момент, когда вас накрыло. Вы атаковали, не выбирая. — Он не обвинял — констатировал. — Дрын... Дмитрий сказал мне, что нули горели как спички. Это хорошо, когда нули. Это катастрофа, если бы...

Таня молчала.

— Я понимаю, что произошло, — продолжил он. — И я не требую от вас невозможного. Но я требую, чтобы вы это поняли сами. Сила без контроля — это не оружие. Это угроза для своих. На каждом занятии вам говорили об этом?

— Говорили, — призналась она тихо.

— Значит, вы слышали. Теперь — почувствовали. — Полковник помолчал. — Это разные вещи. Я рад, что второе случилось не ценой чужой жизни.

Таня смотрела в стол. Потом подняла голову.

— Я понимаю, — сказала она. Без оправданий, без «но». Просто — понимаю.

Полковник кивнул. Принял.

Потом открыл папку — одну из стопки, с записями от руки, неровными, торопливыми.

— Теперь про мальчика, — сказал он. — Инициат из госпиталя. Я с ним поговорил, пока он ждал операции. И он описал ритуал изнутри. Детали не совпадают с тем, что вы и мы наблюдали.

Зверь внутри чуть приподнял голову.

— Как именно? — спросил я.

— Он говорит — тянули постепенно. Неделями, маленькими порциями. Описывает это как усталость, которая не проходит, как будто каждое утро просыпаешься чуть более пустым. — Полковник посмотрел на меня. — А то, что вы наблюдали на втором этаже — одномоментное, жёсткое изъятие.

— Два... Три разных метода, — сказал Сергей.

— Или один метод, который вам показали намеренно. — Полковник закрыл папку. — Я не утверждаю. Я говорю: вопрос есть.

Тишина. Рабочая, думающая.

— Видео с омоложением, — сказал я.

— Да, — сказал Тюрин.

Мы оба не договорили. Не потому что нечего было говорить — потому что слова пока были меньше, чем вопрос.

Генерал поднялся. Подошёл к окну, постоял спиной к нам секунду, глядя на вечереющий двор.

— Антон Афанасьевич, — сказал я.

Он обернулся.

— Вы думаете об этом давно.

Это не был вопрос. Он понял.

— Давно, — сказал он. — Поэтому вы здесь, а не там. — Он кивнул куда-то — в сторону, вверх, в направлении, у которого не было адреса, но был смысл. — Если это деза, она хорошо сделана. И рассчитана на то, чтобы мы двигались в нужном направлении, не замечая, что нас ведут. Это надо проверить. Тихо. Без спешки.

— Как? — спросил я.

— Это уже моя задача, — сказал он. — Ваша — восстановиться. Похоронить то, что надо похоронить внутри. И быть готовыми.

Он вернулся в кресло. Разговор был закончен — не потому что полковник закрыл папку, а потому что стало понятно: всё сказанное сказано, и добавить пока нечего.

Мы встали.

— Алексей Николаевич, — сказал полковник, когда я уже был у двери.

Я обернулся.

— Вы акцентировали оба момента сами. Без вопроса с моей стороны. — Пауза. — Это важнее, чем вы думаете.

Я не ответил. Кивнул и вышел.

В коридоре Сергей сразу пошёл в свою сторону — коротко кивнул, и всё. Таня остановилась рядом. Мы постояли молча у окна — июльский вечер наконец начинал темнеть, медленно, как будто нехотя отпускал этот день.

— Он прав насчёт меня, — сказала она тихо. Не вопрос, не самобичевание. Просто — прав.

— Да, — сказал я.

— И насчёт тебя — тоже.

Я подумал.

— Да, — сказал я снова.

Она помолчала ещё секунду. Потом — тише, почти себе:

— В бою я своих не чувствовала. Совсем. Они просто... пропадали.

Не самобичевание. Просто — назвала вслух то, что уже знала. Проверила, держит ли слово вес.

Держало.

Она пошла по коридору.

Я остался у окна. Смотрел на двор, на темнеющее небо.

Аналитик, которому дали группу. Командир, который ещё не стал командиром до конца. Это не приговор — это диагноз. С диагнозом можно работать.

Зверь внутри молчал. Но молчал уже иначе — не придавленно, а задумчиво. Как будто и он услышал. И тоже думал.

Зверь дёрнулся было следом на лязг двери— и остановился.

Вдох —мысль.

Не время?..

;

Глава 13. Август 2017. Нижегородская область.

Конец августа пах антоновкой и соляркой, вечной спутницей танкового полигона.

Яблоки никто не собирал — некогда было, да и незачем, — но они падали сами, и запах стоял по всей базе, кисловатый, немного бражный, живой. Я не заметил, когда успел к нему привыкнуть. Просто в какой-то момент понял, что он есть, и что это хорошо.

Разбор утренней тренировки шёл уже минут двадцать. Не официальный — просто так получилось: сели после завтрака, кто-то начал, остальные подхватили. Таня, Сергей Аларьев, двое новых — Лена и Борис, маги из соседнего корпуса, которых прицепили к нам две недели назад, оценив потенциал. Женя с уже практически зажившей рукой. Настя. Вера, которая сидела на подоконнике и делала вид, что её здесь нет, потому что, если сделать вид, что тебя нет, тебя не отправят гулять.

Ей было семь лет. Этот трюк не работал уже года три, но она продолжала пробовать.

— Проблема не в мощности, — говорил Борис, человек с манерой излагать всё так, будто он первый додумался до очевидного. — Проблема в том, что при широком выбросе ты теряешь направление. Надо сужать конус.

— Я знаю, что надо, — ровно ответила Таня.

— Тогда почему не делаешь?

— Потому что знать и делать — это разные глаголы.

Я отхлебнул чай и промолчал. Она права, и Борис прав, просто ему нужно было сказать вслух, чтобы убедиться. Такой тип.

— Алексей Николаевич, — сказал он, апеллируя ко мне как к арбитру, — вы же видели. Второй заход — она накрыла весь левый фланг.

— Видел, — сказал я.

— И?

— И левый фланг был чист. Цели стояли правее.

Борис открыл рот, закрыл. Лена, которая работала с ним в паре и за неделю явно навострилась его переносить, тихо изучала свою кружку.

— Дядя Лёша, — сказал голос с подоконника.

— Вера, тебя здесь нет, — сказал я, не поворачиваясь.

— Я знаю. — Пауза. — А почему нельзя стрелять в разные стороны сразу? Я в игре так делала, там было удобно.

— В какой игре?

— Ну, где рыцари и огненные шары. Пока планшет не выключили.

— Понятно. — Я подумал. — Потому что в игре рыцари нарисованные, а здесь люди живые. Если стрелять в разные стороны, можно попасть в своего.

— А если своих нет рядом?

— Тогда можно.

— А если есть?

— Тогда надо знать точно, где они. И не попадать.

Вера переварила это с серьёзностью, которая бывает только у детей и у очень хороших хирургов.

— Тётя Таня не знала, где ты?

За столом стало чуть тише.

— Училась узнавать, — сказал я.

— А теперь знает?

— Учится.

Вера кивнула, принимая это как исчерпывающий ответ, и снова уставилась в окно. Татьяна смотрела в стол — не смущённо, а задумчиво. Что-то в ней работало.

Настя тем временем отбивалась от Бориса по другому фронту.

— Я просто говорю, — говорил он с той же интонацией человека, открывающего Америку, — что твой подход слишком медленный для боевых условий.

— Я знаю, что он медленный, — сказала Настя.

— Ну и зачем так работать?

— Затем, что быстрый оставляет побочку. — Она взяла кружку, поставила обратно. — Женя, покажи руку.

Женя подняла руку — правую, ту самую, с лангетой, которой уже не было.

— Перелом лучевой, — сказала Настя. — Неправильно сросшийся, с уже начавшимися изменениями в надкостнице. Если просто «срастить» — получишь срощенную кость с теми же изменениями, только быстрее. Я работала иначе. Активировала остеобласты, запустила ремоделирование через белковые матрицы — грубо говоря, убедила клетки, что они сами справляются. Только чуть быстрее, чем обычно. И с компенсацией «отходов производства».

— Долго, — сказал Борис.

— Четыре сеанса по сорок минут, — согласилась она. — В бою у меня такого времени не будет. Я понимаю.

— Тогда в чём смысл?

— В том, что теперь я понимаю, что делаю. — Она посмотрела на него спокойно, как смотрят люди, которые объясняют в последний раз. — Михалыч умеет латать быстро. Я видела. После быстрого латания у людей вырастали лишние зубы, путаются сухожилия, зарастают не те сосуды. Он сам про это рассказывал. Это ремесло — хорошее, нужное, я не обесцениваю. Но я хочу понимать механизм. Чтобы, когда мне придётся работать быстро, я знала, от чего отказываюсь и что могу исправить потом.

— Значит, если к тебе в бою принесут умирающего, ты будешь его изучать?

— Нет. Я буду его спасать. — Остро ощутилось желание добавить «русский неопределенный артикль». — Просто буду знать, что именно я делаю для этого.

Борис вдохнул, явно готовясь к следующему аргументу.

— Слушай, — сказал я, не повышая голоса, — ты когда последний раз принимал решение в условиях, где любой выбор — это чья-то жизнь?

Он посмотрел на меня.

— Не ставь человека в ситуацию, в которой сам не был.

Тишина. Не долгая — несколько секунд. Борис был не глупый, просто привык побеждать в спорах. Он понял, о чём речь. Слухи по базе ходят, даже если официально никто ничего не говорит.

— Я просто... — начал он.

— Я понял, — сказал я. — Всё нормально.

Он кивнул и замолчал. Лена снова уткнулась в кружку — теперь с видом человека, которому неловко, что было неловко.

Настя посмотрела на меня — быстро, коротко. Спасибо, без слов. Я кивнул.

И увидел, как она после этого кивка взглянула на Таню.

Взгляд был быстрый. Почти незаметный. Но я его поймал — и не понял, что в нём было. Что-то измеряющее. Что-то, на что у меня не было категории.

Зверь внутри тихо шевельнулся. Я не стал его слушать.

В косяк открытой двери постучали.

Михалыч стоял на пороге с тростью и с таким лицом, какое бывает у людей, которые долго стояли за дверью и слышали достаточно, чтобы войти именно сейчас.

— Стоял, слушал, — просто подтвердил он. — Прежде чем войти.

Старику потребовалось несколько долгих секунд, чтобы сосредоточиться в движении.

— Ты права, Анастасия. — Он прошёл к столу — медленно, но без той осторожности, которая выдаёт страх перед собственным телом. Принимал трость как инструмент, не как признание поражения.

— Я, когда обрёл дар, — он мельком взглянул на подоконник с внучкой, — очень быстро понял, что мой потолок — уровень санитара. Да, что-то получается больше, что-то как у коновала.

За столом фыркнула Лена.

— У меня, в отличие от Наськи, базы нет. Я не знаю, какая неонка там унутре... — Я рассмеялся, моментально поймав ассоциацию.

— Ты ж пойми, даже фельдшер может больше меня, санитар в бою перевязать может, как и я. А врач ищет причину. И Настя ищет причину.

— Деда! — Вера, наконец, осознав — или додумавшись посмотреть не внутренним взором, а глазами — кто пришёл, слетела с подоконника.

Он успел только поднять руку — и вовремя остановился. Шагнул назад, опершись на трость обеими руками.

Сергей оказался рядом раньше, чем кто-либо успел что-то подумать. Подхватил девочку — легко, привычно, как будто всегда так делал — и держал её на руках, пока она тянулась к деду. Михалыч поймал её ладошки. Прижал к щеке.

— Дедушка, ты хромаешь, — сказала она.

— Немного.

— Тебе больно?

— Уже нет.

— Совсем?

— Почти совсем.

Она подумала.

— Я тебя всё равно обниму потом, — решила она. — Когда скажешь, что можно.

— Договорились, — сказал он.

За столом было тихо. Хорошей тишиной — той, в которую не хочется вмешиваться, потому что в ней что-то живёт.

Антоновка за окном падала в траву. Август заканчивался.

Ангар задымили несильно — так, чтобы создать видимость, но не превратить тренировку в угадайку. Дым лежал слоями, молочный внизу, почти прозрачный выше, и в нём лазерные лучи от учебных автоматов прочерчивали чёткие линии — красные, синие, хорошо видимые. Цели появлялись из дыма рывками, по таймеру, непредсказуемо. Двигались по направляющим, которые меняли чуть не после каждой тренировки.

Борис и Артём вышли на позицию первыми.

Я вышел вперёд, обозначился сбоку, наблюдал. Офицер — майор Дёмин, спокойный человек с привычкой смотреть не на магию, а на тактику — занял место у стены с планшетом.

— Начали!

Борис работал чисто. Электрический разряд — короткий, прицельный, точно в центр цели. Не широкий веер, не попытка накрыть всё сразу — одна цель, один удар, следующая. Методично, последовательно. Как будто объясняя нерадивому ученику.

Артём шёл следом — огненный выброс туда, куда напарник уже не смотрел. Они не договаривались вслух. Просто один брал левый сектор, другой правый, и между ними не было зазора.

Я дважды намеренно оказался на линии огня.

Оба раза они меня огибали. Не задумываясь — просто огибали, как огибают препятствие, которое давно включено в карту местности. Принимали во внимание доступные мне цели и пересчитывали вектора атаки.

Четыре минуты. Все цели поражены. Ни одного касания своих.

— Стоп, — сказал Дёмин.

Разбор был коротким и точным: атаки расфокусированы грамотно, сектора не перекрываются, боец ближнего боя использован как точка перегруппировки, а не как помеха. Взаимодействие — пять баллов. Тактика — пять баллов.

— Вопросы? — спросил Дёмин.

Вопросов не было.

Я посмотрел на Таню.

Она стояла на вынесенной вверх площадке позади основного поля. Пальцы на металлическом парапете. Не сжимала — держалась. Слушала разбор с таким лицом, каким слушают люди, которые понимают каждое слово и не понимают, как это применить к себе.

Сектора внимания. Оценка приоритета. Боец как ориентир, не как цель.

На словах всё понятно.

— Татьяна Сергеевна, — сказал Дёмин. — Готовы?

Она оттолкнулась от парапета, легко сбежала вниз.

— Готова.

— Тань, — негромко сказал Борис. — Ты, когда в бою, ты как себя чувствуешь?

Она помолчала.

— Как будто всё остальное выключается, — сказала она наконец.

— Это и есть проблема. — Он говорил без снисхождения, просто констатировал. — Ты в бою — валькирия. Они не спасают. Они сражаются и уносят в Вальгаллу.

Пауза.

— Нам нужно поменять роль, — сказал я. — Или хотя бы имперсонацию.

Кто-то хмыкнул. Артём — неожиданно — улыбнулся. Напряжение чуть сдвинулось.

— Может, тебе вообще не надо в бой? — сказала Настя. Голос ровный, без подтекста — или с таким, который не сразу слышен. — Ты одна закроешь потребности Якова в троих подпитывающих магах. И не устанешь. Может, твоя стезя — энергетика?

Таня посмотрела на неё.

Не ответила.

Просто вышла на позицию.

Дым в ангаре к этому времени чуть сгустился — кто-то не рассчитал с генератором, но останавливать не стали. Цели стояли там же. Лазерные лучи — те же красные черты в белёсом воздухе.

Я занял позицию — чуть левее центра, намеренно.

Таня подняла руки.

Первая цель вышла из дыма. Она ударила — и я почувствовал, как жар прошёл правее меня, в полуметре, может, меньше. Цель погасла.

Вторая. Снова — жар, снова правее. Нормально. Я тоже сдвинулся вправо, намеренно, ещё ближе к её линии огня.

Третья цель вышла неожиданно — снизу, от пола, оттуда, откуда не ждали. Таня среагировала раньше, чем я успел оценить угол.

Выброс был кратным.

Я почувствовал его поясницей. Не удар, нет. Волна жара. Как когда открываешь дверцу раскалённой духовки. Ткань на броне, защищавшей ноги, занялась мгновенно — тонкая, поверх кевлара, декоративная почти. Кевлар, пропитанный спецсоставом, держал. Арамид под ним держал. Керамопласт экзоскелета держал.

Ткань — нет.

Я захлопал по коленкам, сбил огонь. Три секунды.

В ангаре стояла тишина.

Таня смотрела на меня. Потом на свои ноги, перевела взгляд на руки, которые ещё светились остаточным. Потом снова на меня.

Что-то в её лице сломалось — не сразу, а как ломается что-то хрупкое, когда его держат слишком долго и наконец отпускают.

Она развернулась и пошла к выходу. Быстро. Дверь ангара хлопнула.

Я сделал шаг следом.

— Алексей. — Настя оказалась рядом раньше, чем я успел пройти метр. Голос тихий. Не приказ — просьба. — Не надо. Не сейчас.

Я остановился.

— Она не...

— Я знаю, — сказала Настя. — Именно поэтому. Не надо добивать своим присутствием. — В её взгляде мелькнуло что-то тёмное, штормовое. Но я не стал уточнять. — Дай ей побыть...

— ...одной?

— Побыть.

Я смотрел на закрытую дверь.

Дым в ангаре медленно оседал. Лазерные лучи висели в воздухе — красные черты, никуда не ведущие.

— Хорошо, — сказал я.

Настя кивнула. Что-то в её лице менялось — я никогда не понимал толком женщин, что-то, что я снова не мог назвать. Не поймал категорию. Зверь молчал.

Дёмин за спиной тихо что-то записывал в планшет.

Август заканчивался. Антоновка падала в траву.

Яков работал за длинным столом в своём углу, и стол этот давно перестал быть просто столом — он был продолжением мага, его мышлением в горизонтальной плоскости. Образцы, кристаллы, схемы от руки, несколько кружек в разных стадиях загрязнения. Женя с ним ругалась, но больше для проформы. Так надо.

Толик сидел напротив и смотрел.

Я зашёл тихо — геммолог не поднял головы, только сказал:

— Садись, Алексей Николаевич. Сейчас интересное место.

Интересное место выглядело как оплывший ком серого невзрачного материала, чем-то напоминающий танковую башню. Он лежал — или стоял? — в подобии бассейна, в который из какого-то гибрида стиралки и автоклава сливалась густая масса.

— Керамопласт, — сказал он, не отрываясь. — Вот это место — я сейчас уговариваю кристаллическую решётку собраться, выровняться и начать расти туда, куда нужно мне, набрать массу, прорасти внутри и образовать связи. Она не хочет. У неё своя логика роста, и я с ней не спорю — я объясняю, что так лучше. Это заготовка, которая...

— ...Объясняешь кристаллу? — перебил я.

— Предлагаю условия, при которых ему выгодно расти в нужном направлении. — Он улыбнулся ассоциации. — Это как с людьми. Заставить — можно. Но тогда внутри останутся напряжения, и в самый неподходящий момент пойдут трещины.

Толик смотрел на ком с выражением человека, который понимает механизм, но не понимает, зачем так долго.

— А если не уговаривать? — спросил он.

— Тогда быстрее, — согласился Яков. — Но хрупче.

— Я бы просто взял и отсёк лишнее.

Яков наконец поднял взгляд — не осуждающе, с интересом.

— Покажи.

Парень замялся.

— Я имею в виду — в теории.

— Я понял, что в теории. — Геммолог придвинул ему кристаллический обломок со своего стола — неправильной формы, с острыми гранями. Я с удивлением понял, что это алмаз. — Покажи на нём. Не торопись.

Толик взял обломок. Я видел, как в нём что-то борется — желание доказать этим противным старшим, и привычка останавливать себя перед чем-то, что может пойти не так. Та же история, что у Татьяны с огнём. Только у Тани — выброс, а у него — наоборот, зажим.

Он положил обломок на стол. Убрал руки.

— Не получается, когда смотрят, — сказал он.

— Хорошо, — сказал Яков просто. — Потом.

Он не настаивал. Это тоже было частью его метода.

Татьяна вошла через десять минут — тихо, как входят люди, которые не уверены, что им здесь рады после того, что случилось утром. Яков не сказал ничего. Просто подвинулся чуть в сторону, освобождая место рядом.

Она села. Посмотрела на выращиваемый ком материала.

— Растёт, — сказала она.

— Две недели почти, — сказал Яков. — Медленно, зато правильно.

Она смотрела молча. Потом — неожиданно:

— Теперь моя очередь?

Яков посмотрел на неё. Что-то оценил.

— Осторожно, — сказал он. — Контролируй себя, не спеши. Мы не на полигоне. Но я тебе доверяю, у тебя ровный поток. Я помню.

Она, скривившись, кивнула. Вытянула руку — не к керамопласту, к Якову, — и я увидел, как между её ладонью и его рукой появилось что-то едва видимое. Не огонь. Что-то другое — тёплое, ровное, как свет через матовое стекло.

Маг чуть прикрыл глаза.

— Вот так, — сказал он тихо. — Именно так.

Ком невозможного материала ощутимо прибавил в размере, поглощая основу из бассейна.

Племяш посмотрел на это, на меня, снова на это.

— Я пойду, — сказал он.

— Толь, — сказал я.

— Нет, правда. — Он уже вставал, старательно не глядя на Таню. — Мне это... неловко наблюдать. Это как будто личное.

Он ушёл достаточно быстро, чтобы это выглядело убедительно.

Яков открыл глаза — и в них было что-то похожее на усмешку.

— Хорошее у него чутьё, — сказал он.

Я не сразу понял, что именно меня зацепило.

Смотрел на Татьяну, на то, как она держит руку, как идёт поток — ровно, без рывков, без попыток дать больше или взять обратно. Яков для неё сейчас был не человеком рядом. Он был — продолжением работы. Продолжением рук. Она его чувствовала, и поэтому не мешала, и поэтому точно знала, сколько нужно.

Вот оно.

Вот в чём разница между утренней тренировкой и этим.

— Таня, — сказал я тихо.

Она не прервала поток — только чуть повернула голову.

— Дай руку.

Пауза. Яков смотрел на свой керамопласт — или делал вид.

Она протянула свободную руку — левую. Я взял её — осторожно, как берут что-то, что может рассыпаться, если нажать не так.

Ничего не рассыпалось.

Было тепло. Не магическое — просто тепло. И что-то ещё, под ним, что я не умел назвать и не торопился. Зверь внутри не шевелился — просто был рядом, тихий, как кот на солнечном подоконнике.

Она не убрала руку.

— Ты чувствуешь разницу? — спросил я.

Молчание, которое заполнило долгую паузу, казалось звенящей струной.

— Да, — сказала она.

— Вот так и в бою. Не выключать. Включить.

Она молчала. Я видел, как в ней что-то работает — не голова, глубже. То место, откуда приходят решения, которые потом не нужно объяснять.

— Я боюсь, — сказала она наконец. Очень тихо. Не мне — себе.

— Я знаю, — сказал я.

— Если включить — это уже...

— Не обязательно, — сказал я, сглотнув. Кажется, я понял больше, чем она хотела сказать. — Это просто координата. Где ты, где я. Больше ничего, если не хочешь.

Она смотрела на наши руки. Потом — на брусок, который всё рос.

— Хорошо, — сказала она наконец. Мы проскочили риф? Непонятно. Но пока — да.

Яков молчал. Аномальный колобок керамопласта медленно, но неутомимо рос.

За окном падала антоновка.

Где-то в коридоре мой племянник громко и совершенно нарочито кашлянул — давая понять, что он всё ещё здесь и всё ещё не заходит.

Таня тихо засмеялась.

Я тоже.

На следующее утро в столовой было людно.

Не официально людно — не по расписанию, не по команде. Просто так получилось, что к нашему столу придвинули ещё один, потом ещё, и к восьми утра образовалось что-то вроде большого неровного прямоугольника, за которым сидели все, кто имел возможность или желание. Или просто проходил мимо и почувствовал, что здесь можно поесть молча, и это тоже будет хорошо.

Михалыч сидел с нами. Вера, видя, что дед никуда не денется, доставала Настю — тётей в отличие от других женщин базы, она её не звала. Каждый занимался чем-то своим, но вместе выглядело как большая цыганская разношерстная семья, на которой есть старый седой баро — старший. Есть авторитеты и есть детвора, которая создаёт фоновый шум и уют.

Это не я придумал, это мне наш нопэрапон мельком заметил. Я доверился его милицейскому опыту.

Яков что-то втолковывал Толику — тихо, по схеме, нарисованной на бумажной салфетке. Племянник кивал с отсутствующим видом человека, который слушает внимательно, но живёт в своём мире. Женя что-то читала. Борис рассказывал Артёму что-то про вчерашний матч — откуда он вообще узнал про результаты при нашей изоляции, было загадкой.

Таня пришла чуть позже всех. Поставила кружку на стол, села. Не напротив меня, не рядом — наискосок, туда, где было свободно. Я почувствовал это место как точку на карте — вот оно — и снова не стал думать об этом.

Мы не говорили про вчера. Не потому, что было нечего говорить — просто не нужно было.

Настя что-то объясняла новой магичке, Лене, про вчерашнее упражнение — негромко, конструктивно. Я слушал краем.

— ...в её системе координат просто нет правильной категории ещё, — говорила она. — Это не плохо. Это временно.

Лена кивала.

Я смотрел в отчёт — бумажный, распечатанный, Дёмин был из тех, кто не доверяет планшетам в рабочих вопросах, — и думал о векторах. О том, как Таня держала руку вчера. О том, что «координата» — это, может быть, точнее, чем я думал, когда говорил это вслух.

— Дядя Лёша, — сказал голос напротив.

Вера смотрела на меня поверх своего стакана с молоком.

— Ты вчера у тёти Тани спросил, где она.

— Спросил, — согласился я.

— А она сказала?

— Сказала.

— А ты? — Она помолчала. — Ты знал, где ты сам?

За столом что-то изменилось в тишине. Не все слышали — но кто сидел близко, те осознали. Борис поднял голову от своего рассказа. Артём чуть замедлил жевание.

Я посмотрел на Веру.

— Хороший вопрос, — сказал я.

— Ты не ответил.

— Нет.

Борис хмыкнул — тихо, но слышно. Не злобно — просто человек, которому стало смешно от чего-то, что он угадал краем.

Я посмотрел на него. Он деликатно уткнулся в тарелку.

Таня смотрела в кружку.

Михалыч жевал хлеб с совершенно безмятежным видом человека, который всё слышит и ничего не говорит, потому что незачем.

На тренировке я думал об этом.

Не специально — просто оно лежало где-то фоном, пока Дёмин расставлял цели и инструктировал Бориса с Артёмом по второму кругу. Вера спрашивала, где ты сам. Я знал, где Таня — вчера это стало понятно. Но где был я?

Не в смысле позиции на полигоне.

Цели пошли.

Я двигался — привычно, читая пространство, отслеживая сектора. Таня работала за мной — я чувствовал это спиной, боковым зрением, чем-то ещё, для чего нет хорошего слова. Первый выброс прошёл правее меня — точно. Второй — левее, в цель.

Потом я на секунду остановился.

Не по тактике. Просто — мысль. Вера, утро, кружка молока, ты знал, где ты сам — и что-то сошлось, встало на место, как встают кости при вправлении — неприятно и правильно одновременно.

Я стоял, наверное, секунду. Может, полторы.

Таня не ждала команды. Огонь прошёл точно мимо — в сантиметре, может, меньше — и накрыл цель за моим левым плечом. Я почувствовал жар, но не ожог. Она не отслеживала — она почувствовала.

Тренировка закончилась.

— Хорошо, — сказал я Тане. Коротко. Она кивнула — тоже коротко.

— Отличная тактика, — сказал Дёмин, подходя. В голосе — искреннее одобрение. — Намеренная остановка как проверка реакции — это я возьму в методику. Не предупреждали?

— Не предупреждал, — сказал я.

— Правильно. Иначе не работает. — Он что-то пометил в планшете. — Татьяна Сергеевна — пять баллов. Чистая работа.

Борис хлопнул в ладоши — один раз, одобрительно. Артём кивнул. Лена улыбнулась.

Я не сказал Тане ничего. Просто повернулся — она уже смотрела. Наши тонкие улыбки — не похвала, не оценка — одно лишь осознание. Секунда, не больше.

Настя уходила. Уже у выхода — быстрым шагом, не оборачиваясь. Не хлопнула дверью — просто вышла так, что было понятно: не захотела остаться.

Таня смотрела ей вслед.

Что-то в её лице прочиталось — не обида, что-то сложнее. Она не стала это разворачивать. Просто отвернулась.

Я тоже.

Вечером Вера показала альбом.

Она жадно следила за тренировками — это все знали, её несколько раз отгоняли от края полигона, она возвращалась. Теперь сидела в углу и показывала результат.

Рисунок был нарочито детским — фигурки из палочек, круги обозначали цели, линии — выстрелы. Вера умела рисовать хорошо для своего возраста, но это было похоже на репортаж. Я усмехнулся своей мысли, привлекая взгляды.

Всмотрелся. Каждый участник был своего цвета. Борис — голубовато-синий. Артём — морской волны. Дёмин — коричневый, потому что он стоял и записывал, как дедушка в очереди.

Михалыч засмеялся — первый раз за все эти дни по-настоящему.

— А это кто? — спросил Артём, показывая на две фигурки в центре.

— Дядя Лёша и тётя Таня, — сказала Вера.

— Они красные.

— Да.

— Почему красные?

Вера подняла на него взгляд — серьёзный, немного удивлённый тем, что взрослый не понимает очевидного.

— Потому что они теперь знают, где друг друга, — сказала она. — Я видела.

Это было как удар в гонг деревянным молотком.

— Вера, — осторожно начал Борис, — а дядя Яков с Женей у тебя какого цвета?

Она перелистнула.

— Тоже красные, — сказала она просто.

За столом кто-то хмыкнул. Кто-то уткнулся в кружку. Маг с невозмутимым видом изучал потолок. Женя смотрела в блокнот с чуть порозовевшими ушами.

Таня смотрела на рисунок.

Я тоже смотрел на рисунок. Где-то сбоку была ещё одна фигурка, на которой, казалось, расписывали карандаши. Жёлтый. Оранжевый. Синий. Зелёный. Голубой. Случайно? Нарочно?

В душе шевельнулся какой-то комок, как снег, свалившийся с ветки дерева на горе. След в белом покрывале или начало лавины?

Вера уже перелистнула дальше — ей было интересно показать следующую страницу, где она нарисовала антоновку и подписала: «Яблоки падают сами, их никто не отпускает».

Август заканчивался.

Никто ничего не сказал.

Этого и не требовалось.

;

Глава 14. Август 2017. Нижегородская область.

Лена появилась на базе пару недель назад.

Тридцать четыре года, фельдшер сельского акушерского пункта в посёлке в Кировской области — это всё, что я знал. Дёмин сказал коротко: инициация спонтанная, контролируемая, потенциал средний, но руки уже поставлены жизнью. Последнее он произнёс с интонацией человека, который считает поставленные руки важнее потенциала.

Она и выглядела соответственно — спокойная, без лишних движений, из тех, кто привык, что вопросы задают потом, сначала делают.

Настя объясняла ей что-то про упражнение вчерашнего дня. Я слышал краем, пока намазывал масло.

— ...это не диагноз и не лечение, — говорила Настя. Голос ровный, но с тем особым нажимом, который появляется, когда человек говорит о чём-то важном и старается, чтобы это не было заметно. — Это — почувствовать и передать. Без понимания механизма. Без контроля над процессом.

— Но работает, — сказала Лена. Не возражая — уточняя.

— Работает. — Племянница помолчала. — Пока работает. Пока хватает сил, пока совпало, пока не встретилось что-то, для чего у тебя нет слова внутри.

Она снова остановилась, подбирая слово внутри.

— У меня в третьем классе была учительница, которая лечила ячмень. Плевала, заговаривала, прикладывала медный пятак. Проходило.

Маг-фельдшер слушала. Я тоже, хотя и не собирался.

— Медный пятак иногда тоже работает, — сказала Настя. — Это не значит, что я хочу лечить медными пятаками.

Лена чуть наклонила голову. Не согласие — обдумывание.

— У меня роды были, — сказала она. — Декабрь, минус двадцать два, дорогу замело. Скорая не прошла бы. Я прошла. Ребёнок наоборот лежал. — Она произнесла это без интонации, как говорят про то, что уже переработано и улеглось. — Я тогда не думала про механизм. Я думала: сейчас. Вот этими руками. Больше некому.

Девушка ответила не сразу.

За окном кто-то прошёл по гравию. Михалыч потянулся за солью.

— Я понимаю, — сказала Настя наконец. Тихо. — Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Но голос у неё был такой, что было слышно: понимает — и всё равно не соглашается. Не с Леной. С чем-то другим, и Лена здесь ни при чём.

Я не подумал об этом ничего.

Допил кофе. Посмотрел на часы. Дёмин ждал в половину девятого.

Анатолий пришёл, когда я уже собирался вставать.

Вошёл быстро, с той особой энергией, которая бывает у человека, который что-то сделал и ещё не успел остыть от этого. В руке держал что-то — завёрнутое в тряпку, неровное по форме.

— Смотри, — сказал он, не здороваясь, — получилось.

Он развернул тряпку на краю стола.

Я взял фигурку. Алмаз. Нет — бриллиант. Человек, торс, плечи, и из торса зверь. Не вырывающийся, не застывший — выпрыгивающий, в том моменте между «ещё нет» и «уже». Морда смазана, как на фотографии с длинной выдержкой. Но движение было настоящим.

Яков смотрел очень внимательно.

— Долго? — спросил я.

— Третья попытка. Первые две я из керамопласта делал, они слишком оформлены были. Слишком живые. Он скалывается по-другому, как будто стремится помочь тебе.

— А здесь, с алмазом, я просто перестал думать про морду. И не просил, а требовал. Слой за слоем. Теперь можно отражения завоёвывать.

Племянник подсел на «Хроники Амбера» и жадно сочувствовал главному герою.

Борис, который до этого молча ел, поднял голову.

— Это из того куска, что тогда в мастерской?

— Да, — сказал Анатолий. — Но я в свободное время! На работе я другим занят.

Борис хмыкнул.

— Другим — это мягко сказано. Я вчера заглянул — у вас там уже метра три с половиной кокон.

— Не, — сказал племянник. — Всего три-двадцать пять.

Рядом сидящие мужчины засмеялись, кто-то потрепал парня по плечу, выходя из-за стола. Тот приосанился.

— Слушай, — сказал Артём с интонацией человека, которому надоело не получать ответов, — а что ТЫ там делаешь?

Анатолий улыбнулся — той улыбкой, которую я за последние дни уже научился распознавать. Не хитрой. Просто — переполненной. Человек, у которого внутри что-то большое, и он его ещё не готов выпускать словами, потому что слова сделают его меньше.

— Увидите, — сказал он.

— Тюрин там был вчера, — сказал Борис. — Я видел. Он кивал.

— Кивал, — согласился мой племяш.

— И всё?

— И всё.

Борис посмотрел на меня. Я пожал плечами — я знал ровно столько же. Те, кто подпитывал Якова магией в последние дни, говорили одно: он светится. Буквально — в смысле, что от него что-то исходит, то самое, что бывает у людей, когда они заняты именно своим делом и знают об этом.

Размер объекта в мастерской вырос раза в три за неделю. На все вопросы маг отвечал уклончиво, но не скрытно — скорее, как человек, которому некогда объяснять, потому что объяснение займёт больше времени, чем просто показать результат.

Что он задумал — никто не догадывался. Тюрин, судя по всему, знал. Но Тюрин не рассказывал.

Его сестра неожиданно взяла фигурку. Быстрее, чем я успел что-то сказать, предупредить о хрупкости.

Повертела. Улыбнулась — быстро, по-настоящему, без усилия.

— Толь, это хорошо. Это правда хорошо. Похож.

Настя бросила быстрый взгляд на меня и снова на двуединую фигурку.

Племянник просиял — он ждал именно её слов, теперь всё стало на свои места.

Но девушка уже возвращала фигурку. Аккуратно, двумя руками, как возвращают чужое. И взгляд у неё в этот момент был уже в другом месте — не здесь, не за этим столом.

Анатолий этого не заметил.

Я заметил. Промолчал.

Дёмин ждал в половину девятого.

Полигон с утра был в тени — солнце ещё не перевалило за крышу ангара, и воздух держал ночную прохладу, которая к десяти уйдёт и не вернётся до вечера. Борис и Артём уже стояли у стойки с оружием, взвешивая инструмент, который будет дополнять их в бою. Лена — чуть в стороне, с тем выражением человека, который пришёл раньше времени и теперь не знает, куда себя деть. Она не то чтобы была пацифисткой, но воевать ей было неинтересно.

Но себя защищать должен был уметь каждый. И прикрывать товарища.

Настя была здесь же.

Не у стойки — у стены, с блокнотом. Что-то записывала, не глядя на страницу — взгляд на полигон, рука пишет отдельно. Я знал эту привычку. Она так делала, когда думала о чём-то, что не помещалось в одно место.

— Татьяна Сергеевна? — спросил Дёмин, оглядываясь.

— Будет, — сказал я.

Дёмин кивнул и не стал уточнять.

Она пришла через десять минут. Без объяснений — просто появилась, встала на позицию, потёрла руки друг о друга.

Дёмин посмотрел на часы, ничего не сказал. Принял как данность.

Я не спросил, где была.

Это был её час — утром, когда база ещё не раскачалась, когда можно было выйти за периметр на полкилометра и побыть там, где нет людей и нет необходимости быть понятной. Я знал об этом не потому что она говорила — просто однажды увидел её возвращающейся оттуда, и по тому, как она шла, понял всё, что нужно было понять.

Тренировка пошла.

Дёмин расставил цели — новая схема, с перекрытием секторов. С помехами, стенами, отвлекающими вспышками. Борис сразу обрёл свою логику, Артём чуть запаздывал, но держал ритм. Лена работала осторожно, с той аккуратностью, которая бывает у людей, не привыкших к тому, что их сила может причинить вред — не врагу, а своим. Полезная осторожность. Дёмин её не торопил.

Таня работала за мной, уже привычно поделив пространство на моё и её. И тех, кто в него вторгнется.

Я чувствовал это привычно уже — спиной, боковым зрением, чем-то ещё, для чего нет точного слова. Первый выброс прошёл правее цели, второй — точно. Она искала темп в новой схеме, нащупывала.

Я краем отметил: Настя не пишет.

Блокнот закрыт, лежит на ящике. Она стояла у стены и смотрела на полигон. Не на Лену, не на Бориса с Артёмом.

На Татьяну. Валькирию без крыльев.

Не долго — секунд пять, может семь. Потом отвела взгляд. Подняла блокнот. Открыла на той же странице.

Дёмин скомандовал второй заход.

Таня сместилась — плавно, без лишнего. Выброс прошёл точно в цель у моего левого плеча. Дёмин что-то пометил в планшете с удовлетворённым видом.

Я не думал о том, что видел.

Просто отметил — и продолжил двигаться.

Борис сместился влево — Таня почувствовала это раньше, чем он обозначил направление, и скорректировала. Не думая — просто скорректировала. Я видел это уже третью тренировку подряд: она теперь включала людей в свою сетку быстро, почти автоматически, после одного совместного выхода. Дёмин это отметил тоже — сказал коротко, без лишнего: редкое качество, обычно так не бывает. Обычно маги работают либо в паре, либо в одиночку, и переключение между режимами стоит времени и усилий. У неё не стоило.

Но была разница.

С Борисом, с Артёмом, с Леной — она держала дистанцию. Точную, выверенную, с запасом на ошибку. Не потому что не доверяла — просто порог, за который она не заходила. Огонь проходил там, где было безопасно. Всегда.

Со мной — иначе.

Я не анализировал это вслух. Не озвучивал. Просто знал — телом, тем местом за левым плечом, где однажды прошёл выброс в сантиметре и не обжёг. Она чувствовала меня иначе, чем остальных. Точнее. Ближе. И позволяла себе эту точность только здесь.

Почему — я не думал.

Дёмин скомандовал последний заход.

Таня решила показать класс и шестью стрелами поразила все цели в стороне, а последние две просто сожгла без видимых проявлений, лишив меня возможности сделать последний шаг.

— Перерыв, начальник! — Рассмеялась она, и рванула в душ, не дав оценить её новую способность.

Душевая на базе была устроена без излишеств — три кабинки, вода горячая если повезёт, полотенца казённые. Повезло. Я стоял под водой дольше, чем нужно, и думал ни о чём конкретном — то состояние после тренировки, когда тело занято собой и голова отдыхает от самой себя.

Вышел — и почти столкнулся с Сергеем Степановичем в коридоре.

Он шёл быстро, но не торопливо — так ходят люди, у которых много дел и все одинаково срочные. Увидел меня, чуть замедлился.

— Алексей, хорошо, что я тебя застал.

За его плечом — Костя.

Я не сразу нашёл слово для того, что увидел. Не потому что было страшно смотреть — просто требовались секунды, чтобы принять и переставить внутри. Он стоял сам, без поддержки, держал спину — но что-то в этом стоянии было не то. Как будто тело забыло несколько мелких договорённостей с самим собой. Правая рука чуть дрожала — не крупно, не так, чтобы сразу броситься в глаза, но я увидел. Пальцы. Потом плечо. Потом снова пальцы. Ритм был свой, независимый, нервы жили отдельной жизнью от того, чего хотел человек внутри.

Обманувший смерть посмотрел на меня.

— Командир.

— Зуб, — сказал я.

Пауза. Мы оба не стали делать вид, что всё в порядке — и не стали говорить, что не в порядке. Нашли середину, которая называется просто: живой, стоишь, смотришь.

Сергей Степанович осмотрелся, услышав шаги.

Настя шла по коридору — от полигона, с блокнотом под мышкой. Увидела нас, замедлилась.

— Анастасия, — сказал полковник. Не приказ. Не просьба в полный голос. Что-то между — то, что бывает, когда человек с погонами умеет говорить иначе, чем написано в уставе. — Помоги, пожалуйста.

Именно это слово.

Помоги — не вылечи, не разберись, не займись. Помоги.

Она остановилась. Посмотрела на Костю — быстро, профессионально, так смотрят люди с медицинским в крови, когда оценивают раньше, чем успевают решить, что оценивают. Потом на полковника.

— Медкарта есть?

— Есть, — сказал он. — Но сначала — ты сама.

Она чуть помолчала.

— Хорошо.

Костя не сказал ничего. Просто ждал — с тем выражением человека, который уже привык, что про него говорят рядом с ним, и научился быть терпеливым к этому. Не смирился — именно научился. Разница была видна.

Они прошли в комнату в конце коридора — небольшую, с кушеткой и окном на внутренний двор. Я остался у двери. Не потому что так надо — просто не ушёл.

Через стену не было слышно слов — только интонации.

Настин голос — ровный, короткий вопрос. Костин — тихий ответ. Потом тишина, долгая, рабочая.

Таня появилась рядом бесшумно — я почувствовал раньше, чем услышал шаги. Встала рядом, не напротив — рядом, плечо в плечо, спиной к стене. Скрестила руки. Смотрела на дверь.

Я не отодвинулся.

От места, где плечи касались, расходилось чужое — своё? — тепло.

Мы ждали молча.

Потом из комнаты — не звук, что-то другое. То, что бывает, когда меняется воздух в закрытом пространстве, когда там происходит что-то, у чего нет названия в физике, но тело его чувствует. Таня чуть выпрямилась.

Дверь распахнулась.

Племянница вышла быстро — не выбежала, но быстро, с тем движением человека, которому нужно сейчас не стоять на месте. Остановилась в шаге от порога. Прислонилась к стене.

Лицо у неё было — как после удара. Не физического. Того, который приходит изнутри и не оставляет следов снаружи, только глаза становятся немного другими.

Валькирия рванулась защитить и уберечь, обозначила движение. Целительница чуть повела плечом — едва заметно, но достаточно. Не грубо. Просто — не сейчас, не ты, не так.

Таня остановилась. Приняла. Отступила на полшага.

Я смотрел на Настю.

Она не плакала — и не собиралась. Просто стояла и дышала, и в этом дыхании было всё то, что бывает, когда читаешь чужую боль не из медкарты, не через слова, не через симптомы — а напрямую, как оно есть, без фильтра и расстояния. Когда чужое отчаяние входит в тебя через распахнутую дверь, и ты не успел закрыть её вовремя — или закрывать не умеешь, или не хочешь уметь, потому что иначе — как тогда понять по-настоящему.

Костя вышел следом.

Посмотрел на неё. На нас. Снова на неё.

— Извини, — сказал он тихо.

Она подняла взгляд.

— Не за что, — сказала она. Голос был ровный. Взгляд скользнул мимо Кости — куда, я не успел поймать. Но это стоило ей чего-то — я слышал.

Медкарту принёс Сергей Степанович через десять минут.

Папка была толстая — не потому, что Костя долго болел, а потому что то, что с ним произошло, потребовало много слов, чтобы описать. Клиническая смерть. Реанимация. Повторная. Нервная проводимость — цифры, которые врачи записывают ровным почерком, потому что научились не менять интонацию при плохих числах.

Настя взяла папку. Села на подоконник — не за стол, не на кушетку, а именно на подоконник, боком, одна нога на полу. Открыла.

Я видел, как она читает.

Не так, как читают для того чтобы узнать — так, как читают для того чтобы сверить. Она уже знала что-то — то, что вошло в неё через распахнутую дверь десять минут назад. Теперь проверяла, совпадает ли. Искала слова для того, у чего слов не было.

Страница. Ещё одна. Она не торопилась.

Наша фельдшер появилась в дверях — тихо, без стука. Посмотрела на Настю, на папку, на меня. Я чуть качнул головой — не уходи.

Она осталась. Прислонилась к косяку, скрестила руки, ждала.

Настя перевернула последнюю страницу. Закрыла папку. Помолчала.

— Нервная проводимость, — сказала она наконец. Не нам — себе, вслух, как говорят когда проверяют мысль на прочность. — Это не повреждение. Это — шум. Сигнал есть, он доходит, но с помехами. Как радио, которое поймало волну, но не настроилось точно.

Лена чуть подалась вперёд.

— Демиелинизация? — спросила она.

Моя племянница подняла взгляд.

— Частичная. Или функциональная — они не разобрали до конца. — Она помолчала. — Я там чувствовала... — она остановилась, подбирая слово, — ...как будто дорога есть, но покрытие разбито. Местами. Сигнал спотыкается.

Елена кивнула — медленно, с тем видом человека, которому не нужно объяснять дважды.

— У меня был дед, — сказала она. — После инсульта. Левая рука — примерно так же. Врачи говорили: необратимо. Но он разрабатывал. Каждый день. Мелкая моторика, тепло, массаж. Через год — не полностью, но.

— Но, — повторила Настя.

— Но, — согласилась Лена.

Они смотрели друг на друга — две женщины, у которых были разные слова для одного и того же, и они только что нашли место, где эти слова совпадают.

Настя открыла блокнот. Начала писать — быстро, не отрываясь. Лена подошла ближе, посмотрела через плечо, добавила что-то вполголоса. Настя кивнула, не останавливаясь.

Я вышел в коридор.

Таня стояла там же, где я её оставил.

— Работают, — сказал я.

— Слышу, — сказала она.

Зуб — почему-то было привычней называть его по позывному, наверное, я всё ещё видел в нём солдата — сидел на скамье у стены, чуть дальше по коридору, в стороне от всего. Смотрел в окно. Правая рука лежала на колене, пальцы чуть подрагивали — он смотрел на них иногда, без выражения, как смотрят на что-то, что перестало быть своим, но всё ещё при тебе.

Таня проследила мой взгляд.

Мы не стали говорить об этом.

Из комнаты доносились голоса — Настин и Ленин, тихие, деловые, с той интонацией, которая бывает, когда двое нашли общий язык и теперь думают вместе. Что-то про тепловые протоколы. Что-то про частоту. Потом смех — короткий, рабочий, над чем-то, что понятно только им двоим.

Костя повернул голову на этот звук.

Ничего не сказал.

Но что-то в его лице — совсем немного — стало чуть менее закрытым.

Я нашёл Тюрина в кабинете.

Женя подняла взгляд, когда я подошёл — оценила, кивнула и открыла дверь без лишних слов. Это само по себе было ответом: не занят, или занят, но для тебя — войди.

Тюрин сидел за столом с бумагами. Поднял голову.

— Алексей Николаевич.

— Антон Афанасьевич. — Я не стал садиться. — Один вопрос, если можно.

Он отложил бумаги. Жест человека, который понял по интонации, что вопрос не про оперативку.

— Слушаю.

— Настя, — сказал я. — Зачем давить на неё с целительством? Форсировать то, что она не готова форсировать.

Генерал не удивился. Не стал делать вид, что не понимает, о чём речь.

— Кто сказал, что давят?

— Никто не сказал. Я вижу.

Он помолчал секунду. Потом встал — не резко, просто поднялся, подошёл к окну. Постоял спиной.

— Вы думаете, что я её ломаю, — сказал он.

— Я думаю, что можно потерять всё, — сказал я. — Если давить на человека, который ещё не знает, куда расти, — он растёт не туда. Или не растёт вообще. Или ломается.

Тюрин обернулся.

— Или, — сказал он, — находит себя. Именно потому что было давление. — Он произнёс это без пафоса, просто — как факт, который проверен. — Только в конфликте с самим собой рождается человек с большой буквы. Не в комфорте. Не в покое. — Пауза. Потом, чуть тише, почти про себя: — С вами, магами, иначе нельзя. Вы в тишине не раскрываетесь. Вы раскрываетесь — когда больно.

Я хотел возразить.

Открыл рот — и остановился.

Таня. Которую накрыло в бою и которая вышла из этого с пониманием, которого не было до. Яков, который светился в мастерской над чем-то, о чём никому не говорил, — и это свечение началось не в спокойные дни. Я сам — с моим Зверем, с подвалом, с двумя выстрелами и преодолением жажды.

Я закрыл рот.

Тюрин смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, когда они видят, что человек напротив сам нашёл ответ и им не нужно его произносить вслух.

— И всё же, — сказал я. Цинизм никуда не делся — он просто лежал спокойно, но никуда не делся. — У вас есть свой интерес. В том, чтобы Настя раскрылась.

Тюрин ответил не сразу.

Он вернулся к столу. Открыл ящик — медленно, без спешки. Достал фотографию. Положил передо мной.

Я посмотрел.

Девочка лет восьми — чуть старше Веры. Костюм снежинки, картонная корона набекрень, серьёзное лицо человека, который позирует ответственно. На обороте — карандашом, неровно: Тюрина К. 2016 г.

Я поднял взгляд.

— Она болеет?

— Нет, — сказал Тюрин.

Одно слово. Но интонация была такая, что следующий вопрос я не задал, всё было ясно и без него.

— Это последняя фотография, — сказал он. — Саркома. — Пауза. — Ей было девять.

Я смотрел на карточку.

Картонная корона набекрень. Серьёзное лицо.

— Мой долг, — сказал Тюрин тихо, — чтобы таких карточек у людей стало меньше в альбомах. Это не государственный интерес. Не оперативная необходимость. — Он забрал фотографию. Аккуратно, двумя руками, убрал обратно в ящик. — Просто долг.

Я молчал.

Зверь внутри лежал, уткнув морду в лапы.

— Ступайте, Алексей Николаевич, — сказал Тюрин. Не выгоняя — просто разговор был закончен. Всё, что нужно было сказать, — сказано. Всё остальное было лишним.

Я вышел.

Женя подняла взгляд от планшета — мельком, профессионально. Ничего не спросила.

Я шёл по коридору и думал о том, что циничный вопрос получил ответ, которого я не ожидал. Не потому что не догадывался — просто, когда догадка становится фотографией девочки в костюме снежинки, она перестаёт быть догадкой.

Она становится весом.

Я вышел через боковую дверь — ту, которая вела не на плац, а в узкий промежуток между корпусами, где никто особо не ходил. Там стояла старая скамья, наверное, оставшаяся от предыдущих владельцев базы — некрашеная, с треснутой доской посередине, которую никто не чинил и никто не выбрасывал.

Я сел.

Август давил начинающейся духотой — не злобно, просто как факт. Солнце уже перевалило за полдень, тень от стены накрывала скамью наполовину. Где-то за периметром стрекотало что-то живое — кузнечик, наверное, или что там стрекочет в средней полосе в такую жару.

Я сидел и не думал ни о чём конкретном.

Это тоже было умение — пришло само, со временем. Не выключать голову, это невозможно. Просто не давать ни одной мысли стать главной. Пускать их мимо — одну за другой, как облака, если бы облака были про подвалы, и медкарты, и фотографии девочек в картонных коронах.

Снежинка.

Я поймал себя на том, что думаю о Вере.

Не потому что похожи — просто возраст. То место в жизни, когда человек ещё серьёзно относится к картонным коронам. Когда корона — это корона, а не реквизит.

Тюрин убрал фотографию двумя руками.

Я это запомнил — не специально, само. Двумя руками, аккуратно. Так не убирают рабочие документы. Так убирают то, что нельзя класть небрежно.

Зверь внутри молчал.

Это само по себе было редкостью — обычно он что-нибудь да комментировал. Присутствовал. А тут — просто лежал, тихо, и, кажется, тоже смотрел куда-то в сторону.

Я не знал, сколько просидел.

Не долго — просто достаточно, чтобы вес лёг туда, где ему место. Не исчез — просто перестал давить на грудь и стал частью того, что несёшь. Это разные вещи. Я научился их различать.

За стеной корпуса кто-то засмеялся — молодой голос, незнакомый. Кто-то из новых, наверное. База жила своим темпом — не зная и не обязана была знать, что здесь, на треснутой скамье, кто-то переваривает фотографию девочки в костюме снежинки.

Я встал.

Поправил ворот. Посмотрел на стену перед собой — облупившаяся краска, трещина наискосок, чья-то давняя царапина, похожая на букву.

Потом пошёл обратно.

Не потому что придумал что-то. Просто потому что сидеть было уже незачем, а дел было много — и среди них была Настя, и Костя, и всё, что ещё не случилось, но обязательно случится.

Всегда есть что-то, что обязательно случится.

Я вернулся через центральный вход. В коридоре пахло пылью и чем-то сладковатым — кто-то насобирал падалицы и, похоже, варил компот в чайнике.

Дверь в комнату, где сидели Настя с Леной, была приоткрыта.

Я не собирался подслушивать. Просто, проходя, услышал:

— Нет, — сказала Настя. — Не так. Если давить здесь, он начнёт компенсировать плечом. Нам не компенсация нужна, а чистый сигнал.

— Тогда медленно, — сказала Лена. — И каждый день.

— Каждый день, — повторила Настя.

В её голосе было что-то новое. Не жёсткость. Не раздражение. Сосредоточенность, которая не ищет одобрения.

Я прошёл, не вмешиваясь. Это не моя битва.

«Но война — твоя!» — упрямо припечатало подсознание.

Вечером Костя сидел во дворе — на той же скамье, где недавно был я, только с другой стороны корпуса. Правая рука лежала на колене. Пальцы всё так же жили своей жизнью, но он смотрел на них уже не как на чужих — скорее, как на сложную задачу.

Настя сидела напротив. Не близко. На расстоянии шага.

— Ещё раз, — сказала она спокойно.

Он попытался сжать ладонь. Пальцы дрогнули, собрались, разошлись.

— Не спеши, — сказала она. — Ты не на время.

Он усмехнулся краем рта.

— Я вообще-то привык на время.

— Отвыкай.

Это прозвучало не как приказ. Как констатация.

Я остановился у стены, не подходя. Они меня не видели.

Он попробовал снова. На этот раз движение получилось чище. Ненамного — но чище.

Настя кивнула.

— Вот. Сигнал дошёл.

Боец — да, боец! — посмотрел на неё долго, без улыбки.

— Спасибо.

— Не за что.

Сказано ровно. Без скромности. Без снижения. Как говорят профессионалы друг другу.

И в этот момент я понял, что именно это она и искала.

Не аплодисментов.

Не «молодец».

А вот это короткое «спасибо», без снисхождения.

Я ушёл раньше, чем они заметили.

Позже, за ужином, племянник что-то увлечённо рассказывал про работу с кристаллом. Яков слушал с тем видом, с каким слушают, когда ученик наконец перестаёт копировать и начинает думать сам.

— Я просто перестал лепить морду, — говорил парень, размахивая руками. — И начал думать про прыжок.

— Правильно, — сказал Яков. — Форма всегда вторична. Движение первично.

— А мысль — ещё первичней! — Неуклюже сформулировал Толик и получил порцию аплодисментов.

Настя сидела рядом. Слушала. Улыбалась в нужных местах.

Но её внимание было где-то ещё.

Таня заметила это раньше меня. Она посмотрела на Настю. С теплотой.

Потом перевела взгляд на меня.

Я кивнул почти незаметно.

Девушка подняла глаза — как будто почувствовала. Взгляд скользнул по нам обоим, задержался на секунду дольше, чем нужно.

И в этом взгляде было что-то новое.

Не просьба. Не обида. Не ревность.

Самостоятельность. Чуть резкая, как новая обувь.

Этой ночью она осталась в медблоке дольше всех.

Когда я проходил мимо, свет всё ещё горел. Сквозь стекло было видно: Костя спит на кушетке, рука перевязана тёплым бинтом. Настя сидит за столом и пишет.

Не в блокноте с пометками. В отдельной тетради.

Я не знал, что там. Да и незачем. Заходить и разрушать это прекрасное мгновенье было бы подло с моей стороны.

Но чувствовал — это решение.

;

Глава 15. Август 2017. Нижегородская область.

Проектор загудел — старый, с вентилятором. На экране появилась карта особняка, наложенная на спутниковый снимок. Схематично были показаны места проломов и разлива топлива. Дёмин встал сбоку с указкой.

Народу было достаточно. Бойцы, как знакомые, так и новые лица. Борис и Артём рядом, их пара была очень эффективна на тренировках и сегодня их обкатают в бою. Михалыч не пришёл – Вера нуждалась в поддержке. Наш маг-детектор вместе с ней нащупали нового инициата и обещали результат в ближайшие полчаса.

Молодые маги не тушевались, не мандражировали, похоже, были готовы. Я мысленно сплюнул.

Настя между ними — не специально, просто Борис уступил ей место и сел рядом. Джентльмен.

Костя стоял у стены. Сесть не захотел, держался чуть в тени.

Сергей и Ильяс пришли, чтобы поддержать, если дело дойдёт до голема.

— Начнём с севера, — сказал Дёмин. — Алексей Николаевич, ваш фланг. Башня, гранатомётчик, заход к забору.

Я говорил коротко — по точкам, по времени. Дёмин отмечал на карте. Иногда уточнял — угол, дистанция, темп движения. Обратил внимание на потерю времени из-за рекогносцировки.

Маркеры отмечали цели и наше расположение. Почему-то под присмотром майора события сами всплывали в голове.

Северный фланг лёг на карту чисто. Его и было-то шиш да ни шиша.

— Теперь южный, — сказал Дёмин. — Татьяна Сергеевна.

Таня смотрела на экран.

— Обрывками, — сказала она. Без извинений — просто факт, который нужно учитывать. — Помню позицию на мини-холме. Помню нулей. Жёсткие были. Активные. Даже зацепиться взглядом было тяжело, ноктовизоры об них шалили. Ещё и огнём их поддерживали. Потом ещё придавило.

— До давления, — сказал майор. — Как работали по нулям?

— По площадям — Таня помощилась. — Мне тяжело было целиться. Пока сконцентрируешься, пока наведёшься. Это потом, говорят, я даже в укрытии доставала, в амоке.

Сергей с места добавил:

— Костя тебя слева прикрывал. Он может добавить.

Дёмин посмотрел на стену.

— Константин. Поможешь?

Это не было приглашением из вежливости — в голосе майора была рабочая необходимость. Белое пятно на карте. Человек, который видел южный фланг в сознании и до конца. Конечно, были ещё бойцы, но они были не с нами.

Костя отошёл от стены.

Он шёл ровно — держал спину, старался держать темп и не показывать слабости. Правая рука чуть дрожала, он нёс её у бедра. Дёмин передавал указку, отступая на второй план, показывал место для работы.

Таня сделала шаг в сторону — передала лидерство. Просто. Без слов.

Костя встал у экрана. Посмотрел на карту.

— Нули шли тремя группами, — начал он. Голос ровный, профессиональный. — Первая — тройка, плотно. Использовали рельеф и рваный ритм, целиться очень тяжело, Татьяна права. Вторая — пара, но быстрее, целеустремлённее. Их огнём поддерживали. Думаю, их задача была - прорыв. Я держался рядом с магами, чтобы не задавили…

Он остановился.

Кто-то у задней стены кашлянул — случайно, просто кашлянул. Скрипнул передвигаемый стул. Чей-то голос в тишине шептал что-то соседу...

Обычные звуки. Рабочий шум.

Но Костя поднял глаза — и поймал несколько взглядов в ответ. Не злых. Просто — смотрящих. На руку. На то, как он стоит. С той особой внимательностью, которая хуже равнодушия, потому что в ней есть жалость.

Он замолчал на секунду. Неуклюже всучил указку Дёмину.

— Простите, — сказал он тихо.

И вышел.

Дверь закрылась мягко.

В повисшей тишине кто-то слишком громко вздохнул. Жалость. Густая, липкая. Я поймал себя на том, что в голове, как заевшая пластинка, крутится обрывок старой песни: «...слабым — вдвое тяжелее: им нести чужую жалость...»

Я отогнал мысль. Не время.

Майор открыл рот. Закрыл. Пауза получилась живой — такой, которую не знаешь, чем заполнить, не нарушив.

Таня смотрела на дверь. Что-то в её лице — секунду, не больше. Потом отвернулась к экрану.

— Я теперь смогу восстановить по его позиции, — сказала она ровно. — Я видела краем, до...

— Хорошо, — сказал Дёмин. — Давайте.

Белое пятно закрывалось чужой памятью. Неточно, с краю — но закрывалось. Работа продолжалась.

Артём получил сигнал по рации. Тронул Бориса за плечо — тихо, по-деловому. Они кивнули Дёмину и вышли.

Настя проводила их взглядом.

Потом посмотрела на экран, где Таня восстанавливала южный фланг по памяти. Спокойно, точно, с той профессиональной уверенностью, которая появляется у людей не от отсутствия страха, а от умения работать несмотря на него.

Потом — на меня рядом с Таней.

Мы не разговаривали. Я смотрел на карту, она говорила. Но в какой-то момент она указала на точку — и я, не думая, добавил от северного фланга то, что пересекалось с её картиной. Она кивнула — чуть, не поворачиваясь. Как кивают люди, которым не нужно объяснять дважды.

Это был один жест. Секунда.

Настя встала.

Тихо — стул не скрипнул. Блокнот под мышку. Взгляд — короткий, один, на нас двоих у экрана. Не спрятанный, просто — никто не смотрел в её сторону.

Вышла.

Дёмин продолжал говорить.

Я не заметил, что она ушла. Подумалось: «За Костей».

Зверь внутри чуть приподнял голову.

Я вернулся к карте.

Через сорок минут нас перехватил Юрий.

- Алексей Николаевич, связь с группой потеряна.

- Принял. – Отреагировал я.

- Вам выделили вертушку. Но времени нет, лететь некому.

- Таня, Сергей, Ильяс?

- Мы с тобой.

- Отлично, - выдохнул Юрий. – Возьмите Лену с собой.

- Почему не Настю? – Спросила Таня. Успела вырвать мои слова.

- Настя с ними.

- … - синхронно выругались мы.

С воздуха это выглядело неправильно.

Я увидел это раньше, чем пилот успел доложить — три машины стоят у въезда, четвёртая развёрнута поперёк, что-то горит у левого крыла недостроенного корпуса. Людей не видно — значит, внутри или в укрытии.

— Садимся, — сказал я.

— Там открытое пространство перекрыто, — сказал пилот. — Могу вон за той посадкой.

— Туда.

Вертушка пошла вниз.

Таня сидела напротив меня — снаряжение проверено, броня подогнана, взгляд в иллюминатор, забрало упрямо поднято вверх. Сергей рядом с ней — молчаливый, собранный. Ильяс у двери — оружие наизготовку, сжатая пружина, ждал команды.

По рации — шум. Работал РЭБ, сигнал продирался сквозь него обрывками. Но в одном из обрывков я услышал голос Артёма — коротко, без паники, но с той интонацией, которая бывает когда человек говорит в рацию и одновременно делает что-то другое руками:

— ...подвал, северный угол, Борис...

Больше ничего.

Двери открылись.

Лесополоса была редкой — августовские слегка желтеющие деревья, пыль, сухостой по колено. Мы шли быстро, без разговоров. Я слышал, там за деревьями: выстрел, ещё один, потом тишина, которая хуже канонады.

Сергей — левее, Ильяс — правее. Таня за мной.

На краю лесополосы я остановился — одна секунда, считать обстановку. Недостроенный корпус, три этажа без окон, проёмы как чёрные квадраты. Двое у входа — броня, оружие опущено, но не убрано. Чего-то ждут. Ещё один на втором этаже в проёме — я увидел силуэт.

Таня увидела раньше.

Огненная стрела — точная, быстрая, ушла в силуэт на втором этаже. Попала. Я видел это по тому, как силуэт качнулся.

Не упал.

Встряхнулся — и остался стоять.

Броня держала. Магия соскользнула с бойца как вода по стеклу.

Таня секунду смотрела на него. Я знал это выражение — не растерянность, быстрый расчёт. Она меняла что-то внутри, переходила из одного режима в другой. Настраивалась, готовилась раскрыться.

Потом — ничего внешнего. Никакого огня, никакого света. Просто тишина и её взгляд, заметный даже через поляризацию забрала, направленный на силуэт в проёме.

Силуэт закричал.

Не от боли сразу — от неожиданности сначала. Потом от боли. Крик был отчаянный, короткий — и оборвался. В проёме полыхнуло, как будто что-то перестало сдерживать рождающегося элементала. Рёв пламени длился секунду и затих вслед за угасшим огнём.

Сергей выстрелил — двое у входа отпрянули, залегли. Ильяс добавил — они откатились за угол. Я пошёл вперёд, но расстояние было неудобным, угол не тот — никто не успевал сблизиться.

Из-за угла появился человек.

«Рисковый», — успел подумать я.

Руки подняты. Оружие в кобуре. Лицо, слегка обветренное, умное, жёсткое, выражало не только досаду профессионала, но и просчёт партии. Шёл спокойно — не с той спокойностью, которая бывает от страха, а с той, которая бывает от понимания.

— Тихо, тихо, — сказал он. Голос ровный, почти дружелюбный. — Свои.

Я держал его на прицеле.

Он достал документы — медленно, двумя пальцами, показал. Я не читал — просто видел формат, печать, фотографию.

— Накладочка вышла, — сказал он. — Серьёзно. Мы в том же направлении работаем, —  он подчеркнул это слово лёгкой паузой, специально, — просто координации не было. Бывает.

— Бывает, — обронил я.

Сергей и Ильяс держали углы. Таня стояла чуть позади меня — я чувствовал это спиной.

— Потери? — спросил он. Участливо, почти искренне.

— Разбираемся.

— Понятно. — Он кивнул. — Мы уходим. Без претензий с нашей стороны, и, надеюсь, с вашей тоже. Рабочий момент.

Он посмотрел в окно, где в проёме чернел нагар. Поморщился. Сделал пару шагов и обернувшись спросил:

— Алексей ведь, да? — Я промолчал. Он считал это и улыбнулся. — Увидишь Джавдета, Алексей, не трогай – он мой.

— Это что-то должно значить?

— Увидишь — поймёшь.

Его люди начали собираться — организованно, без суеты. Забирали своих, снаряжение, раненых. Работали быстро.

Уже у края площадки — когда мы разошлись настолько, что будет непрофессионально бежать бить морду, командир, тот, что выходил с поднятыми руками, негромко, но чётко произнёс врезавшуюся фразу.

Не мне. В пространство — как говорят, когда хотят, чтобы слышали все.

— Хорошая работа, — сказал он. — Серьёзно. Но вы же понимаете... — Пауза. Лёгкая, необременительная. — Вымирающий вид немного задержался. Бывает с хорошими породами.

Никто не ответил.

Он усмехнулся — не злобно, что было хуже злобы — и ушёл за угол.

Я слушал, как удаляются шаги. Потом — двигатели, два или три, завелись где-то с другой стороны корпуса. Потом тишина.

Сергей опустил оружие.

— Хорошая порода, — сказал он тихо. Ни к кому.

Ильяс что-то сказал по-своему — коротко, с интонацией, которая не требовала перевода.

Я смотрел на угол, за которым они исчезли.

Зверь внутри молчал. Но молчал — как молчат, когда запоминают.

Внутри пахло цементом, отсыревшей штукатуркой, затхлостью и чем-то горелым — не деревом, чем-то другим. Я старался не думать, чем именно.

Лестница вниз — узкая, без перил, ступени из необработанного бетона. Сергей пошёл первым, я за ним. Ильяс остался у входа — прикрывать на случай если уход альтернативщиков был не окончательным.

В подвале было темно и душно.

Свет — два телефона, прислонённые к стене экранами наружу. Импровизированно, но достаточно. В этом скупом свете — Артём у дальней стены, оружие направлено на лестницу, убрал только когда увидел нас. Борис на полу — спиной к стене, рука перевязана чем-то белым, самодельно, плотно. Настя рядом с ним на корточках — не суетилась, просто была рядом, одна рука на его плече, другая свободна.

И отдельно — у противоположной стены — штатские.

Их было шестеро.

Девушка — та самая, пред-инициат, которую я видел снаружи — уже сидела в центре. Лет восемнадцати, может девятнадцати, волосы собраны наспех, майка с каким-то принтом. По обе стороны от неё — двое девушек, ровесники примерно. Ещё трое парней ершились  чуть поодаль, что-то обсуждая между собой.

Они не паниковали.

Это было первое, что я отметил — и отметил как неожиданное. Не оцепенение, не истерика. Они сидели тихо, организованно — как будто кто-то их рассадил, и они приняли это как рабочий порядок. Телефоны убраны. Рюкзаки сдвинуты в угол, подальше от прохода — чтобы не мешали, если придётся двигаться.

Девушка подняла взгляд, когда я вошёл. Оценила — быстро, по-деловому, совсем не так как смотрят люди в первом серьёзном переделе. Как будто видела, кто принимает решения.

— Вы за нами? — спросила она.

— За своими, — сказал я. — Вы попутно.

Она кивнула. Без обиды, без облегчения — просто приняла информацию.

— Выходить когда?

— Сейчас.

Она повернулась к остальным. Сказала тихо, коротко — вставайте, берём вещи, идём. Никто не переспросил. Встали, подобрали рюкзаки — аккуратно, без толкотни.

Я смотрел на это.

Артём подошёл ко мне — вполголоса:

— Она их организовала сразу, как только началось. Сказала — телефоны убрать, сидеть у стены, не высовываться. Один хотел снимать. Она забрала телефон. — Пауза. — Спокойно забрала. Он отдал.

Я посмотрел на неё снова.

Она помогала одному из парней поправить лямку рюкзака — быстро, привычным движением. Потом оглядела всех — пересчитала взглядом, как считают люди, у которых это рефлекс.

Шесть. Все здесь. Можно идти.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Она подняла взгляд.

— Марина.

— Алексей. — Я кивнул на лестницу. — Идём.

Она не спросила куда. Просто пошла — и остальные за ней, без команды, как уже привыкли за этот час.

Борис встал сам — поморщился, но встал, и руку Насти убрал аккуратно, не грубо. Она не настаивала — просто шла рядом, на расстоянии шага, готовая.

На лестнице я шёл последним.

Зверь внутри следил за девушкой — не тревожно, скорее с тем интересом, с которым следят за чем-то, что не вписывается в ожидаемую картину. Восемнадцать лет, первый настоящий переплёт, пятеро напуганных людей рядом — и она их собрала. Не потому, что кто-то сказал. Просто потому что надо было.

Это что-то значило.

Я пока не знал, что именно.

Снаружи было светло после подвала — неприятно, резко. Я остановился у стены, дал глазам привыкнуть.

Таня стояла чуть в стороне от остальных.

Не демонстративно — просто там, где никого не было. Смотрела на угол, за которым исчезли альтернативщики. Забрало не подняла

Я подошёл.

Она не повернулась — почувствовала, что я рядом, этого было достаточно.

— Ты в порядке, — сказал я. Не вопрос.

— Да, — сказала она.

Пауза. Не тяжёлая — просто пространство, которое она пока не заполняла.

— Первый раз так? — спросил я тихо.

Она помолчала секунду.

— Первый раз — без огня снаружи. — Ещё пауза. — Странно. Когда есть огонь — видишь результат. Понимаешь, что сделал. А так...

Она не закончила.

Я понял. Когда нет внешнего проявления — только ты и то, что ты сделал, и между ними ничего, никакого расстояния. Никакого огня, за которым можно спрятать факт.

— Он работал с РЭБ, — сказал я. Лучше я, чем кто-то ещё. — Без оружия... Но всё равно – враг…

— Я знаю, — сказала она. Тихо, но твёрдо. Не оправдание — просто: знаю, не надо.

Я кивнул.

Она наконец повернулась. Посмотрела на меня — прямо, без украшений.

— Алексей.

— Что.

— Ты летишь на базу.

— Знаю.

— Я остаюсь.

Это не было вопросом. Она уже решила — и в этом решении было что-то, что не требовало обсуждения. Ей нужно было побыть здесь ещё немного. Не на месте боя — просто не в вертушке, не на базе, не там где надо быть понятной и собранной для всех сразу.

Я мог сказать: незачем, здесь уже чисто. Мог сказать: летим вместе.

Не сказал.

— Артём с тобой, — сказал я.

— Хорошо.

Артём нашёлся у машины — проверял снаряжение, методично, по списку который был только у него в голове.

Начал разговор.

Не сразу — сначала проверил Бориса, поговорил с Леной, которая уже деловито осматривала раненого, к убедился в стабильности и подконтрольности ситуации.

Без предисловий.

— Она догнала нас у ворот, — сказал он. — Я не остановил. Никто не остановил. Целитель в группе — не лишний. Решили, что наверху виднее.

Я не ответил. Он принял это как разрешение продолжать.

— На месте первые двадцать минут — штатно. Потом они появились с северного фланга. — Он говорил ровно, по-военному, глагол за глаголом, успел набраться от бойцов. — Броня хорошая. Магия не цепляется. Борис попробовал щит — они прошли сквозь него как сквозь воздух. Он не успел среагировать на перекалибровку.

Пауза.

— Чем-то тяжёлым разнесли щит. С третьего этажа. Наверху была засада, но здание они не держали. Затем два попадания. Уже стрелковкой.

Я смотрел на фрагмент брони в своих руках.

— Настя, — сказал я.

— Настя затащила его в подвал, — сказал Артём. — Я прикрывал. Она работала. — Он помолчал секунду. — Быстро работала. Без лишних движений.

Это была не похвала. Просто факт в ряду других фактов.

— Штатские?

— Девушка не пострадала. Остальные тоже. Недомагичка их загнала в угол дальнего отсека — до нашего прихода сидели тихо.

— Альтернативщики?

— Профессионалы. — Он произнёс это без интонации. — Не хуже нас. Может, в чём-то лучше — они не думали про штатских. Это давало им свободу.

Я кивнул.

Артём встал. Потом остановился.

— Она не паниковала, — сказал он. Не глядя на меня. — Я ожидал истерики, страха. Их не было.

Он вернулся на своё место.

Я держал броню и думал о том, что Артём рассказал мне всё и не рассказал ничего. Факты были. Картина была. Но почему она пошла, что она думала, когда догоняла их у ворот, что происходило у неё внутри, пока она держала руки над Борисом и держала Бориса — этого в артёмовском рассказе не было.

Не потому что он скрыл.

Просто он не смотрел туда.

— Остаёшься, — сказал я.

Он поднял взгляд.

— Сколько?

— До утра. Осмотреть периметр, зафиксировать что осталось. Броня, гильзы, следы. Всё что они бросили — в мешки.

— Понял. — Он помолчал. — Девушка летит с вами?

— Да.

Он кивнул — без вопросов. Потом, не глядя на меня:

— Она им не далась. Альтернативщики подходили — она отказала. Спокойно, но без вариантов.

— Видел.

— Они не настаивали. — Пауза. — Это тоже интересно.

Я посмотрел на него.

— Почему не настаивали — как думаешь?

Артём пожал плечами — неторопливо, обдуманно.

— Или не успели. Или знали, что успеют потом. — Он вернулся к снаряжению. — Или она им не нужна была конкретно. Просто прощупывали.

Три варианта, все открытые. Я взял их с собой — как брал броню, молча, без ответа.

Борис уже сидел у вертушки — сам дошёл, сам сел, руку держал аккуратно. Настя рядом, не суетилась. Марина стояла чуть поодаль — рюкзак на плечах, смотрела на лесополосу.

Я подошёл к ней.

— Летишь с нами.

— Куда? — спросила она. Ровно, без страха.

— На базу. Там объясним. Можешь позвонить своим.

Она подумала секунду — не колебалась, именно думала, взвешивала.

— Хорошо, но потом, — сказала она.

Мы погрузились.

Пилот запустил двигатель. Лопасти пошли — сначала медленно, потом быстрее, потом земля под нами стала меньше, и лесополоса превратилась в тёмную полосу на фоне вечернего поля.

Таня осталась внизу.

Я видел её в последний момент, перед тем как вертушка взяла курс — маленькая фигура у края площадки, рядом Артём, оба смотрят вверх. Потом деревья закрыли обзор.

Зверь внутри отметил это — спокойно, без тревоги. Она там. Артём там. Всё правильно.

В вертушке было шумно — двигатель, воздух, лопасти. Разговаривать не хотелось и незачем было.

Борис дремал — или делал вид, что дремлет. Лена записывала что-то в блокнот, периодически обгрызая кончик карандаша. Настя смотрела в иллюминатор. Марина сидела прямо, руки на рюкзаке, глаза открыты — не спала, просто была внутри себя.

Я смотрел на неё.

Восемнадцать лет. Первый переплёт. Пятерых собрала без команды. Альтернативщикам отказала спокойно. Спрашивала только про дело — когда выходить, куда летим.

Зверь внутри молчал — но молчал внимательно. Так молчат, когда смотрят на что-то, что пока не имеет названия, но название появится.

Я отвернулся к иллюминатору.

Внизу темнело поле. Где-то там — Таня и Артём с фонариками собирают чужое снаряжение в мешки.

База через сорок минут.

Полковник выслушал не перебивая.

Я докладывал по порядку — Настя у ворот, Артём не остановил, подвал, Борис, альтернативщики, откат, корочки. Броню положил на стол. Он посмотрел на неё — коротко, без выражения — и не тронул.

— Состав, — сказал он, когда я закончил.

— Тот же, — сказал я.

Он кивнул. Не удивлённо — скорее, как человек, который проверяет, совпадает ли то, что он слышит, с тем, что уже думал.

— Воспроизводимый, — сказал он. — Сложный, но воспроизводимый. Сведения ушли наверх по протоколу три месяца назад.

Я смотрел на него.

— По протоколу, — повторил я.

— По протоколу, — подтвердил он. Без извинений, без оправданий. Просто факт, у которого есть адрес, но адрес находится выше этого кабинета. — Решение принималось не здесь.

Я понял. Злиться было не на кого конкретно. Это оказалось хуже, чем если бы была конкретная фамилия.

Полковник взял броню. Повертел.

— Альтернативная структура, — сказал я.

Он поднял взгляд.

— Впервые слышу в таком контексте, — сказал он. — В теории — предсказуемо. Монополия долго не живёт, особенно когда ресурс очевиден. — Пауза. — Лично я полагал, что наверху в ногу себе стрелять не станут. Видимо, переоценил.

— Они назвали нас пережитком.

Полковник положил броню обратно.

— Это не оскорбление, — сказал он негромко. — Это заявка. Почувствуйте разницу.

Я почувствовал.

Он помолчал. Потом — не глядя на меня, в сторону окна:

— Настя.

— Да.

— Она вернулась.

Это прозвучало не как утешение. Как напоминание о факте, который я в какой-то момент перестал держать впереди остальных фактов.

— Вернулась, — сказал я.

— Остальное — потом, — сказал он. — Идите.

Я вышел в коридор и остановился у стены.

Три вопроса лежали рядом, не перекрывая друг друга.

Состав воспроизведён и передан по протоколу. Это значит: у альтернативщиков будет больше, лучше, быстрее. Это значит: следующий раз броня будет не у четырёх человек. Это значит: то, что сегодня было неожиданностью, завтра станет стандартом у людей, которым не нужны штатские живыми.

Альтернативная структура существует. Профессионалы, тактика, снаряжение — не самодеятельность, не энтузиасты. Кто-то вложил деньги и время. Кто-то решил, что монополия государства на магов — это проблема, которую нужно решить. И решил не через закон.

И третье.

Настя вернулась.

Это было последним в списке только потому что я так выстроил порядок. Не потому что оно было меньше. Зверь внутри знал правильный порядок — он молчал всё это время, но молчал именно про это. Про то, что она могла не вернуться. Про то, что я этого не предусмотрел. Про то, что аналитик, который видит картину целиком, не увидел того, что происходило рядом.

В артёмовском рассказе не было ответа на вопрос почему.

Это был единственный вопрос, который сейчас имел значение.

Я пошёл её искать.

Она была в медкомнате.

Не с Костей — одна. Сидела за столом, тетрадь закрыта, руки сложены поверх. Просто сидела. Когда я вошёл — подняла взгляд. Не испугалась, не напряглась. Просто посмотрела.

Я сел напротив. Не у двери, не у стены — напротив, через стол. Это тоже был жест, она его поняла.

Молчали секунду.

— Борис стабилен, — сказала она. — Ключица сложная, но я закрыла основное. Завтра посмотрю ещё раз.

— Хорошо, — сказал я.

Пауза.

— Я слушаю, — сказал я.

Она чуть удивилась — не внешне, что-то в глазах. Она ждала другого начала. Может, «объясни». Может, «как ты вообще». Я и сам не знал, что именно хочу услышать — просто знал, что артёмовской версии недостаточно.

Она помолчала. Потом начала — не с начала, с середины, как начинают люди, которые долго держали что-то и теперь выпускают не по порядку, а как идёт:

— Я видела, как вы с Таней разговариваете у карты. Утром. — Пауза. — Вы договаривали друг за другом. Не замечая.

Я не ответил. Ждал.

— Я не про это, — сказала она быстро. — Не в том смысле. Просто... — Она остановилась. Искала слово. — Вы знаете, где друг друга. Вера нарисовала красным. Яков с Женей — тоже. А я...

Она не закончила.

Не потому что не знала — потому что сказать это вслух означало признать то, что она, кажется, только сегодня назвала для себя по имени.

— Ты не знаешь, где ты, — сказал я тихо.

Она посмотрела на меня.

— Да, — сказала она. Одно слово. Без украшений.

Я вспомнил Веру за завтраком. Её кружку с молоком, её серьёзный взгляд. Ты знал, где ты сам? Я тогда не ответил. Она тоже не ответила — только сейчас, не себе, мне.

— Борис мог не вернуться, — сказал я.

— Я знаю.

— Ты это знала, когда шла?

Пауза. Честная, не для выигрыша времени.

— Нет, — сказала она. — Я знала, что умею. Я не думала, что это может стоить ему...— Она замолчала.— Я думала про себя. Это нечестно.

Это прозвучало не как самобичевание. Как диагноз, поставленный без анестезии — себе, точно, без скидок.

Я смотрел на её руки. Артём сказал: быстро, без лишних движений. Руки лежали спокойно. Обычные руки.

— Ты умеешь, — сказал я. — Это правда. Это важная правда. — Пауза. — И то, что ты сейчас сказала — тоже важная правда. Обе существуют одновременно.

Она смотрела на стол.

— Ты злишься, — сказала она. Не вопрос.

— Да, — сказал я.

— На меня.

— На себя тоже, — сказал я. — Я не увидел. Я смотрел на карту и на броню, и на всё что снаружи. А ты была рядом, и я не увидел.

Она подняла взгляд — быстро, как будто не ожидала.

Я не собирался это говорить. Просто — вышло. Потому что было правдой, а в этой комнате, кажется, работал только этот язык.

Тишина. Не тяжёлая — рабочая.

— Вера спросила, где я, — сказала она наконец. Тихо. — Она не мне говорила. Но я слышала.

— Я знаю.

— Я не ответила.

— Я тоже не ответил, — сказал я. — Тогда.

Она чуть выдохнула. Не облегчение — что-то меньше и точнее. Как будто груз не исчез, но перестал быть только её грузом.

— Завтра разбор, — сказал я.

— Знаю.

— Там будет жёстко.

— Знаю, — повторила она. И в этом «знаю» не было страха. Была готовность — не радостная, но настоящая.

Я встал. Она не встала — осталась сидеть, руки поверх тетради.

У двери я остановился.

— Настя.

Она подняла взгляд.

Я хотел сказать что-то про то, что она вернулась. Что полковник сказал это первым, и я понял тогда, что держал этот факт не впереди, а сзади, за тремя другими. Что это было неправильно с моей стороны.

Не сказал.

Просто:

— Борис завтра спросит, как ты это сделала. Будь готова объяснить.

Она чуть улыбнулась. Едва — но по-настоящему.

— Буду.

Я вышел.

В коридоре было тихо. База жила вечерним темпом — голоса где-то далеко, чьи-то шаги, запах ужина с кухни.

Три вопроса никуда не делись. Состав, альтернативщики, монополия которую начали оспаривать. Это всё оставалось — завтра, послезавтра, дальше.

Но сейчас я шёл по коридору и думал о том, что она сказала «буду» именно так. Не «хорошо» и не «поняла».

Буду.

Вспомнился Костя на брифинге. Та же жалость в глазах. То же бремя. Но она не ушла. Она осталась.

«...и ещё... а, впрочем, хватит, а не то не донесут».

Она донесла. Несмотря на всё.

Как будто уже знала, что это не конец разговора.

А начало другого.

;

Глава 16. Сентябрь 2017. Нижегородская область.

Злиться было не на кого.

Система не бывает злой. Она бывает эффективной или нет. Альтернативщики — чей-то эффективный инструмент. Но они перешли нам дорогу. Мне. Насте. Борису. Тюрину.

Разница не в крови. Не в методах. Разница в том, кто будет владеть результатом. Они работают на конкретного человека. Мы — на систему. Система аморальна, да. Но у системы есть Тюрин. И у Тюрина есть мы. Хорошая порода. Вымирающий вид. Пусть.

Я выбирал не систему. Я выбрал Тюрина. Потому что он помнит про фотографии в альбомах. И это — вес. По крайней мере для меня.

Совещание началось в восемь утра.

Не в кабинете полковника и не в генеральском — в комнате для разборов, которую на базе называли просто «аудиторией»: длинный стол, стулья без мягкой обивки, две доски с магнитами и маркерами. Окна выходили во двор, где уже второй час моросило что-то неопределённое — не дождь, не туман, осень, которая ещё не решила, хочет ли она к нам насовсем или обидится на что-то и уйдёт.

Осень. Сентябрь. Учёба.

Генерал сдержал слово, и у нас появилась своя школа. И свой филиал института. Суровые преподаватели, даже не знаю, чем он их соблазнил, отставники из военных институтов и академий.

Настя была счастлива встретить светил из Военно-медицинской. Они, надеюсь, тоже — получить такую ученицу и такой материал. Школьники практически в индивидуальном порядке занимались со своими учителями. Студенты осваивали программу. Всем было обещано честное образование.

Это были несомненные баллы в копилку чести. Порядок на базе начал жить своей жизнью, неслышно распространяясь, как коллективный иммунитет. Нет, мы не стали печатать шаг или носить погоны без повода, вскидывать руку в салюте. Но каждый понимал, что делает что-то, что приносит пользу.

Мы вливались в систему. Даже те, кто эту систему на дух не переносил.

Тюрин сидел во главе стола. По правую руку — полковник Сергей Степанович, нопэрапон, человек без лица, который сегодня надел личину внимательного аналитика. По левую — двое, которых я прежде видел только на общих построениях: подполковник Карасёв, силовик с репутацией человека, решающего задачи там, где слова кончились, и майор Звягинцева, разведчик, тихая женщина лет сорока пяти с манерой слушать так, что собеседник сам не замечал, как говорил больше, чем планировал. Рядом с ней — капитан с позывным Полуян, которого я знал лучше: Ян, дотошный, въедливый, из тех офицеров, что помнят детали, когда остальные уже отпустили — сказывалось влияние сестры.

Яков, не понимающий, зачем его притащили сюда, откровенно рвался на волю, но не отсвечивал — только карандаш в пальцах жил своей жизнью, пока остальные слушали. Настя, повзрослевшая после своей выходки и заслужившая право на самостоятельность оперативным излечением Бориса, внимательно смотрела по сторонам, опасаясь выданного кредита доверия. Или же ответственности, которая приходит со знанием?

Я сидел напротив Звягинцевой. Таня — через стул, Сергей Аларьев — рядом, как-то само собой получилось, что он вырос не в звёздочках, а в доверии. Это было хорошо. Нет, не так. Правильно. Зверь внутри молча осматривал присутствующих, принюхивался, ходил вокруг.

— Начнём, — сказал Тюрин. Не вопрос, не приказ. Просто — начнём. Папка на столе уже была открыта, на красном атласе белели исписанные листы.

Он не любил предисловий. Это тоже был стиль.

— То, что я изложу — анализ. Не приговор. Часть выводов косвенная, часть — рабочая гипотеза. Прошу держать это в уме. Данные обрывочны и получены… разными путями.

Звягинцева открыла блокнот, взяла ручку. Ян включил проектор.

На экране отобразилась карта страны — не оперативная, гражданская, с отмеченными точками по нескольким регионам. Цифры рядом с точками. Даты. Маркеры в основном кучковались в Поволжье. Пара была разнесена к границам. На юге и северо-западе.

— Восемь эпизодов, — сказал Тюрин. — Период — с мая по август этого года. Мы знали про четыре. Четыре прошли мимо нас — потому что были разрешены быстро и эффективно. Без нас.

Последние два слова больно ударили в душу. Это было напоминание — мы не уникальны, без нас можно обойтись.

Обошлись.

— Несколько исчезнувших людей. С большой долей вероятности — инициаты. — Он обвёл попарно четыре маркера в Самаре и Саратове. — Столкновения хорошо вооружённых и скоординированных людей с магами и нулями.

Указка переместилась на северо-запад, в Карельские леса.

— Применение магии для устранения группы джихадистов на границе. — Резкое перемещение на юг.

Звягинцева добавила, не поднимая взгляда от папки:

— В их обойме минимум четыре подтверждённых мага. Совершенно точно маг-детектор…

— …И, судя по тому, что вы столкнулись с их отрядом, который также прибыл автомобилями, — добавил Карасёв, — их база либо рядом с нашей, либо они используют те же аэропорты.

Майор кивнула. Явно это было сказано не ей, а нам.

— Три источника, — продолжил Тюрин. — Независимых. Сходятся в одном: за структурой стоит финансирование, несовместимое с частной инициативой. Оборудование, логистика, снаряжение — вы видели при столкновении. Это не энтузиасты. Это проект.

На экране сменился слайд — анализ выгоревшей изнутри трофейной брони с последнего задания. Яков встрепенулся. Карандаш замер.

— Это то, о чём я думаю?

— К сожалению, да, — ответила Звягинцева. — Это ваш состав, Яков Сергеевич. От буквы до буквы.

— Рано или поздно кто-то бы тоже додумался, — как бы уговаривая себя, заметил маг.

— Не додумались. Получили. — Разведчица и не думала беречь убежище геммолога. — Технологические маркеры те же самые, как в первых опытных образцах. Это не оптимизированный процесс, который проще и удачнее.

— Почему?.. — Вопрос повис в воздухе.

Ответ был на поверхности. Но Сергей не был бы собой, если бы не произнёс его вслух:

— Мене, мене, текел, упарсин…

Слова легли гирями. Теми самыми гирями, заключёнными в ответе.

Это была та пауза, которую не нужно было заполнять. Все за столом понимали, что за ней стоит. Полуян смотрел в свои записи. Карасёв — в стол. Таня — в окно, где моросило неопределённое.

— Два сценария, — сказал Тюрин. — Либо кто-то частным образом строит структуру с возможностями, недоступными остальным, и делает это долго, системно и без огласки. Либо кому-то разрешили это сделать.

— Второй сценарий не исключает первого, — сказала Звягинцева тихо.

— Не исключает, — согласился Тюрин.

— Или поручили, — тихо заметила Татьяна.

Все вздрогнули. Никому не хотелось думать об этом.

Я вспомнил командира у недостроенного корпуса. Руки подняты, документы двумя пальцами. «Координации не было. Бывает». И потом — в спину — «вымирающий вид немного задержался». Спокойно. Как говорят люди, которые знают, что время на их стороне.

— Антон Афанасьевич, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Они считают нас пережитком. Не оскорбление — заявка. Заявка на что именно?

Тюрин не ответил сразу. Это само по себе было ответом — он знал, просто выбирал слова.

— На монополию, — сказал он наконец. — Не на магов. На результат, который маги дают. Если ты контролируешь не государственную структуру, а свою — результат принадлежит тебе. Не системе. Не стране. Тебе. Это другой порядок вещей.

— И когда государство теряет монополию…

— Оно теряет всё…

— Это ЧВК, — сказал Карасёв. — С магическим потенциалом.

— Это инструмент, — поправил полковник. — Чей-то инструмент. Хороший инструмент. Полезный. Пока не знаем чей. Знаем, что — инструмент. А инструменты не принимают решений. Они их исполняют.

Зверь встряхнулся. Он привык принимать решения. Посмотрел вокруг. Успокоился. Лёг.

За окном моросило. Кто-то во дворе прошёл быстро, подняв воротник.

— Тогда вопрос, — сказал Яков, уже отошедший от того, что результаты его труда переданы кому-то. — Что меняется для нас? Практически.

Тюрин посмотрел на него. Потом — на всех, по очереди, медленно.

— Ничего, — ответил он устало. — И всё.

Он встал. Подошёл к окну — то же движение, что в кабинете, привычное, когда нужно было говорить важное не из-за стола.

— Мы продолжаем работать. Протоколы, прикрытие, работа с инициатами — всё как было. — Пауза. — Но теперь мы знаем, что за нами смотрят. Не только сверху. Сбоку тоже.

— И что мы будем с этим делать? — сказал я. Не вопрос. Реплика из зала.

— Работать чище, — сказал он просто.

Карасёв хмыкнул — коротко, не злобно. Звягинцева закрыла папку.

— Есть ещё один вопрос. Даже не вопрос… — Генерал попробовал подобрать слово, но не нашёл и махнул рукой с досадой. — Критические ситуации. Когда рядом посторонние.

Стало тише.

— Во время инцидента, и все сходятся в этой оценке, — начал он. — Противник не думал про штатских. Это даёт им некоторую свободу. — Антон Афанасьевич дал мысли осесть. — Мы не варвары. Мы думаем о людях.

Я посмотрел на сидящих. Их лица были задумчивы, у каждого было, что сказать, но мы слушали.

— Это ограничивает нас. И я хочу… нет, требую, чтобы это ограничение было не инструкцией, а выбором. Осознанным. Каждым.

Слова падали, как фигуры в тетрисе, громоздились одно на другое и не думали исчезать. Почему-то именно так представился этот императив. И хотя у меня и в мыслях не было гонять «цивилов» косой, но именно на моём счету было то, за что меня не наказали сверху, но простить себя не мог даже я сам.

Спасибо Тюрину, что он не посмотрел на меня ни разу, пока формулировал этот «Приказ № 227».

Никто не ответил сразу. Не потому, что нечего было сказать, — потому, что это была не та фраза, с которой нужно полемизировать.

— Гражданские — абсолют, — сказал Сергей Аларьев. Тихо, без пафоса. Просто — абсолют.

Карасёв кивнул. Медленно, как кивают люди, которым не нравится не само ограничение, а то, что оно произнесено вслух.

— А спорные ситуации. Ведь не может же всё идеально складываться? — Полуян бросил на меня виноватый взгляд.

— Командир на то и командир, чтобы принимать решение. — За генерала ответил Сергей. — Под протокол и с фиксацией. Никаких голосований и прочей игры в демократию. И… Ян. Ты уверен, что хотел задать этот вопрос?

Полковник посмотрел не на него, на меня. Ян понял, к чему вёл Степаныч, встал по стойке смирно.

— Товарищ генерал, разрешите принести извинения товарищу майору!

Антон Афанасьевич грустно улыбнулся. Помолчал несколько секунд, давая капитану самому понять идиотизм ситуации и нелепость его сентенции.

— Сядь, сынок. Мы не в бирюльки играем, и не заставляй нас думать, что мы ошиблись, пригласив тебя в эту комнату.

Обведя взглядом присутствующих, под шум неуклюжей попытки Яна сесть с минимальными потерями для самооценки, он продолжил:

— Вы все — взрослые люди, невзирая на возраст. Каждому есть, что сказать и особенно — о чём помолчать. Я очень надеюсь, что вы понимаете: не для каждой мысли должно быть слово.

Говорил он негромко, не играл тембром или паузами. Но все слова ложились кирпичик к кирпичику, строя так нужное убежище в душе.

— Командир — это не только руководитель. Это человек, принимающий решение. Тот, кто несёт ответственность за него. Или его отсутствие. И прятаться за положения приказов… Мелко…

Он посмотрел на меня. Я кивнул.

— Иногда… Всегда приходится принимать решения, которые коснутся судьбы других людей. Всегда будет то, за что станет стыдно и больно. — Его взгляд не отпускал меня. — Но всегда человек должен уметь посмотреть в глаза цене своего решения.

Я медленно закрыл и открыл глаза, показывая, что принимаю его слова. Не прощаю себя — нет. Но и не отбрасываю их. Его лицо потеплело.

— Мы не они, — продолжил Тюрин. Негромко. — Не потому, что добрее. Не потому, что чище. Потому что мы знаем — зачем. — Пауза. — Они забыли. Или никогда не знали.

— Государство — это система. Не плохая, не хорошая, не добрая и не злая. Но она учитывает людей. Всех людей. Она вынуждена это делать.

— Помните о людях.

За окном осень наконец определилась — пошёл настоящий дождь, ровный, сентябрьский, без претензий.

Звягинцева собрала бумаги. Карасёв встал, одёрнул китель. Всё ещё стесняющийся сам себя Ян закрыл блокнот — аккуратно, с той методичностью, которая была его вторым именем.

Расходились без лишних слов. Это тоже было стилем — не потому что нечего было сказать, а потому что всё сказанное уже работало. Требовало не продолжения, а осмысления и выполнения.

Я выходил последним.

Уже в дверях меня окликнул Тюрин.

— Алексей?

— Да, Антон Афанасьевич? — Я приготовился к чему-то неожиданному.

— Спасибо тебе. — Он снова отвернулся к окну.

Я молча прикрыл дверь.

Что-то не отпускало. Не мысль — ощущение. То самое, которое приходит после хорошего совещания, когда всё правильно сказано и все всё поняли. Именно тогда оно и приходит — тихое, без имени, с одним только вопросом: а что мы не увидели?

Зверь не отвечал. Но и не ложился.

Я вышел под дождь. Ещё не холодный октябрьский, но и не тёплый летний.

Намокли волосы. Струйки побежали по лицу, голове, заползли на спину. Я повторил встряхивающие движения Зверя. Улыбнулся сам себе.

Вспомнил глаза генерала. Понял, какую боль и какой груз он держит под замком. Понял, почему он ответил на мои слова о случившемся на Каспии. Встряхнулся ещё раз.

Дождь не смывал усталость, но помог очистить мысли.

Мысленно сказав Антону Афанасьевичу «Спасибо», я пошёл к своей комнате. Зверь невозмутимо чесал за ухом, сбивая пафос.

Впереди работа.

Тяжёлая.

Своя.

;

Глава 17. Сентябрь 2017. Нижегородская область.

Запись была не лучшего качества.

Оперативная съёмка — не студийная, не для эфира, для последующего разбора. Камера на шлеме, вместо фонаря. Дёргающееся изображение, синхронизированное с движениями головы и тела, тряска от отдачи при стрельбе. Звук шёл отдельно, не синхронно, с задержкой до полутора секунд, с жутким шумом. То ли экономия, то ли кривые руки настройщика. Звягинцева предупредила: материал получен как получен, не взыщите.

На сюжет не влияло. Тем более, что общая информация уже была, нужны были детали.

Мы смотрели молча. Аудитория на этот раз была сильно меньше — я, Сергей Степанович, Дёмин, Полуян — прозвище завязло в зубах и казалось более правильным, чем имя. Таня у стены — попросила присутствовать, я не стал возражать, в ответ на вопросительный взгляд Сергея.

Удивило отсутствие Карасёва, но я догадывался, что он уже видел этот материал на «закрытом показе».

На экране — южный город. Лето, белые стены, узкие улицы. Захвачено здание районного суда, неожиданно большое и крепкое для маленького городишки, больше полусотни заложников внутри, подгадали под громкий судебный процесс — это мы уже знали из телевизора. Террористы с магической поддержкой, действия местных силовиков признаны несостоятельными, переговоры зашли в тупик на третий день.

А потом появились они.

— Стоп, — сказал Дёмин. — Вот здесь.

Звягинцева поставила на паузу.

На стоп-кадре — четверо у левого входа. Броня, оружие, снаряжение. Я смотрел на то, как они стоят. Не перед камерой — перед работой. Веса распределены правильно. Руки не болтаются. Каждый знает где остальные без того чтобы смотреть. Чувство локтя и слаженность боевой группы.

— Это не охрана объекта, — сказал Полуян.

— Нет, — согласился Дёмин. — Не «вохра» и не ЧОП.

Звягинцева нажала воспроизведение.

Они работали быстро. Без объявлений, без предупредительных выстрелов. Два входа одновременно, третья группа — увидели обрывком — с крыши через вентиляцию. Маг шёл в центре каждой четвёрки — не сзади, не в укрытии. Он был заметен, сильно отличался от бойцов. В центре, как точка опоры. Остальные строились вокруг него, понимая размер защитного поля, и когда он работал и двигался, они уже чувствовали, куда смещаться.

Было похоже на нашу работу, но иначе. Та же слаженность, но другой тип включения мага в группу. Я заметил, как Дёмин что-то черкает в блокноте. Сергей, заметив эту активность, молчаливо кивнул, фиксируя в памяти его действия.

Переговоров не вели. Это тоже был профессионализм — просто другого рода. Как моссадовцы во времена оны.

Жертвы среди заложников были. Девять человек, двое ФИСНовцев, пытались помогать раненым, сказала Звягинцева. Стрельба, применение магии, кто-то не успел залечь, кого-то накрыло по площади. Террористов — двадцать один, двое магов. Устранены все.

— Кто их? — задала Татьяна крутившийся в головах вопрос.

— Достоверной информации нет. — Сказал полковник. — Думаю, что никто «на улицу» не вынесет, а тему с героизмом и эффективностью будут педалировать.

С этой оценкой согласились все. Возражений не последовало.

Операция заняла семнадцать минут.

— Семнадцать, — повторил Дёмин. Без оценки. Просто факт, который надо было произнести вслух, чтобы он лёг на своё место.

Мы вернулись к просмотру. Запись дёрнулась — камера перемещалась, новый угол. Задний выход здания, узкий двор, арка на улицу.

Там была группа гражданских. Истощённые, замученные. Их вели — быстро, не грубо, без лишних разговоров. Маршрут чистый, угол обстрела закрыт, один боец впереди, один сзади, ещё один чуть в стороне — держал периметр.

Четвёртый шёл не так как остальные.

Я увидел это раньше, чем понял, что именно вижу. Что-то в движении — не хромота, не слабость. Осторожность человека, знающего, что у него есть что беречь, и всё равно не бережёт. Левая рука в перчатке, несмотря на жару. Шея забрана «арафаткой» — привычка закрывать что-то, рану, татуировку?

Потом он обернулся. Доля секунды — камера дала смазанный кадр, Звягинцева поставила на паузу и увеличила.

Ожоги. Правая сторона лица, шея, край челюсти. Нестарые, но уже зажившие. Обширные.

Зверь внутри назвал имя раньше, чем я успел додумать.

Я молчал, жадно вбирая кадр.

Смотрел на стоп-кадр ещё секунду. Потом уронил взгляд в стол.

— Продолжайте, — сказал я. Сглотнул. Сделал выдох. Вернулся в комнату.

Звягинцева посмотрела на меня. Недолго. Не заметила, как на неё смотрит Таня. Снова возобновила воспроизведение.

На экране боец с ожогами довёл гражданских до арки. Убедился, что путь свободен и нет неожиданных сюрпризов. Кивнул — и они пошли. Он оставался на входе, контролируя пространство, пока последний не скрылся за углом. Потом вернулся к зданию.

Необязательно, подумал я. Никто не приказывал. Просто — сделал.

— Здесь запись обрывается, — сказала Звягинцева.

Экран потемнел. Мы начали переглядываться.

— Опознанные, — сказал Сергей Степанович.

Звягинцева открыла папку.

— Двое подтверждённых. Веретенников, Олег Николаевич. Сорок четыре года. ФСБ, отдел оперативных мероприятий, уволился три года назад по выслуге. Прохоров, Денис Артёмович. Тридцать девять. ГРУ, спецназ. Формально — в запасе с прошлого года по медицинским показаниям. — Она помолчала, признавая неудачу в расследовании. — Оба чистые. Просто ушли.

— Веретенников потерял группу в девятом, — продолжила она. — Сопределы, данные разведки оказались неверными. Четверо погибших. Служебное расследование закрыли через три месяца. Говорят, он написал рапорт с требованием пересмотра. Я склонна верить. Рапорт не приняли.

Никто не комментировал.

— Прохоров — другое. Семья. Дочь больна, очень дорогое лечение. — Она скривилась, личное на миг проступило сквозь служебное. — Военная страховка не покрыла. Пока воевал — было не до этого. Вышел — оказалось, что система не вспоминает быстро.

— Персональный подход, — сказал Полуян тихо. Не цинично. Просто назвал.

— Да, — сказала Звягинцева.

Таня у стены не двигалась.

— Кто за этим стоит? — Спросил я, предчувствуя ответ.

— Не знаем. — Она говорила ровно, как говорят люди, которые долго смотрели на что-то и научились не давать этому оценку вслух. — Оборудование и техника требует или государственного снабжения, или очень серьёзных денег и связей. Логистика — закрытые аэропорты, маршруты, которые не отражаются в реестрах, пока не придёшь на место. Юридическое прикрытие, позволяющее людям числиться где-то ещё, пока они работают там.

— Обратите внимание на заявление главы Республики, который их назвал героями и между строк гарантировал отсутствие претензий и какой-либо кровной мести со стороны семей погибших, — заметила Таня.

— Спасибо, Танечка, — я хотела как раз подсветить этот момент. — Это не говорит о том, что… — майор подняла глаза горе — …является куратором, но само заявление показывает, что конкуренты — не самодеятельность ни в каком виде.

— Да, это не ЧВК, которая ищет контракты, — сказал Сергей Степанович спокойно и даже рассудительно. — ЧВК живёт от заказа до заказа. Это — строительство. Инструмент который через двадцать лет должен стоить дороже любой армии. — Пауза. — Они не торопятся. Но не прочь начать прощупывать общественное мнение. Даже таким способом. Это само по себе информация.

— Сергей. Ты же понимаешь, что это меняет и наш подход к этим людям?

Он посмотрел на меня. Дёмин на него. Звягинцева переводила взгляд.

— Да. Придётся пересматривать регламенты взаимодействия.

Я кивнул, хотя и задался вопросом о том, что такие регламенты, оказывается уже есть. Но думать об этом нужно было не здесь.

Торговый центр на въезде в город работал до двадцати двух. От нас — пол-локтя по мелкой карте. Туда до ввода ограничений, часто выбирались в увольнение группами и по одному. Довольно большой, но вполне себе уютный.

Вызов прошёл около восьми вечера — охрана объекта зафиксировала странного посетителя, двое охранников уже не отвечали на звонки, один покупатель в состоянии сильного испуга сидел у выхода и не мог объяснить толком, что произошло. Полиция по регламенту передала нам с видимым облегчением. Маг-детектор на базе дал подтверждение: кто-то работает, неаккуратно, с видимым следом.

Я должен был сменяться на дежурстве к двадцати часам, но вызов застал раньше. Поэтому дёрнув Полуяна на своё место, стал готовиться к выезду.

Мы предупредили охрану центра, чтобы нарушителя не трогали, дали возможность делать то, что ему нужно, не провоцировали на резкие движения.

Я рванул в дежурку. Надеялся застать Татьяну, но она уже ушла — пересменка. Вместо неё переодевались в защиту наши смутьяны. Я даже не думал, что их привлекут на такие дежурства, но оценил замысел. Дать ребятам ответственность и заставить самостоятельно её оценить, направить лишнюю энергию и помочь найти своё место в жизни.

Решив, что какого-то особого сопротивления не будет, а участие в настоящей операции даст им ещё одну опору, я поставил Карасёва в известность, и передал пацанам предложение. Глаза у них загорелись, как я и предполагал. Я ничем не рисковал. Маргинал-одиночка, избежавший обнаружения. Не организация.

Торговый центр в это время был полупустым — будний день, магазины потихоньку закрываются, кафе ещё работают, охрана скучает. На этаж, где орудовал пришелец, зашли с двух эскалаторов. К счастью, их отключить преступник не подумал, только сжёг камеры и сигнализацию.

Лифтовую часть прикрыл Тихий, который после операции на Каспии прямо-таки был воплощением своего прозвища.

Не то, чтобы он сломался, но постоянная задумчивость добавила очков в номинации «Сумрачный и смертельный».

Я шёл по центральному атриуму. Навстречу мне двигались Лёлек и Болек — я пообещал себе, что после операции перестану их так называть — щиты я заставил их поднять и дополнительно усилить, в ущерб боевой готовности.

 Нашли быстро — да и искать не пришлось, ювелирный ряд, третий магазин. В первом — через стеклянные стены было хорошо видно, у стены в полуобморочном состоянии был уложен седой охранник. Жив, дышит, но выключен.

Рядом с ним стояла на четвереньках девушка-продавщица и, пыталась делать массаж сердца, хотя было заметно, что это не нужно.

«Шок», — поморщившись, констатировал я. Не отпускает.

Грабитель был молод, и, очевидно, это было его первое — и, надеюсь, последнее — дело. Растрёпанный, как воронёнок, что подчеркивала кожаная мотоциклетная куртка и короткие чёрные волосы, слипшиеся пучками от пота. Он принимал в женскую сумку ювелирные изделия, которые ему передавала миловидная девушка-продавец, стоявшая за прилавками.

Надо отдать ей должное, она не потеряла самообладания и открывала витрины и брала драгоценности нарочито медленно, великолепно играя испуг и нервное состояние.

Номинация на Оскара. Не иначе. Умница.

Ещё две женских сумочки стояли на полу. «Господи, это чудо ещё с пустыми руками… Вот уж «Раз пошли на дело я и Рабинович…»

Маг понял, что в помещении есть ещё кто-то по шагам. С моими шагами было бы сложно прятаться, да и пугать его было нецелесообразно. Игры с заложниками — не то, что хотелось бы в текущей ситуации.

Он развернулся боком, чтобы держать краем глаза девушку.. Увидел меня. Походящих парней. В глазах — неожиданно, не злоба. Испуг. Он не ждал что за ним придут так быстро. Или просто потерял счёт времени. И одно и другое говорило, что можно обойтись без крайних мер.

— Тихо, — сказал я. Негромко, без угрозы. — Давай не будем делать то, о чём можно пожалеть?

Он не дал мне договорить, ударил током, но как-то странно, без видимого проявления. Я и понял-то только по тому, что между одеждой и кожей проскочил лёгкий разряд статики. Ударить по аккумуляторам моих копыт он не догадался.

Вероятно, так же он оглушил охранников — кстати, где второй?

Он не понял, что у меня иммунитет и решил, что просто не сработал трюк. Попытался ударить ребят, кажется, Лёню-Лёлека, но мерцание щита убедило его, что он не потерял силы.

— Тихо, — повторил я.

Ребята заняли позиции по обе стороны от меня, разом повзрослев. Такие разные и такие одинаковые в своей взрослости. Сыновья полка, блин.

Маг стушевался, понял, что дальше продолжать смысла нет. Отпустил сумку, стоявшую на прилавке и повернулся к нам всем телом. Развёл руками. На лице было крайнее разочарование, но и какое-то спокойствие, как будто он был рад, что всё закончилось.

Наивный. Всё только началось…

Какое-то наитие заставило посмотреть туда, откуда я пришёл.

Тот же атриум. Тот же проход. Четверо — плотные, как будто упакованные. Под одеждой ощущается броня. Чёткие движения и какое-то ощущение «заполненности» пространства.

Они сканировали пространство, не вынимая оружия, которое явно у них было приготовлено. Скупые движения, медленное продвижение и готовность к реагированию.

Один из них срисовал нас. Не просто как посетителей, а кого-то, кто имеет право здесь быть. Я видел, как он останавливается. Как поднимает руку — не к оружию, к напарнику. Сигнал.

Третий — очевидный маг чуть сдвинулся, открывая обзор напарникам, сам занимая место, откуда удобно нас контролировать.

Потом рука одного из пришельцев легла ему на плечо.

Один жест. Негромкое слово — я не услышал, далеко, судя по времени реакции два-три слова.

Маг остановился. С интересом смотрел за нами. Без движения, без разговоров.

Остановивший его тоже наблюдал за мной. Взаимно.

Поломанное ухо. Правое плечо чуть ниже левого. Рост, осанка, то как стоит — всё это я срисовал и сверил с внутренней базой данных раньше, чем увидел лицо. Но и лицо подтвердило — даже сквозь стекло магазина.

Иван смотрел на меня.

Я смотрел на него.

Леонид задал какой-то вопрос за моей спиной — я не ответил. Это было похоже на встречу в кафе «Элефант».

Пять секунд. Может десять. Не пятнадцать точно. Торговый центр жил своей жизнью — доносилась музыка из кафе, шум лифтов, объявление о закрытии магазина на первом этаже. Всё это шло мимо, как фон, который не имеет значения, отмечаясь на краю сознания: ты здесь… ты ещё здесь.

Потом Иван чуть кивнул.

Не мне — своим. И они начали отходить — организованно, без суеты, так же как появились. Их маг уходил последним, всё ещё держа меня в центре внимания. Иван — предпоследним.

У выхода он обернулся. Было достаточно далеко, чтобы увидеть глаза, но само движение говорило о себе.

Секунда. И ушёл.

Я постоял ещё немного. Потом повернулся к парням и магу.

— Идём к машине. Дурить не будешь?

Он уже понял в какой замес попал, потому что тихо ответил.

— Не буду.

Зачем-то протянул руки, подставляя их под наручники, но я улыбнулся и заметил, что это не требуется, на миг материализовав косу. Парня затрясло. Девушка за витриной испуганно — на этот раз по-настоящему — отступила на шаг от витрины.

Я ободряюще улыбнулся обоим.

— Почему мы их отпустили? — спросил Святослав-Болек. Не дерзко, без вызова — честный вопрос.

Я подумал. Ответ нужно было понять самому.

— Потому что не было необходимости, — сказал я. — Угрозы не было. Наша задача выполнена, хотя, конечно, бумажной работы ещё будет вагон.

— Их задача здесь была не конфликт, не получилось быть первыми — ушли. Всё честно. Начни мы все конфликт, — я кивнул в сторону выхода, — получили бы бой в людном месте. И хорошо, если не бойню.

Пацаны разом потеряли браваду, представив масштаб.

— Плюс обязательные потери с обеих сторон, и несколько новых личных врагов которые будут помнить, кто кого и когда.

Лёня кивнул. Принял. Осознал.

Парень между нами сник ещё сильнее, представив, куда влез по дурости.

— И ещё, ребят, — сказал я. — На той стороне разные люди. Не все там потому, что хотят быть именно там. Воевать с нами они тоже не горят желанием. Да и задачи такой у них нет. Это не значит, что они правы. И не означает, что правы мы.

«Как так?» — читалось на лицах моих подопечных. — «А кто?!»

— Это значит, — продолжил я, понимая, что надо сворачивать лекцию, — что ожесточать против себя всех подряд — дорого и незачем.

Тихий ждал у лифтов. Он слышал всё по комм-связи, и, отозвав меня на секунду, дал знать, что на базе в курсе, и контрагентов взяли на «поводок». Я кивнул, сейчас не было смысла раздувать вопрос. И тихая сдержанность была как нельзя кстати.

Мы вышли на улицу. Три сумки с золотом и драгоценностями заставляли нас внимательно смотреть по сторонам во избежание эксцессов.

В машине я молчал.

Тихий вёл, Лёня рядом с ним, я, Святослав и наш задержанный сзади между нами. Город за окном — фонари, мокрый асфальт, первые признаки настоящей осени. На полпути к нам пристроились две машины. Рация прошипела, что нас прикрывают.

Отлегло.

Я думал про Ивана.

Про то, что он остановил своего мага. Одним словом. Одним жестом. Это значит авторитет. Не формальный, настоящий. Значит, его там уважают, и, скорее всего, слушают.

Не просто боец. Как и у нас.

Думал, что он мог не останавливать. Их маг был готов работать. Четверо бойцов против троих плюс задержанный, где двое — пацаны, я — без брони. И Иван знает мои возможности и способности, силу и уязвимость.

Но выбрал — уйти…

Почему?..

Я набросал в голове несколько вариантов. Не хотел потерь. Не хотел огласки. Не хотел столкновения именно здесь и сейчас. Или — и это был вариант, который я не хотел думать, но думал — не хотел столкновения со мной.

Думал о том, что я сам сделал бы на его месте.

И не знал ответа.

Это было неприятно — не знать ответа про себя. Привык знать. Хотел знать. Привык, что аналитик в голове разложит по полочкам. А здесь — пустота. Явная зависимость от приказа. Вопрос без ответа, и осенний город за мокрым стеклом.

Зверь молчал.

Не потому что не знал. Потому что ответ был тот, который я не хотел знать.

Утром Настя была в медблоке раньше всех.

Я знал это потому что прошёл мимо в половину седьмого — ночь прошла под знаком описи ювелирки и передачи её на ответственное хранение — и увидел свет. Зашёл — она уже сидела за столом с тетрадью, Костя на кушетке, оба молчали, каждый занят своим.

Друг на друга если и смотрят — то отрывисто, с какой-то потаённой опаской.

— Не спалось? — спросил я. Последние события здорово растопили тот лёд, что нарос между нами. Не знаю — Наськино взросление сказалось или ещё что…

— Думала, — сказала она. Буднично.

Я не стал уточнять о чём. «Заря занималась». Налил себе запаренного кофе из термоса, который она же и принесла, сел у стены. Крепкий…

Полковник Горячев появился в восемь.

Невысокий, плотный, Виктор Евгеньевич даже в штатском выглядел военным. И не просто военным, а настоящим. Посконным. Военно-медицинская академия, кафедра нейрофизиологии, тридцать лет практики и ещё пятнадцать — преподавания. Вошёл без стука — дверь была открыта — осмотрелся, кивнул мне — виделись, посмотрел на Настю.

— Анастасия? — сказал он. Не вопрос — уточнение.

— Да. Доброе утро.

— Здравствуйте — мне послышалось: «Здравия желаю!» — Горячев. Мне передали материалы. — Он положил папку на стол, сел напротив неё. — Покажите, что вы делаете. Не рассказывайте — покажите.

Она посмотрела на Костю. Тот кивнул. Пересел на кушетке как бы освобождая место. Ненужный, но значимый жест.

Настя работала молча — руки над запястьем, глаза закрыты, дыхание ровное. Горячев смотрел не на неё — на Костю. На то, как меняется его лицо, на руку, на тремор мышц, на пальцы, которые чуть дёрнулись и чуть успокоились.

Через минуту она открыла глаза.

— Вот, — сказала она. — Приблизительно так каждый день.

— Что именно вы пытаетесь сделать? — спросил Горячев. — Своими словами.

— Показать клеткам куда и как расти. Где лакуны в проводимости — восстанавливать «трассу».

— Верно, — сказал он. Послышалось: «Зачёт, товарищ курсант».

Настя чуть расслабилась — совсем немного, плечи.

— Но, — добавил он. Послышалось: «Условно. Жду настоящих результатов в следующем семестре».

Она снова напряглась. Теперь уже с лёгким вызовом.

— Я не понимаю. Я же справилась с переломом, — сказала она. — С двумя пулевыми. Там тоже показывала направление. Чувствовала настоящий отклик.

— Да, — согласился он. — И это было великолепно. Без «но». — Послышалось: «Курсовая работа — Отлично». — Что, по-вашему, делал организм в тот момент, пока вы работали? Своими словами. Я настаиваю.

Она думала секунду.

— Боролся за жизнь. Все ресурсы на восстановление.

— Именно, — сказал Горячев. Послышалось: «А теперь последний вывод, товарищ студент.» — Вы показывали направление уже бегущей воде. Она и так бежала — вы только подсказали куда. — Он посмотрел на Костю. — А сейчас?

Костя ответил сам, приглушённым голосом:

— Здесь вода стоит.

— Хуже, — сказал Горячев. — Её практически нет. Организм не сопротивляется восстановлению — он просто не имеет ресурса и мотивации его запустить. Нервная ткань не умеет мобилизоваться сама. Ей нужен толчок извне, и этот толчок должен нести не только направление, но и энергию. Силу для движения.

— Значит вопрос в том, где брать эту энергию, — сказала Настя.

— Именно этот вопрос.

В дверях стоял Артём. Заворожённо слушал беседу. К дымящейся кружке в руке за несколько минут так и не прикоснулся губами. Так и держал на отлёте.

Пришёл не сюда — это было видно по лицу. Зашёл случайно, остановился. Хотел уйти — и не ушёл.

— Это как заряжать абсолютно сухой аккумулятор, — сказал он вполголоса, скорее себе, боялся ляпнуть невпопад. — Можно знать, как — но без тока ничего не выйдет.

Горячев повернулся к нему.

Посмотрел — с тем вниманием педагога, который неожиданно получил удовольствие от чужой реплики.

— Обратите внимание, Анастасия, — сказал он. — Вот вам готовый ассистент. — Послышалось: «Разбиваемся на пары. Приступаем к работе.»

Артём покраснел. Настя — тоже, по-другому, от неожиданности.

Парень не ушёл. Вошёл, встал у стены. Наконец отхлебнул из кружки.

— А как это вообще работает, — спросил он прямо. — Маг может поделиться силой с не-магом? Технически?

Горячев не отмахнулся. Он чуть застыл, собирая мысли воедино.

— Вопрос ведь не в передаче, — сказал он наконец. — Анастасия знает как, но ей не хватает силы. Константин — сухой аккумулятор. Но, из имеющихся сведений именно «зарядить» не мага вы не сможете. Это как попытка соединить проводами промышленный генератор и домашний телевизор.

Тишина.

— Телевизор сгорит, — сказал Артём.

— Хорошо, если без генератора, — сказал Горячев. Послышалось: «Всё, товарищи студенты. Больше подсказок не будет.»

Настя смотрела на Артёма.

Артём смотрел в пол.

Костя на кушетке сидел очень тихо — с тем выражением человека, который не первый раз слышит разговор о себе, и научился не вмешиваться, потому что от него здесь ничего не зависит. А слушать всё равно нужно.

— Переходник, — сказала Настя.

— Что-то в этом роде, — кивнул Горячев. Послышалось «Не тот ответ, который я от вас ожидал, но на рабочую гипотезу потянет.» — Что именно — это ваша епархия, не моя. Я физиолог.

Он встал. Взял папку.

— Жду письменный разбор к пятнице, — сказал он Насте. — Что сделано верно, что нужно пересмотреть. И отдельным пунктом — соображения по энергообеспечению. Не решение. Соображения.

Последнее слово звучало вкусно. Давало возможность ошибиться и ненужность подгонки задачи под ответ.

— Хорошо.

— И вы, молодой человек, — он посмотрел на Артёма, — можете тоже написать. Если есть, что сказать.

Послышалось: «Не заставляйте меня разочароваться.»

Артём кивнул — не ожидая этого, но принимая.

Горячев вышел.

Они остались втроём — Настя, Артём, Костя. Я у стены с остывшим кофе.

Настя смотрела в тетрадь. Артём — в окно. За окном осень разошлась всерьёз, дождь шёл уже второй день, ровный, без намерения останавливаться.

— Переходник, — повторил Артём тихо. Себе. — Трансформатор.

Настя молчала. Не потому, что сказать нечего, а потому что начни — придётся говорить до вечера.

Но что-то в её лице сказало, что она думает о том же. И ещё о чём-то.

Костя пошевелил по очереди пальцами правой руки. Медленно, с усилием — один, второй, третий. Остановился. Посмотрел.

— Чуть лучше, — сказал он. Никому. Всем.

Никто не ответил. Это было не то, что требовало ответа.

За окном продолжался сентябрь.

;

Глава 18. Сентябрь 2017. Нижегородская область.

Когда кто-то на вечерних посиделках озвучил Марату идею попробовать искать не инициатов, а кукловодов — мысль подкупила своей новизной. И вопросом «Почему раньше об этом не подумали?»

Но первый же сеанс показал «Почему».

Сначала были шутки и улыбки, Марат настраивался, поглядывал по сторонам. Кто-то рассмеялся — радар. Но в какой-то момент его резко скрутило, как будто выжимают двумя руками. Он неестественно побледнел, через кожу проступила синюшность вен. К счастью, ребята среагировали очень быстро и поймали падающее тело.

Отключился Марат надёжно. До утра лежал под капельницей. Лена, погружённая в свои мысли, подступалась с помощью дара, но сказала, что её компетенции недостаточны, чтобы пытаться выводить из этого состояния. Предложила подождать. Горячев, экстренно разбуженный, прибыл в медблок буквально в пижаме, подтвердил соображения фельдшера.

Истощение. Немного прокапаться, чтобы не выдернуть из сна, восстановить силы и утром будет более-менее. Повторять фокусы, конечно, не рекомендуется, но необратимых последствий быть не должно.

Их оценка была верной, уже к полуночи метавшийся в кошмарах маг перешёл в глубокий сон, а часов в десять открыл глаза, позвал старших магов и передал нам, что в гробу он видел такие эксперименты. Однако же его ответственность сохранила в памяти направление и примерную дистанцию.

Началась работа. И хотя вектор был указан не сильно точно, но единственное разумное место в округе было гаражным кооперативом на окраине Химок.

Думать о большем «зазоре» по направлению не хотелось, так как мы попали бы в большой жилой комплекс. Свидетели, заложники, жертвы…

Но совпало идеально. По камерам и записям местного участкового, своевременно переданным в базу, вычислили кукловода.

Не из умных — из осторожных. Разница? Принципиальная. Умный придумал бы что-то лучше, чем взять в аренду у мужиков три бокса, один из которых кто-то оборудовал как «летнюю квартиру», а в два других кукольник завёл свою стаю.

Не увидели, но поняли по косвенным признакам.

Он часто появлялся в ближайшем магазине, став там завсегдатаем, закупался простыми продуктами. Со стороны выглядел прорабом, который кормит бригаду в полтора десятка азиатов на объекте. Но объектов для такого количества людей рядом не было.

На этой конспиративной квартире он будто чего-то ждал или надеялся, что рассосётся, так как жил там уже почти месяц.

Не рассосалось.

Нужно было брать.

Задачу нам поставил Карасёв, предоставивший снимки территории, сделанные квадрокоптером кем-то из внешней агентуры. Или просто фрилансером со свободным временем, как шепнул мне Святослав, севший поближе в надежде, что я возьму их на новое дело.

Подполковник резонно предположил, что в гаражах может скрываться не два и не три «марионетки», продукты маг закупает часто и много, и, что наверняка у противника есть план противодействия захвату. Уж больно он спокойно ходит по магазинам. Не вызывающе, но всё же.

Я хотел было взять Татьяну, очень уж нужно было попробовать взглянуть на её внутреннее пламя по настоящей цели. Почему-то после того альтернативщика на втором этаже, ей никак это не давалось.

Но Таня с Борисом сидели с плененным ренегатом по имени Родион, который по прибытии на базу сразу получил прозвище «Топор», и что-то горячо обсуждали. От моего предложения они отмахнулись, как будто я им мешаю сверхтекучесть гелия открывать.

Кирилл-воздушник оставался на дежурстве по базе. Артём занимался с Настей. Лена как боевая единица из себя не представляла почти ничего, но вызвалась помочь, если потребуется помощь с травмами. Решили не дёргать.

Пришлось брать пацанов. Леонид и Святослав после боевого крещения взяли себе ничтоже сумняшеся псевдонимы Лёлек и Болек, похоронив моё обещание, данное себе в торговом центре. Они были сосредоточены и напряжены, и бойцы, которыми я доукомплектовал боевые четвёрки даже постарались разрядить напряжение, чтобы успокоить их.

Мальчишки. Мальчишки как война — никогда не меняются.

На аэродроме «Аннушка» встретила нас как родных. Ставшая стараниями разных боевых групп, вылетавших на задания, уютной утроба самолёта приняла группу, чтобы разродиться в подмосковье.

Военное командование выделило видавший виды пазик, но мы не обижались. Прилетели варяги, забрали технику. Вернём ли? А у кого на балансе? То-то же. Поэтому тряслись, вспоминая каждый своё. Пацанам это было, конечно, внове, но испытание выдержали с честью.

Молодцы. Я всё больше утверждался, что их них выйдет толк.

Проведя наскоро последний инструктаж, где их роль была обозначена как «не мешать и учиться, держаться в поле подавления и выходить из него с контролем обстановки», я осмотрел револьвер, крутнул барабан, проверяя плавность хода. Бойцы — только двое носили керамопласт — тоже сегодня в основном были налегке. Вроде разница в калибре — пара миллиметров, а энергетика оружия совсем иная. И там, где стандартным АШ-12 можно воевать после ряда силовых тренировок, «Слонобой» выворачивает кисть наглухо без компенсаторов и брони.

Пришлось даже специальный приказ выпускать, согласно которому АШ-14 выдавался исключительно бойцу в бронекостюме, который успели прозвать «Скорлупа». Три человека за неделю в госпитале с вывихами и разрывами связок на ровном месте — это не просто ЧП, а прям-таки саботаж.

Пазик остановился у въезда в кооператив, я поделил команды, одну возглавив сам. Со мной остался Леонид и три бойца в «Ратниках», пропитанных антимагическим составом. Сейчас все свежие комплекты, которые нам поступали, сразу обрабатывались, на этом настоял Антон Афанасьевич, несмотря на упорство Карасёва, упиравшего на то, что, если солдат подставился — сам дурак и умнее будет.

Ярослав Васильевич был сторонником очень жёстких методов воспитания. Мне представлялось, что дай ему волю, он бы и на учениях боевыми в нас стрелял. Но бойцы в нём души не чаяли, хвастаясь после тренировок синяками и ссадинами и с восторгом рассказывая о новых ноголомных полосах препятствий.

Вторая команда вобрала в себя Полуяна, который вызвался её возглавить и у которого был бронекостюм, и Жало, который к счастью оказался не на полигоне, где бойцы в костюмах совместно со спецназовцами отрабатывали бунт мотострелкового батальона. Третьего бойца я близко не знал. Но его выбрал Ян, поэтому я был спокоен.

Не знаю, какой был бэкграунд учений, но судя по наличию там и основной команды наших магов, это либо подготовка к жёсткому столкновению с альтернативщиками, либо сепаратистские действия в какой-нибудь из республик.

«Пахло» страшным.

Стряхнув размышления, я сосредоточился. Извлёк револьвер и скомандовал движение с обходом с обеих сторон. Искомое место было недалеко от входа, располагаясь почти посередине короткого — метров сто пятьдесят — прохода.

Гаражи встретили нас запахом бензина, осенней сыростью и полной тишиной. Слишком полной — даже собак, их вечных спутников, не было. И, если тишину можно было объяснить рабочим четвергом, то собаки явно что-то чуяли и ушли сами.

Звуки ударов в ворота мы услышали через ряд. Неритмичные, они сначала глухо разносились в воздухе, предваряя скрип, затем превратились в концентрат, как будто стучавшие поняли, что нужно разом. Затем поочерёдно прорвало. Что бы ни было внутри, оно вырвалось наружу.

Я приказал остановиться и приготовиться, отступив ближе к забору и вытянув руку с револьвером в сторону прохода. Бойцы рассредоточились. Двое встали на колено, один прислонился к гаражу — левша, ему мешать не будет.

Показался первый ноль. Он выбежал неожиданно, не дал мне среагировать, но две очереди отбросили его на спину. Я обернулся. Лёня готовился вырубиться, но пока был на ногах.

Со стороны второй команды загрохотали автоматы. Дольше, чем у нас, но зато по комму пришёл голос Полуяна:

— Минус два. Контроль.

Следующая тройка с нашей стороны вылетела почти одновременно с чужим криком из того места, где должна была быть наша цель:

— Я их распределяю. Постарайтесь не просрать!

Я «колданул» из револьвера в корпус ближайшему. Боец у гаража чуть замешкался, но добавил ему в бок, попав две из трёх. Двое в проходе сконцентрировались на одном из нулей, упустив второго, который успел сократить дистанцию. Лёлек осел мешком на грязную дорогу.

Я влепил в спину проскользнувшему нулю. Он кувыркнулся и получил контроль в корпус из автомата. Кисть саднило от неудачного угла, под которым я держал оружие во время стрельбы.

— Минус два. Контроль. — Снова прошипел комм, и я понял, что стрельбу на той стороне я уложил в фоновый шум совершенно на автоматизме.

Итого: восемь. Можно расслабляться?

— Крыши!.. — раздался тот же голос и топающие шаги принесли два тела, спрыгнувших на бойцов.

Впрочем, подобную тактику мы уже разбирали на занятиях в свете моего столкновения в коридоре на Каспии, поэтому ребята сами прихватили в захват нападавших, дожидаясь моей команды.

Поочерёдно отпустив вырывающихся нолей, они откатились в сторону, и я смог смахнуть обоих косой. Получилось как на учениях.

— Минус один. Контроль. — Донёсся через комм голос Полуяна.

Голос из гаражей закашлялся:

— Это последние.

Убедившись, что нули не встанут, я подошёл к Лёне. Парень уже поднимался. Тяжело, в раскачку. Бледность, обычная для таких ситуаций, ещё не покинула его лицо, но он определённо чувствовал себя не в своей тарелке.

— Поздравляю с боевым крещением. — Я протянул руку. Он вяло её пожал, затем что-то быстро прикинул, бросил кисть к виску.

— Служу России. — Бойцы одобрительно засмеялись и отсалютовали в свою очередь.

Взяв оружие наизготовку, двинулись к цели.

Цель — мужчина лет тридцати пяти — стоял у гаража между выбитыми воротами соседствующих ячеек. Коричневато-жёлтая штормовка. Серые штаны. Отброшенный капюшон толстовки. Руки на виду, опущены вниз. Поза свободная, без напряжения.

— Долго же вы добирались. — Голос был тем же, который отдавал команды с поправкой на небольшое эхо среди гаражей. — Ещё пара дней и абзац.

Что-то в его тоне давало понять, действительно, абзац.

— В каком смысле?

— Не удержал бы. — Пожал плечами стоявший. — Да вы не стремайтесь, подходите. Я не кусаюсь. Хотел бы — всю стаю ещё на входе пустил бы разом на одну сторону по крышам. Хрен бы вы отбились.

— Вы, конечно, додумались, с центрального входа всем кагалом вломились. У меня ж там камеры стояли. — Он вздохнул. — Як дiты…

Мужчину звали Петром. Когда-то он был танкистом, старшим лейтенантом, среди тех, которые должны были унасекомить несогласные республики. Когда его кум сгорел в соседнем танке, он дал себе клятву отомстить и месяца три назад ему сделали предложение, от которого сложно отказаться — принять участие в секретной программе по обретению могущества, которое позволит отомстить лично и поучаствовать в программе возмездия на государственном уровне.

Это он рассказывал, пока мы ждали рефрижератор, который будет не жалко задействовать под труповозку. Нулей оттащили в сами гаражи. Прикрыли выбитые ворота пазиком, чтобы не привлекать внимание, разместились в гараже, где у Петра был оборудован и обставлен неплохой схрон. Кровать, диванчик. Экран монитора, на который выходили изображения с четырех камер. Жужжащий системный блок. Его выключили сразу.

Бойцы по очереди несли дозор, поглядывая по сторонам и стараясь не отсвечивать в неровных пятнах, бросаемых фонарями. Осень. Темнеет рано.

Связь с командованием включили по двум каналам: моему и Полуяна. Пацаны сидели тут же, вбирали слова.

— В общем, я согласился. Куча медосмотров, что считали, что мерили — я чёрт его. А может и ничего, только видимость создавали. Не знаю. —  Он налил себе чаю. Предлагал нам, хотя не мог не понять, что мы точно пить не будем — вежливость. — Со мной ещё один парень был из другого батальона. Его вроде как отсеяли. А может, в другую волну попал. Чёрт его…

— Отвозили нас как зэков. В закрытом вагоне без окон. Пересадка в такие же кунги. Ни спросить, ни посмотреть. Туалет на остановках в бачок, выносили сопровождающие. Нам не доверяли. Телефоны и прочее оставили или выбросили. Карточки отобрали.

Выглядело как добровольное похищение и опасение похитивших, что могут забросить шпиона, который наведёт на лабораторию.

— Потом привезли, загнали машину куда-то, похоже, под землю. — Пётр поморщился. — Вывели как скот, только электропастухов не было. Переодели в робы. Нацепили браслеты на плечо с шокерами. Показали, за какие линии не заступать.

— Прям как в фильмах про тюрьмы будущего, — вырвалось у Лёни, который слушал и мрачнел на глазах. Кажется, он уже понимал, чем закончится рассказ.

— А ты, сынку, як у воду дывышся.

Маг усмехнулся. Отхлебнул чаю, видимо, вспоминая особо неприятные вещи.

— Только нам сначала через, похоже одностороннее стекло показали людей, которых, как мы потом поняли, вот на эту вот биомассу привезли разделывать. И там, где у нас было подобие порядка и намёк, что на фарш не перекрутят, с той стороны была реальная скотофабрика. Гнали — как баранов.

Он сидел, держа кружку с нелепыми котиками у лица, не решаясь продолжать. Пальцы подрагивали.

— Потом нас привели в какой-то как учебный класс и показали видео. Натурную съёмку, как какой-то маг, вероятно, где-то у азеров или персов, бьётся со стрелковым отделением. — Он помолчал. — Знаете, как загонная охота, где жертве… Жертвам… дают ложную надежду, что победишь — отпустим. И человек верит в это вот благородство… Хочет верить…

Я не знал. Но молча кивнул. Нельзя было разрушать это хрупкое перемирие и отвращать этого человека от исповеди.

— Бойцы были с лёгкой стрелковкой. Максимум — ручной пулемёт. Они этим пулёметом даже воспользоваться не смогли. — Пётр с сёрбающим звуком отхлебнул чаю. Глотнул через силу. — Маг за три минуты уделал этих балбесов, явно набранных из каких-то преступников. Можно было бы пободаться, но ни командира, ни понимания, что делать у них не было.

Я начал догадываться о сути фильма.

— А потом вам показали, как нули урабатывают мага?

Он вздрогнул, соображая. Несколько капель чая с шлёпающим эхом упали на бетонный пол.

— Да. Их было трое. И драйвер…

Я отметил, как разительно отличается название для нас и для них.

— …и по завершении сеанса нам объявили, что мы станем такими же драйверами.

— И дали понять, что в случае несогласия вам придётся занять место по ту сторону стекла?

Маг — драйвер — вздрогнул повторно. На этот раз сильнее.

— Вы знаете, что там было?

— Это несложно смоделировать. К сожалению, совсем несложно.

— Да. Вы правы. — Он избегал смотреть на нас. Практически весь разговор сидел — глаза в пол. Переживал заново те дни или стыдился? Не знаю.

— Но угроз не требовалось. Энтузиазм и так был на высоте. Нас было нетрудно соблазнить такой силой. И даже перевозка как скота не погасила желания обладать таким потенциалом.

— А что погасило? — Умница Святослав. Мой вопрос бы превратил разговор в формальный допрос, а я не хотел, чтобы Пётр замкнулся.

Он фыркнул. Посмотрел на парня. Поставил чай, который ему, похоже, опротивел за время сидения в гаражах.

— Процедура. И её последствия. В один из дней меня уложили на медицинскую койку, она стояла в большой комнате, у стены. Занимала очень немного места. Я даже не сразу понял, почему такое нерациональное использование.

— Отделка — негорючий пластик. Приборов — минимум. Немаркий пол, такой каменный.

—  Керамогранит? — поддакнул я. Он кивнул.

Лицо мага было искажено болью воспоминаний. Приглушённые, но очень сильные в моменте. Я промолчал.

—  Оказалось — ещё какое рациональное. После того, как меня пристегнули стальными захватами поверх ремней — предупредили, что будет очень больно, чтобы я себе не навредил — в комнату вкатили ещё полтора десятка каталок, где народ был пристёгнут также жёстко. Но как-то небрежно, что ли. Как расходный материал.

Лампочка в люстре замигала, и он поднял глаза вверх. Я обратил внимание, что они неестественно сухие, как будто он хочет плакать, а нечем.

Пётр поднялся. Цокнул пальцем по лампочке. Ровность освещения восстановилась. Ему нужно было заземлиться. Посмотрев на меня, он сел обратно.

— А потом вкатили какой-то прибор, как, знаешь — искусственная почка. Я в фильмах видел. Только с целой кучей ответвлений, трубок всяких. И от него всем поставили капельницы и стали качать.

— В смысле, смешивали вашу кровь? — Полуян в первый раз вступил в диалог.

— Угу. А потом пришёл какой-то хрен с горы. Явно не наш, не хохол. Открыл футляр, вытащил какой-то золотистый кристалл… — я напрягся. — Отломил кусочек непонятным инструментом… я бы даже сказал — откусил. Раздавил его, и ввёл в этот прибор, туда, откуда кровь шла ко мне.

— Алексей. Остановите беседу. Приоритет Ноль: любой ценой доставить свидетеля на базу. Никакого прямого эфира. Даже по закрытым каналам. Ян — остаётесь на месте, организуете доставку тел. Сношение с органами власти осуществит майор Звягинцева.

Голос генерала ясно дал понять, что он пришёл к тем же выводам, что и я.

— Пётр, прости. Ты слышал.

— Я понимаю, Алексей. — он попробовал моё имя. — Кума тоже Лёшей звали, — невпопад добавил маг. — Ты делай как надо. Служба есть служба.

Он повернулся к Яну.

— Кружку заберёте?

Я кивнул Лёлеку, и он бережно прикрепил её на карабин на ремне. Пётр благодарно кивнул как бы нам обоим.

— Последний вопрос. Не обессудь, но нужно надеть «браслеты». Для общей безопасности.

Он подставил руки. Поморщился от накатившего состояния беспомощности. Зверь, весь день скрывавшийся в глубинах сознания соизволил проявить себя, сочувствующе рявкнув.

Я с парнями и пленным магом вернулся в автобус и сказал, чтобы водитель возвращал нас на аэродром.

Покосившись на горящий свет, выпадающий прямоугольником из гаража, водитель завёл чихнувший было пазик, и мы вырулили из гаражей.

Обратный перелёт почему-то дался гораздо тяжелее. То ли усталость, то ли груз ответственности. Всю дорогу молчали. Пацаны переваривали полученную информацию и оценивали внутри себя приказ. Пётр даже почти не шевелился. Я даже не пытался вести какой-то анализ — явно, многое оставалось за кадром, но даже имеющиеся данные орали в голос: «Это конвейер!»

Под Нижним нас встретила «панцер-маршрутка», Снег и Тихий в бронекостюмах. Полковник сидел рядом с водителем, поздоровался одними глазами. Пётр присвистнул, залезая внутрь, на что Сергей сказал, что не надо, «грошей не будет».

Мягкий южный говор чуть снизил напряжение мага, он немного расслабился. Ещё сильнее размяк, когда полковник попросил снять «браслеты» с «гостя», потому что, мы ж не нелюди, в конце-то концов.

Я чуть виновато улыбнулся, расстёгивая ограничители, на что маг отреагировал понимающим кивком.

«Всё нормально», — читалось в его глазах. — «Я понимаю. Сам бы не доверял, тем более в самолёте».

На выезде к нам присоединились ещё две машины, взявшие нас в коробочку.

Нестерпимо хотелось в душ и спать.

На базе встретил Тюрин. Рядом стоял Юрий, открывший дверь. Видимо, решили не дёргать Женю, и адъютант работал за двоих.

Мы выгрузились, и генерал протянул руку Петру, оценивающе глядя на него. Тот вздрогнул, но пожал её.

— Пётр.

— Антон Афанасьевич. — Границу старый лис всё же провёл сразу.

Затем он поздоровался с ребятами, задерживая их ладони в своей. Давая понять, что ценит, уважает их выход «в работу». Мельком мазнул по кружке на ремне одного из них.

— Пётр. Я очень хотел бы продолжить беседу, которую с вами начал Алексей, но вынужден попросить вас о перерыве. Вы представляете собой очень важный феномен, но в сутках не сорок восемь часов.

— Поэтому вам подготовили комнату, она изолирована от внешнего мира, вас не побеспокоят. Ужин уже ждёт. Товарищи офицеры вас проводят. А завтра, вернее уже сегодня, мы сможем поговорить уже в более спокойной обстановке.

Я поразился задумке генерала. Как будто это не пленный, а действительно гость. Как будто сведения, которые он в себе хранит — не государственной важности, а просто «привет от старых знакомых». И в то же время заставить мага самого желать этого разговора. Настроить на нужный лад.

Старая школа.

Вымирающий вид? Хрен вам!

Когда мага увели в изолятор, генерал повернулся к нам, поблагодарил за проведение операции и отправил отдыхать.

Я отсалютовал ему и получил ещё одно «Спасибо, Лёш».

Это превращалось в привычку.

;

Глава 19. Сентябрь 2017. Нижегородская область.

Пётр выспался.

Это было видно по тому, как он сидел — не так, как вчера в гараже, не с той особой сутулостью человека, который держит что-то тяжёлое. Просто сидел. Кружка с котиками стояла перед ним — кто-то догадался налить в неё утренний чай. Не забыли.

Балл в копилку психологу. И ещё один — Леониду, не забывшему передать важность аксессуара по команде.

Мы были втроём — я, Михалыч и Звягинцева. Тюрин решил, что первый разговор лучше провести без генеральских погон. Он опять оказался прав. Реакция нашего «гостя» на старика с тростью, явно не при чинах, помогла ему расслабиться, и на нас с майором он смотрел уже без вчерашней лёгкой затравленности.

Я обошёл комнату, чтобы Пётр среагировал на жужжание сервомоторов, присел напротив, чуть по диагонали. Так что держать всех троих в фокусе одномоментно он бы не смог. Звягинцева улыбнулась уголками губ и глазами.

— Я хочу показать тебе кое-что, — сказал я. — Смотри внимательно. Не бойся перематывать или останавливать. Если увидишь что-то знакомое — сигнализируй.

Он кивнул.

Звягинцева включила запись.

Я смотрел не на экран — на отставного кукловода. С первых же секунд, как только появились кадры с распятым человеком, он ударил ладонью по столу. Чашка кофе перед майором звякнула о блюдце.

— Это. Это не так было…

Однако следующие секунды заставили его понять, что это иной процесс, нежели тот, который он описал. Пётр поднял руку:

— Это нули? Зачем?..

— Я прошу вас не задавать вопросы. Сейчас нужно, чтобы вы посмотрели, сверили увиденное с тем, что вы помните, и затем сделали выводы. Нам нужно понять, что вы увидели или узнали.

Звягинцева акцентировалась на слове «вы», и, кажется, собеседник понял, что именно мы хотим от него. Он молча кивнул, приготовившись смотреть материал дальше.

Включили воспроизведение.

Попадание в кадр женщины привело его в ажитацию. Он махнул руками, чуть не сбил кружку на пол. Нелепо потянулся за ней.

Я напрягся, тихонько отъезжая на кресле, чтобы иметь возможность сократить дистанцию и при необходимости атаковать. Пётр не увидел моих движений, но, остановив кружку, прошептал:

— Извините.

— Эта женщина. Вы её явно узнали?

— Да. Изобель.

Звягинцева с карандашом в руке на секунду зависла над блокнотом.

— Изабелла?

— Нет. Изобель. Та ещё су… — Он осёкся. — Прошу прощения. Стерва.

— Расскажите. — Звягинцева открыла пачку сигарет. Вытянула одну, закурила.

Заработала вытяжка. Мне это показалось странным — она же не курит. Но, увидев жадный взгляд Петра на табачное облако, я понял, что мне ещё учиться и учиться режиссуре.

— Берите, не стесняйтесь. — Маргарита выбила сигарету лёгким щелчком и подвинула её на противоположный край стола.

Трясущимися пальцами он взялся за фильтр, мгновенно поднёс ко рту, поймал пущенную по столу зажигалку. С явным наслаждением затянулся.

— Понимаете, — виновато сказал Пётр. — Нули хуже реагируют, когда в крови никотин. Нам объясняли. Они как-то более резкими становятся, более остро всё. Тяжелее управлять.

Не найдя пепельницы, он замешкался. Майор подвинула блюдце со своим недопитым кофе.

«Браво!»

Пётр погасил сигарету, не докурив. Поймав мой взгляд, почти усилием воли вернулся к экрану.

— …Изобель. Наш инструктор по взаимодействию со стаей. Умная. Жёсткая. Жестокая. Предельно собранная и знающая, что делает и зачем. — Он подёрнул плечами. — Одному из наших, который повёлся на её провокацию и попытался шлёпнуть по заднице… — Пётр замолчал на пару секунд, как бы соображая, можно ли говорить дальше, — она раздавила яйца. Без магии. За пару секунд.

— А когда он вышел из шока и попытался натравить стаю, поняла это без слов, взяла рукой за голову и прожарила мозги электроразрядом между пальцами.

Карандаш Звягинцевой порхал в блокноте. Она всем видом демонстрировала сосредоточенность и необходимость продолжать.

— А стая?

— А стаю она взяла на поводок. И отправила их из комнаты. Это заняло у неё три, может, пять секунд. И это было жутко. — Пётр попросил вторую сигарету. Пыхнул пару раз. — Если сначала она была просто эпатажной училкой, которая ищет приключений, то после этой сцены стало понятно, что она супердоминант. И бросить ей вызов сможет только тот, у кого сила не заёмная и не брошенная как кость.

— Она местная?

— Нет, говорила по-русски. Не на мове. Но акцент есть.

— Какого рода? — Звягинцева напряглась, выдала несколько фраз на разных языках. Я узнал английский, немецкий, кажется, голландский, французский и итальянский.

Пётр уважительно, но отрицательно покачал головой.

— Нет. Не похоже. Но она чуть смуглокожая…

— Латиноамериканка? — Сделала стойку разведчица.

— Не совсем. Как будто что-то… — Он покрутил пальцами с зажатой сигаретой в воздухе, — квартеронка, вот. — Слово было неожиданным в таком контексте.

Карандаш снова ожил, сделал несколько пометок в блокноте.

— А вот этот эпатаж на экране — он похож на её стиль?

Видео снова перешло на воспроизведение. Там происходил ритуал. Незадачливый драйвер смотрел на него, почти не дыша. Сигарета уже погасла, он держал фильтр и не решался что-то сделать или сказать.

Звягинцева остановила воспроизведение. Пётр отмер. Отложил окурок, потёр пальцами друг о друга. Выглядел как подросток, которого застали за просмотром непотребного видео.

— В этом вся она. Эпатаж у неё в крови. Ей не нужно притворяться. Она действительно получает от этого удовольствие. — Он замолчал. Сжал ладони друг в друге. — Я не был на таких ритуалах, и, думаю, никто не был. Мы — такой же скот, только с иллюзией воли. Но я не сомневаюсь, что это не постановка.

Майор кивнула ему, давая понять, что его оценка совпадает с её.

— Там дальше финал. Не самое лучшее зрелище, но я попрошу вас досмотреть.

Кристалл в губах Изобель — теперь враг обрёл воплощённое имя — Пётр узнал сразу. Вздрогнув, он попросил остановить.

— Вот, значит, как.

— Да. Так. — Подтвердил я.

— Я не знал… Было страшно даже подумать… Надеялся, что хоть это — какой-то продукт производства…

— Производства. — Первый раз за всю встречу подал голос Михалыч. — Как мыло из бродячих собак.

— … — Одними губами прошептал маг.

Мы продолжили просмотр. Футляр он тоже узнал, но мужчину, который его принял, — нет. Когда мы закончили, Пётр сидел с потерянным видом. Он и без того понимал, что его стаю превратили в животных. А сейчас осознал, какой ценой.

И ради чего…

— Что… что я могу сделать?

Мы поняли его без продолжения.

— Пётр. Сейчас будет отдельный разговор. Ваша самая лучшая помощь — вспомнить все детали, которые могут оказаться полезными. Если нужно время на… разное — дайте знать.

— Нет-нет. Не нужно. Я… я и не думал ничего скрывать. Вы же видите. — Его голос был виноватым. Как будто лично он был ответственен за всё произошедшее.

Я кивнул Звягинцевой. Она вышла, чтобы впустить остальных.

Через две минуты в кабинет вошли участники совещания.

Тюрин сел во главе стола, рядом с ним разместился Сергей Степанович. Яков, явно не понимающий, зачем он здесь. Но «надо — так надо».

Заглянула Женя. С явным неудовольствием посмотрела на окурки в блюдце. Перевела взгляд на генерала.

— Женечка, повтори, пожалуйста, нам с Серёжей кофе.

— Антон Афанасьевич, это уже четвёртая чашка, — неожиданно командирским тоном отозвалась адъютант. — Могу зелёного чая сделать.

— Чаем душу не обманешь, — ответил Сергей и заработал одобрительный взгляд от генерала. Но Женя стояла на своём.

— Вот, Яша. Видишь, какую змею на груди пригрел. Помирать буду — стакан воды не даст. — Неожиданное настроение Тюрина было, казалось, не к месту. Или он что-то узнал?

Женя… Евгения Мироновна поджала губы и вышла из кабинета. Дверь закрыла очень мягко — всё в порядке. Это очередной этап.

Пётр в непонятках переводил взгляд с одного действующего лица на другое, не зная, как реагировать, но из ступора его явно получилось вывести.

И снова «браво!», но «на бис» я бы артистов не позвал.

Слово взял Тюрин.

— Пётр. Я не знаю, чем закончится наша с вами встреча и сотрудничество, но должен предупредить, что весь наш разговор должен быть засекречен. Даже, если вас затем вытребуют по инстанции, суть беседы вы сможете раскрыть только по прямому указанию моему, Сергея, — он рукой обозначил кивнувшего полковника, — Алексея или майора Звягинцевой. От этого будет зависеть ваше будущее.

Генерал испытующе посмотрел на нашего единственного свидетеля. Тот не стушевался, поднял голову и медленно, с достоинством, кивнул.

— Я понимаю.

Не «обещаю», не «даю слово». Видимо, и вправду что-то понял.

— Хорошо. Перейдём к делу. Вчера с Алексеем вы начали беседу. Мы её слышали. Запись у нас есть. Давайте поговорим о том, что происходило… — он сделал вид, что подбирает слово, — в лаборатории. Расскажите, повторно с самого начала о процессе инициации.

Пётр вздрогнул. Помолчал пару секунд, собираясь с духом.

— Меня разместили у стены в большой комнате. Она была практически пуста от приборов. Моя кушетка — скорее инструмент для удержания. Ремни и металлические скобы… — теперь была его очередь подбирать слово, — лаборанты предупредили, что будет очень больно.

— Вам не дали наркоз? — Сергей. Маска любопытного и чуть-чуть некорректного исследователя.

— Нет.

— И не объяснили, почему?

Экс-драйвер хмыкнул.

— Объяснили… потом… Я дойду, если можно.

— Конечно-конечно. — Полковник нарочито громко щёлкнул авторучкой и принялся что-то писать в блокноте. — Прошу вас, продолжайте.

— Затем доставили ещё пятнадцать человек, которые лежали на обычных каталках… Хотя, вы знаете, они были не простые — армированные. И вот они были уже просто с металлическими захватами. Этим вивисекторам было плевать на людей. — В голосе Петра прорезалась злость.

Не знаю, этого ли хотел Сергей, провоцируя своими словами, но, если да — получилось отлично.

— Затем прикатили аппарат, похожий на искусственную почку. — Я посмотрел на Якова. Очевидно, он вчера не присутствовал при трансляции, и сейчас пытался справиться с новой информацией.

Михалыч, в отличие от него, был собранней и спокойней. Как будто нашего геммолога решили использовать как прибор для измерения бесчеловечности врагов.

— Прибор включили и всем ввели катетеры. Мне, им. Начали прокачивать кровь в единый резервуар. Потом появился мужчина с футляром, как на вашем видео, извлёк золотистый кристалл. — Яков напрягся, пальцы рук, скованные в замок, побелели. — Он отколол и размолол этот кристалл и ввёл порошок в ёмкость.

— Содержимое распределилось по всем в палате? — Спросил Сергей, вновь принимая на себя роль исследователя.

— Позвольте, я закончу. — Неожиданно твёрдо ответил Пётр. — Когда мне в вену попали первые капли этой дряни, я испытал такую боль, которой не испытывал никогда в жизни. И, если вам интересно, это было похоже на то, как по венам пустили ледяную кислоту. А по нервам пустили несколько сотен вольт. — Его голос звучал уже как вызов.

— А потом? — Не без удовольствия принял подачу полковник.

— А потом моя кровь с этой золотистой пакостью, пошла через аппарат и стала растекаться по тем, кто стал моей стаей.

Последнее слово стало какой-то печальной эпитафией. И мне было несложно его понять. Кровники, пусть и не по своей воле. Люди, лишённые всего, которые жили только в нём. Он проживал их жизни. Все вместе. И «потратил» их вчера. Тоже все вместе.

Тюрин слушал очень внимательно. На его лице не было сочувствия. Но и осуждения не было тоже. Скала с погонами. Петру нужно было за что-то зацепиться. Он уставился на генерала и какое-то время молчал.

— И им было также больно как было мне. Я чувствовал каждого и каждую из них. Только в них, как нам потом объяснили, заливали ещё и препарат, который менял биохимию, чтобы кожа, кости, мышцы становились крепче и могли противостоять… Эта дрянь что-то меняла в нервах, выжигала болевые синапсы. И они, сгорая, отдавали всю накопленную боль. Двое не выдержали.

— Один порвал себя об металлические крепления, порезался животом и истёк кровью, пока эти уроды поняли, что к чему. Второй просто не перенёс. Остановилось сердце. — Пётр говорил, и в голосе звучала дань памяти.

— Вы знаете их имена? — Неожиданно спросил Тюрин.

— Нет. А почему вы спросили?

Антон Афанасьевич не спешил с ответом.

— Я думаю, что нелишним будет разместить мемориальную плиту на территории базы.

Это был «иппон».

На Петра было больно смотреть. Если он и думал до этого о каких-то альтернативных решениях своего будущего, то теперь оно становилось однозначно связанным с нами. Он поднялся и глубоко, в пояс поклонился генералу.

— Я продолжу?

— Да, и не стойте, пожалуйста.

Уже сидя, маг продолжил рассказ.

— По времени, я не могу сказать, сколько нас пытали. Но моя боль не уходила. Зато я чувствовал, как прекращает болеть у них. Было нечему.

— Потом уже мне влепили какой-то укол, и я заснул. Когда проснулся, понял, что за это время умер ещё один человек. Затем меня освободили от захватов, дали возможность вымыться после позора. Нас собрали в учебном классе. И ввели в курс дела. Двое драйверов из восьми не перенесли инициации…

— А их стаи? — Задал Сергей интересующий всех вопрос.

— Не знаю. Но судя по тому, как Изобель управляется с ними, она их куда-то пристроила. Но для нас даже при потерях «расходников», — он произнёс это слово с болью, оно было не его, — замена не полагалась.

— Хм… — никто не хотел ничего добавлять, но Яков что-то ожесточённо чёркал в блокноте.

— Пётр, простите. А вы чувствовали свою стаю после инициации?

— Я — да. В нашей группе таких было трое. Это очень хороший… — он осёкся, но продолжил, — результат. Но я больше фоном, только когда что-то экстраординарное, — от волнения он выговаривал слово чуть дольше, чем требуется, — происходило. Удары, падения. Какую-то информацию, требующую высшей нервной деятельности, я не получал. И их глазами тоже не видел. — Добавил он неожиданно, предвосхищая вопрос, который Сергей уже хотел задать.

— А кто-то мог такое провернуть?

— Не уверен. Разве только Изобель. Но она настоящий маг.

— А вы?

— Заводные игрушки…

Я поразился даже не фразе. А горечи, которая крылась в ней вторым слоем.

Пётр молчал. Мы не перебивали его.

— Я сейчас забегу вперёд. Но… срок жиз… — он пошевелил губами, — службы бойца стаи — три-пять месяцев.

Мы поняли умолчание. Но вопрос должен был быть задан.

— А драйвера?

— Шесть-восемь.

— Вряд ли эту информацию вам донесли на политзанятиях.

— Да, я случайно узнал. Два лаборанта по-английски говорили между собой. Мы же быдло, Высокой Речи не розумiемо. Ещё и смеялись, мол, на 20% срок подняли. А больше и смысла нет, всё равно в расход.

Он продолжил.

— Учили нас в три потока. Один — натаскивание стаи, управление ей. Как ни дико прозвучит, но легче всего пришлось офицерам и геймерам. Управление как в стратегиях: выделил юнит и отправил на точку. Но надо хорошо представлять, что происходит по дороге.

— Ноль совсем не соображает?

Мне было интересно с практической точки зрения. Нужно было понимать, как строить тактику и противодействовать. Наверное, прозвучи вопрос от Сергея, он не был бы таким логичным и обоснованным.

— Если по дороге будет яма, он обойдёт её. Но если другого пути не будет — он залезет в яму и постарается из неё выбраться. Забор — перепрыгнуть. Дверь — выбить.

— Подожди. Не совсем сходится. Когда на моих племянников нападала стая, они прям вот схватили и потащили их. А ты говоришь…

— Это отдельное натаскивание. Там были несколько пленных магов. На них тренировались. Как собак служебных на нарушителя, так и нулей. Чистый инстинкт.

— Скоты… — Сорвалась Звягинцева.

— Вот это вот управление нам и преподавала Изобель.

Сергей поднялся из-за стола. Сделал несколько шагов по комнате.

— А почему ты решил, что она натуральный маг?

— Потому что она управляла не только такими куклами как наши, но и теми, у кого сохранилось мышление. И она совершенно точно знала, что она делает, а не так, как мы. Это выглядело как естественное состояние дел. — Маргарита сделала пометки в блокноте.

— Она управляла базой? — Неожиданный вопрос.

Пётр покачал головой.

— Сильно вряд ли. Она была как будто командированная из головного офиса. Ей позволялось всё, кроме убийства персонала. И то я не уверен.

— База была большая?

— Не знаю. У нас даже полигон был в помещении. Всё очень рядом.

— А выпускали в мир вас откуда?

— Меня из Одессы через Турцию, Азербайджан и Казахстан, через неприметные места морем, автобусами. Сопровождающие менялись, но нас везде пропускали. — Пётр понял суть вопроса и исправился. — А если вы про отбытие с базы — так, как и прибытие: закрытые кунги, бадья, запрет на выход.

— Меры безопасности на уровне. Ничего не скажешь. — С горечью сказала Звягинцева.

— Давайте вернёмся к обучению. Что-то ещё можете про управление стаей сказать?

— Не знаю. Мой опыт такой, не слишком яркий. Собственно, и вопросов ко мне со стороны Изобель не было. А после того, как она показала, кто в доме хозяин, я и не против был. — Пётр поморщился. — А, вот. У нас один был, у которого несколько человек могли по его команде слова сказать. Немного, буквально фразами по три-четыре слова.

— Так тюремщики его уже на второй день как узнали, куда-то перевели. Наверное, в отдельную команду. Ведьма прямо-таки цветущая ходила тогда.

Майор шумно перевернула лист в блокноте, привлекая внимание всех в комнате. Со скрипом и нажимом чёркала карандашом, затем подняла голову, давая понять: всё нормально.

— А если про магию говорить, то здесь я не особо получился. Стрелы с напрягом и то, средненькие. Молнию недалеко мог метнуть, и та максимум крола могла убить. Даже барана только глушила.

— Вы на животных тренировались?

— Да, сначала на манекенах принцип отрабатывали. Затем были животные. Тех, кто удовольствие получал — садистов — на психокондиции дополнительно обрабатывали. Тех, кто надломился — тоже.

— Психокондиции? — напрягся Сергей.

— Да. Там на базе был гипнотизёр. Сильный гад. Давил суицидальные позывы, инстинкт самосохранения, возможность предательства или отказа от службы. Наверное, какой-то дар у него был, потому что мозги были как после ёршика.

Это звучало как-то особенно жутко. Но в то же время было сложно поверить в такое. Хотя, если вспомнить о том, что на поганом острове завелись мозгокруты, а организация нам противостояла явно международная, то всё могло быть.

Похоже, эта мысль посетила не только меня, потому что прямых возражений или недоверия высказано не было. Но был иной вопрос.

— Но ведь вы как-то смогли этот блок снять?

— Моя бывшая йогой занималась. Бесила меня жутко своими асанами, чакрами, дыханием. Но когда я понял, что за нами не особо следят и не могут проверить результат гипноза, я начал потихоньку их применять. И уже к моменту заброса был вполне свободен.

Тональность фразы нарастала, и слово «свободен» прозвучало как «накося-выкуси». Победность обломала Звягинцева.

— Можете сказать, как зовут бывшую? Жену?

— Зачем?

— Пётр…

— Оксана… Оксана Вадимовна. Фамилию она оставила мою — Глущенко. Только не подставляйте её, пожалуйста.

— Спасибо. — Тоном «и в мыслях не было», ответила майор.

— Вы упомянули животных. А людей приходилось атаковать магией?

— Нет. Только стаю… — Пётр осёкся. — Да…

— И вы упоминали третье направление занятий. Это была оперативная работа? Внедрение и основы инфильтрации?

Сергей бил в десятку с завязанными глазами. Маг вздрагивал на каждой фразе.

— Как вы догадались?

— Это несложно. Вы от границы добрались в Москву. Вы отлично разместились в гаражах. Если бы не ваше желание себя выдать, вас вряд ли бы нашли.

Правильно, не нужно озвучивать возможности Марата.

Пётр, получив признание своих способностей, чуть распрямился.

— Собственно, вы всё сказали. Мы изолированы друг от друга. В гараже остались два мобильника и несколько сим-карт, которые я должен менять по расписанию. Сам имею право на вызов только с одного телефона и только для двух случаев — обнаружение инициата и запрос на координацию совместной атаки.

— Координация внешняя?

— Только теоретически — да. Все операции готовятся отдельными специалистами. До нас доводится только план действий и маршруты.

— До вас, это «принудительно инициированных»?

Больно, Сергей. Очень больно. Но Пётр удержал удар.

— Да. Мы несамостоятельны. Инструмент, не игроки.

— Я понимаю. Скажите, а когда вы поняли, что не хотите играть по правилам?

— Первый раз, когда прочувствовал чужую агонию. А утвердился, когда началась промывка мозгов.

— И последний вопрос от меня. Чувствую, что уже замучил вас. Почему вы не взбунтовались на базе? Что помешало натравить нулей на другого… драйвера? Изобель —  понятно. Она бы перехватила стаю.

По мере построения вопроса Пётр бледнел, достиг какого-то внутреннего предела и взял себя в руки.

— Во-первых, их использовали, как и меня. Они — жертвы. А во-вторых, товарищ полковник, если бы меня закопали там, здесь бы от меня пользы уже не было!

— Спасибо. У нас ещё будут отдельные беседы. Но вы можете всегда попросить встречи, и я постараюсь выделить для вас время вне графика.

Сергей протянул руку, как бы подводя финал брифинга. Чуть ошалевший маг осторожно её пожал и повертел головой, как бы в поисках выхода.

Тюрин нажал клавишу на селекторе.

— Женя, пригласи, пожалуйста, Юрия.

Через пару минут в дверях появился старлей-адъютант, полковник вышел с ним в коридор и почти сразу же они вернулись в комнату. Юрий попросил проследовать с ним, и Пётр, несколько неуклюже обернулся на пороге и кивнув, сказал:

— До свидания…

В голосе было непонимание от открытости финала встречи, но он не мог не понимать, что каким откровенным ни был бы разговор, решение будет приниматься не этим составом.

Когда дверь закрылась и звук шагов в коридоре стих, Яков первым нарушил молчание.

— Всё-таки мы не соврали.

— Да, — согласился Тюрин. Это не омоложение. Или не только оно…

— Я склонна считать, что точно не оно.

— Голосовать не будем, надеюсь? — Сергей в своём стиле.

— Нет. Но этот… конвейер… — Михалыч, выглядевший как будто дремлет в углу, подал голос. — Он ненамного лучше. Он только даёт нам возможность смотреть на этот процесс с отдельной ступеньки моральной лестницы.

— Да, Павел. Увы.

— Яков, ты что можешь сказать?

— Мне сложно что-то считать, но если нас ещё не смели, то либо они копят резервы, а это не согласуется со сроком «эксплуатации», либо у них с процессами не всё хорошо.

— Либо это относительная новинка, и они только разводят пары. — Вмешалась Звягинцева.

Я слушал реплики, и мне чудилось то, что никто не озвучивает вслух. Облегчение. От того, что власти не придётся проходить испытание искушением. От того, что не придётся рубиться против своих ещё и на этом фронте. От того, что никому из нас не придётся смотреть в глаза своим друзьям, ставшим палачами или жертвами.

Только облегчение. Не радость. Потому что фабрика по превращению людей в нулей, работает и сейчас. И сейчас там кому-то заливают адскую жижу, вытравливая человеческое, превращая в бездумный расходный инструмент. Лишая воли.

— Алексей!

Волна ярости схлынула, оставив только ощущение, что сейчас мог снова потерять контроль.

Тюрин кивнул.

— Я думаю, что руководство в свете полученной информации не станет искать путь для повторения сомнительных достижений наших «партнёров». Эту грязь отмыть не получится. Это уже не соблазн. Это — яма. Бездна.

Михалыч тихо добавил:

— Людей, конечно, не вернуть. Здесь мы бессильны. Их не починить. Но…

— …но лабораторию мы уничтожить обязаны. Нравится нам это или нет. — Закончил за него Сергей.

Старый маг благодарно кивнул.

— Вы же понимаете, что такой объект даже танковой дивизией брать — жертв не обобраться?

— Да, Антон Афанасьевич. — Я помолчал. — Лекарство будет горше болезни. Много горше.

Каждый представил что-то своё и было понятно, что методы, которые видятся, большим разнообразием не блещут. И все как один ведут к очень серьезным последствиям.

— Сначала найдите. — Звягинцева поставила точку в блокноте, сломав грифель.

Генерал посмотрел на неё пристальным взглядом.

Затем обвёл всех по очереди. Без спешки, без давления.

— Работаем.

Не «работаем дальше». Просто — работаем. Как будто до сего момента была просто подготовка. И вот гудок собирает на завод.

Яков встал первым. На лице мелькали тысячи мыслей. Ему нужно было обдумать, обсчитать, переосмыслить произнесённое. Мешать никто не стал. Михалыч вышел следом, трость, опора пальцами рук на стол. Как будто запоминал пальцами.

Майор взяла блокнот, посмотрела на сломанный карандаш, как будто первый раз его видела. Вздохнула. Кивнула своим мыслям. Повернулась в дверях ко мне. Я поймал взгляд.

«Зайди», — читалось в нём.

«Зайду».

Я вышел. Меня никто не остановил.

В коридоре стояла Женя с подносом, на котором дымились две чашки кофе. Я кивнул и придержал дверь.

Зверь, казалось шествовал рядом со мной, заполняя коридор. Хотелось положить ему руку на холку, но я понимал, как буду выглядеть на камерах.

Впереди был длинный и долгий путь.

Другого нет.

И не надо.

;

Глава 20. Сентябрь 2017. Нижегородская область.

Сентябрь всерьёз вознамерился вылить всю воду с неба, не оставив её октябрю.

Третий день без солнца. Наверху не тучи — просто серятина, размазанная ровным слоем по небесам, без намерения меняться. Листья на тополях едва держались, теперь проглядывали голые ветки и мокрый асфальт на плацу, который никто не успевал подметать. Да и по такой погоде. Кто-то из бойцов притащил с хозяйственного склада деревянный щит с шахматами и поставил у входа в корпус. Повесили переключатель «белые-чёрные».

Кто проходил мимо — делал ход, между делом, чтобы руки не скучали и мозги не кисли. Тут же мелом был счёт. Чёрные вели 2:4. Зверь иногда выглядывал и принюхивался. Шахматы его не интересовали. Что-то другое.

Третий день какой-то тоски. Таня всё ещё мучила Бориса и Родиона, вместе с ними забегая к Якову. Меня они сторонились. Родион так и вовсе пугался. Получив «условно-досрочное», он вздрагивал, когда проходил рядом. Даже в столовой сторонился.

На мои попытки узнать, что происходит — отмахивались и просили закрыть дверь. Волшебное слово «потом» поселилось в их лексиконе для общения за пределами тройки. Я спросил было Яшку, но он улыбнулся и сказал, что пока рано, но если получится, то «ого-го», и потряс кулаком.

У него самого ком керамопласта приобрел устрашающие размеры. Ещё чуть-чуть и он выселит всех из лаборатории. Но геммолог ходил вокруг него и смотрел влюблённым взглядом. Неожиданно взрослый Толик на вопросы, что к чему, грустно улыбался и говорил, что это не его секрет. Последние дни он нашел себя в подгонке брони под наших бойцов — Яков решил делать заготовки чуть грубее, а мой племянник со своими деструктивными наклонностями как Микеланджело отсекал всё лишнее.

Я спросил, а как же преднапряжённое состояние материала, и выслушал пространную лекцию, из которой понял почти ничего, но запомнил, что всё посчитано, и брака не будет.

В тоске я попросился было к аналитикам, которые считали результаты взаимодействия со спецназом в рамках подавления условного бунта.

Там было тесно.

Без меня.

Даже с Петром работали мимо. Вера при взгляде на кукловода обмолвилась, что внутри бабочки летают. Потом поправилась. Как будто ночные бабочки. Тени от них.

Я отвернулся. Промолчал.

Я сидел в коридоре медблока на подоконнике с кружкой и слушал, что происходит за дверью кабинета.

Слушать снаружи — отдельное занятие. Слов не слышно, только тон. Тон бывает рабочий, бывает напряжённый, бывает тот, слыша который надо входить немедленно. Сейчас — рабочий, сосредоточенный, без провалов. Значит, пока держатся. Значит, можно не входить. Не мешать.

Пока.

За дверью работали третий час подряд. Артём и Настя. Костя — внутри, на кушетке, куда же без него. Горячев пришёл в половине девятого, просидел сорок минут молча, как сова на жёрдочке — через матовое окошко было видно силуэт, вышел, ничего не сказав. Это само по себе было диагнозом.

В пятницу Настя и Артём принесли свои соображения преподавателю. Он внимательно изучил их наброски. Обвёл некоторые вещи в их тетрадях, уверенно почёркал что-то и сказал:

— Дерзайте.

Решение было простое, быстрое, чёткое. И, очевидно, неправильное.

Артём — боевой маг, огонь, контроль, мощь — он даже притащил с собой идею контактной сварки. Инвертировал гулявшие у него мысли по срезанию петель на дверях. Силы — навалом. Точки приложения нет. Настя умеет доносить клеткам организма цель и задачи, понимает куда и как. Но… не хватает генератора. Свои силы весьма ограничены, восстановление тяжёлое.

Несколько дней назад у нас была эйфория — сложили два и два. Генератор и трансформатор. Логично же. Поставили задачу — проработать, представить соображения. Представили. Поставили задачу — решайте задачу. У вас есть всё необходимое.

На первый день было тихо. Пробовали. «Нащупывали» друг друга.

В субботу в столовой повздорили. Сидели наособицу, что-то говорили между едой, когда Артём бросил на стол зазвеневшую ложку.

— Насть! Я же тебе говорил — я не могу тоньше. Это не кран, чтобы вентиль крутить...

— Да я что, не понимаю? Но мне не нужно «сколько могу», мне нужно «сколько надо».

— И большая разница?

Я развесил уши, не донеся вилку ко рту и получил в бок локотком Веры. Стало стыдно.

— Огромная, — успел услышать.

Они тогда больше не говорили.

Сегодня воскресенье, можно было бы и отдохнуть. Но нельзя. Костя.

Всё понимающий Костя. Иногда мне кажется, что он смирился и только желание быть нужным держит его с нами. То желание, которое выжигается чужой жалостью и бессилием что-то изменить.

Рабочее молчание в кабинете перемежается короткими репликами. Уже без злости — просто без результата. Это хуже злости. Злость означает, что ещё есть огонь. А сейчас — усталость от правильного. Того правильного, что хуже ошибки.

Зачем я сидел? Наверное, надеялся, что меня позовут. Не позвали.

Я допил чуть водянистый кофе. Кружка была уже третья, делал послабее. Поморщился. Зря.

Я постучал и вошёл.

Костя на кушетке — сидит, не лежит, спина прямая, стремится удержать себя, придать себе какой-то цели. Правая рука на колене, пальцы сжаты — сейчас не трясутся, но именно потому что держит, отпустит — снова задрожат. Левая лежит вдоль тела. Тремор заметен даже от двери.

Настя рядом, руки опущены, лицо чуть бледное — опять потерялась в себе. Работа не ладится. Артём у окна, спиной к нам. Напряжён, виноватая поза. Смотрит на мокрый двор и явно не видит его.

Команда. Слово само всплыло в голове. Закрепилось.

— Ну что? — спросил я.

Настя задержалась с ответом.

— Не то.

— Что именно?

— Всё.

Артём обернулся. Я поймал его взгляд — не злой, не обиженный, просто устало-упрямый. Как у человека, который старается изо всех сил и знает, что старается, и именно поэтому не понимает, где затык. Знакомо. Я видел его в зеркале. И довольно недавно.

— Я отдаю, — сказал он. — Она берёт. Передаёт. Я чувствую! Костя принимает. Тридцать секунд — обрыв, откат.

— Откат какой?

— Слабость, боль. Не в руке, в голове, — сказал Костя негромко. — Потом отходняк. Три часа занятий — и как после марш-броска… Только без финиша.

Шутит. Сравнивает. Не сдался. Хорошо.

Я подошёл к столу. Сел.

— Перегружаете?

— Нет, мы совершенно точно не перегружаем, — сказал Артём. В голосе не было ни обиды, ни агрессии. Тон математика, которому профан предложил некорректное решение. Пытается не сорваться. — Я слежу. Я режу до минимума. Настя — пропускает через себя, ничего лишнего.

— Может, неровно подаёшь?

В воздухе повисло невысказанное.

Настя открыла рот. Закрыла. Потом взяла себя в руки и максимально спокойно, концентрируясь на каждом слове, чтобы не сорваться, сказала:

— Лёш... Неровно — это слишком деликатно. Это не неровность. Это отсутствие всякой ровности. В принципе! — Она всё же не удержалась, — я понимаю, что сила есть. Я понимаю, что намерение правильное. Я чувствую, как он старается не переборщить. Но ритм...

— Да нет у меня ритма, — сказал Артём. Без обиды. Констатация, не первый раз говорит — пережил. — Я же боевой маг. Причем с неровным профилем.

Я помолчал.

— А Яков? — сказал я.

Оба посмотрели на меня.

— Яков же от вас всех принимает энергию и затем использует в росте кристаллов. Сильные, слабые, с предсказуемым профилем и как у тебя. Поговорите с ним, может быть, что-то предложит, подскажет?

Настя посмотрела на меня с опаской. Мол, где ты был такой умный?

— Яков — это Яков, — начала она осторожно.

— У него же под рукой не нервная ткань, а пластик. Не человек, а бездушный кусок материала, — поддержал Артём.

— Этот «кусок материала» принимает нужную форму как живое существо. И превращается в идеальную защиту. Поэтому можно думать, что модель сопоставимая. Его ошибка — запоротая заготовка. И кто-то не прикрытый в бою.

Я не хотел давить, но мне казалось, что ребята упёрлись в стену, но боялись сделать шаг в сторону, чтобы не потерять хотя бы такой ориентир.

— Хорошо, — наконец сказала Настя.

— Я попрошу его прийти. Думаю, мне он не откажет.

В коридоре было тихо. Зверь покосился на закрытую дверь медкабинета и заглянул мне в глаза, прежде чем скрыться. Не его дело.

Задача сформулирована. Пойдём за тем, кто сможет направить студентов к правильному решению.

У Якова пришлось задержаться. Заканчивался очередной цикл работы. Заодно я ещё раз понаблюдал со стороны как он держится, принимая поток энергии. Сейчас «работал» Лёлек. Пару месяцев назад он бы ёрзал, косился по сторонам, комментировал. Сейчас — просто стоял. Держался.

Я обратил внимание, что его сосредоточенность не напряжённая, естественная. Спрятал в себе. При этом он тоже отдавал себя как волна, накатывающая на берег. Вдох — выыдох, вдох — выыдох. Каждый четвёртый длился чуть дольше. Сохранил, посмотрим на тренировках.

Яков сидел и будто даже не обращал внимание, что руки парня лежат на его плечах. Он сверялся с 3D моделями на экране компьютера и в виде распечатки объемным принтером и формовал из керамопласта кирасу.

Материал под его руками растворялся в стенках брони, выпучиваясь в чуть ином месте. Как живой. Уже скоро его текучесть и мягкость застынет в виде монокристалла со скрытым перенапряжением. Станет чьей-то надеждой на выживание в бою.

Закончили. С Лёни градом тёк пот. Ровно или нет, а выкладывался он по-настоящему. Не филонил.

— Кому это? — задал он вопрос с затаённой надеждой в голосе.

Яков повернулся, посмотрел в глаза парня. Тот смутился, перевёл взгляд на кирасу.

— Кириллу. У него со щитом не очень получается. Кинетику вообще не держит.

— Да, я знаю, мы с ним тренировались, — как-то чересчур поспешно сказал Лёлек. — У него зато он магию поглощает — только в путь.

Я думал, дать ли объяснения, но геммолог сам догадался.

— Ты не думай, что вас обходим. Просто затраты — сумасшедшие, а вы ещё растёте. Ты же уже через полгода перестанешь в него пролазить.

— Да я понимаю. — Грусть и тоска. Лёгкая зависть к тем, кто наденет броню. — Но без него ни автомат взять, ни своих прикрыть на передке.

— Навоюешься ещё. Ты давай учись, тренируйся сдерживаться. А то опять полчаса потратили на сонастройку.

— Да я старался. — Парень выглядел несправедливо обиженным. — И мы потом наверстали. Сами говорили.

— Да. Но только потому, что я могу принять больше, чем ты выдашь в пике.

Яков повернулся в кресле, показывая, что разговор закончен. Мягкий и спокойный, он мог быть и авторитарным, и давить обычными в общем-то словами.

Леонид попрощался, к его чести, без каких-то эмоций. Понимал, что недорабатывает и есть где расти.

— Ты-то чего прибежал? Сидишь, ушами как лошадь прядаешь?

Маг отметил мой особенный интерес к словам.

— Как Зверь. — Рассмеялся я. — Как раз по поводу твоей последней фразы. Пойдём, тебя ребята хотят чаем напоить.

В медкабинет мы зашли, когда Артём и Настя снова уткнулись в пустоту.

Слушать Яков умел.

Когда ребята наговорились, он перешёл из состояния «внемлю» в «созерцаю». Затем вынес вердикт.

— Дело не в Артёме. И не в Насте. Дело в совместимости.

Они хором попытались возразить, каждый по-своему, но он не дал им вернуться на тупиковый путь.

— Ребят, у вас в одной упряжке – конь и трепетная лань. Один — сильный импульсник, который даже на минималке продавливает так, что трансформатор не работает, у другой малый буфер. — Яков жестом остановил протестующую Настю. — Не спорь. Я обозначаю позиции. Тебе не нужен большой буфер, ты работаешь тонко...

— Почему маленький?! — Не выдержала моя племянница. — Я же нуля смогла завалить!

— Да. Смогла. Но мы о природе магии знаем почти ничего. И я предполагаю, что тот импульс, который ты тогда смогла выдать — был разовый, ситуативный. Ты же даже со мной работать не можешь нормально.

— Я не слабая! — На Настиных глазах проступили слёзы.

— Не слабая. Ты — ланцет. Ты и не должна быть сильной. Ты на Лёшу посмотри. Легко ему выступать в единственной ипостаси? Думаешь, он бы не хотел творить, участвовать в вашей работе? Думаешь, мне бы не хотелось в бой пойти, понять, что и как?

Глаза Якова горели. Он практически заполнил собой всю комнату, напомнив Гендальфа из знаменитой сцены с искушением кольцом.

— Настя. Не разочаровывай меня. Соберись и пойми…

— …Пожалуйста. — добавил он тише.

Мы со Зверем смотрели на давно знакомого человека и не узнавали его. Как будто в нём ожила какая-то ипостась, которая ждала своего часа.

Настя замерла с открытым ртом. Артём остановился, поднимая руку в каком-то жесте.

У меня в голове крутилась мысль, которую я не мог ухватить за хвост.

— Так может быть, мы тебя возьмём как промежуточное звено? Я прокачаю, а ты передашь Насте вровень?

Яков развёл руками.

— Мы упрёмся в ту же ситуацию. Я отдаю столько, что Настя не примет.

— И к тому же, кто за него будет с керамопластом работать? — Я помолчал. — Нужно стабильное, долгосрочное решение. Нужна постоянная команда, а не костыли на велосипеде.

Артём хмыкнул. Он программист, математик. Он представил и понял.

— А если Насте хранилище прокачать?

— Это идея, но, думаю, что у нас нет столько времени…

Настя перебила его.

— А как ты вообще прокачался? Или это сразу так получилось?

— Не знаю. Но, думаю, это потому, что я изначально такой — медленный, спокойный, нацеленный на длительную кропотливую работу. И… — Яков помедлил. — Вы Жене не говорите только… Потому что она часть системы. Я не один и мне легче принимать всё, потому что мой мир не сконцентрирован в себе. Не знаю. Мне сложно говорить о таком. — Он стушевался и замолчал, закрывшись.

С такой стороны я его не видел и не знал, как относиться к этой вспышке. Но какое-то чувство узнавания не покидало душу.

— А если не Яков, а кто-то другой. У кого более…

Меня перебил Артём.

— Нам нужен конденсатор!

Настя посмотрела на него как на восторженного идиота.

— Нет. Нам нужен маг с небоевым профилем. Кто будет не просто лить в меня сплошным потоком, а отдавать по требованию…

Она покрутила рукой, подгоняя свои мысли.

— …чтобы не я просила, а он чувствовал, когда надо и отдавал дозированно. У меня не будет возможности регулировать приём.

— Лена?

Мне стало стыдно, что это сказал не я, а Артём.

— Лена!

Она пришла спустя полчаса. Яков уже убежал на обед, чтобы перехватить несколько минут с Женей и вернуться к броне. Я сидел с ребятами, негромко переговариваясь с Костей. Мы обсуждали бой с големом и то, как предотвращать подобные ситуации.

— Смотри, Лёш. Основная проблема у нас была в том, что эта сволочь была «запитана» от других людей. — Костя горячился и помогал словам руками. Жесты были неуклюжими, но он этого не замечал. — Если экстраполировать на прошлогодние события, когда атаковали персов, то единственный вывод, что и тогда, — ему было сложно подобрать слово, — големансеры…

Зверь дёрнул ушами, принюхался, уложил морду на лапы.

— …применяли аналогичную тактику.

— И если персы нашли убитых, то два и два сложить им не составило труда.

— Да. Лёш…

— Тогда те города. Это не просто вспышка гнева. Это — Возмездие.

Мысль отчаянно нуждалась в свободе. Я взял коммуникатор, которыми заменили рации на территории базы и написал Сергею:

«Прошу аудиенции, по возможности.»

«Вечером свободен. Приходи.»

Я пожал руку Косте. Он непонимающе смотрел на меня. Пришлось пояснить:

— Вечером сходим к Степанычу, твои мысли очень хорошо ложатся на некоторые мои подозрения.

Он кивнул. Посветлел.

Снова стал нужным. Даже пальцы перестали дрожать.

Ненадолго…

Лена очень быстро вникла в суть вопроса, только пришлось дать один небольшой комментарий за отсутствующего Якова.

Артём несмело взял её за руку, объясняя, что важен телесный контакт для передачи энергии, на что она широко улыбнулась и заявила, что если он с каждой девушкой так будет себя вести, то взаимности не добьётся.

Костя всхохотнул, а Настя неожиданно покраснела.

Первое «переливание» попробовали на двоих, без нагрузки. Артём стоял в напряжённой позе, пытаясь «протолкнуть» поток, преодолеть естественное сопротивление.

Лена откровенно забавлялась его неуклюжести. Но вернулась к делу, перенесла руки парня себя на плечи.

— Не толкай. Пусть импульс сам покинет тебя. Когда будет можно. Когда разрядка будет неминуема.

На Настю было жалко смотреть. Я понял, что Артёма с ней было иначе, а с Леной превратилось какую-то дмусмысленность. Настя отвернулась. Слишком резко. Но слова нашего фельдшера подействовали. Парень успокоился и вскоре смог снять внутренний барьер.

Эх, сейчас бы Веру сюда. Она бы разрядила обстановку. Ляпнула бы про красненькое и синенькое. И про туда-сюда искорки…

— Стоп. — Остановила Лена поток. Давай посмотрим. Ты выдаёшь четыре импульса, и я всё. Больше не приму. Нужно что-то сделать, сбросить, прежде чем буду Настю питать.

Ребята затихли. Было непонятно, что делать с излишками.

Я протянул руку — бей.

У Лены загорелись глаза.

— Правда можно?

Я насторожился.

— А что не так?

— Честно? Я не верила никогда в твой иммунитет и хотела «пощупать». — Было очень странно слышать о таком интересе, но «назвался груздем…»

— Валяй, жми, — изобразил я Карлсона. — Только по мне, не по одежде…

— Угу, шкурку не порть, — неожиданно съехидничала Настя.

Здоровый смех четырёх человек стал победой на конкурсе абсурдных ситуаций, когда Елена выдала ослепительно яркую дугу, разбившуюся о ладонь со звоном.

— А. Бал. Деть! — Девушка застыла соляным столпом. — Я больше не буду. Правда.

— Это было круто, — отозвался Костя. Остальные уже видели и знали на что я способен.

Зверь смотрел на двуногих, как на несмышлёных щенков, затем ткнулся в ладонь в то самое место. Моргнул.

Настя и Лена собирались в пару. Настраивались.

Племянница вздрогнула, когда ладонь, ещё минуту назад державшая электрическую дугу, прикоснулась к её плечу.

Миг, и нервозность исчезла.

Полминуты тишины и…

— Блииин! Совсем другое дело! Артём, цепляйся. Костя, давай руку. Поехали.

Я с замиранием сердца отсчитывал секунды.

Пятнадцать.

Двадцать две.

Тридцать…

Сорок…

Минута двадцать…

Полторы минуты. Победа?

Минута сорок пять… Из второй Костиной ладони ударил разряд. Его выгнуло дугой. Задымилась подушка. Участники цепочки отскочили друг от друга. Не удар. Страх.

Переглядывались, молчали.

Костя баюкал ладонь, на которой растекался ожог.

Настя упала на колени и под мелкое частое «прости-прости-прости» со слезами, капающими на пол выдавливала остатки энергии, регенерируя кожу.

Упала без сил.

Артём взял хрупкую фигурку и переложил на вторую кушетку. Сел рядом, держа ладонь в руках.

Слова были не нужны. Их заменила боль.

Лена хозяйским жестом отодвинула парня и скомандовала:

— Качай.

Он принял чужое лидерство. Положил руки и закрыл глаза. Под заботливыми женскими руками, несущими тепло, Настя понемногу оживала.

Вошёл Горячев.

Без стука. Как режиссёр.

Осмотрел помещение, кивнул, глядя на связку. Подошёл к Косте.

— Пробуем, Виктор Евгеньевич.

— Одна попробовала… — он осёкся, но убедился, что намёк понят.

— Коллеги, скажите, пожалуйста, а что в схеме «гипотеза — теория — анализ — разработка — план реализации — защита — план отката — эксперимент» вас так поразило, что вы выбросили часть пунктов как ненужные?

Я затаил дыхание. Это был удар по самолюбию.

— Нет-нет, я понимаю, что хочется быстрее, хочется «эге-ге и на стенку!». Но вы же не на хомячках тренируетесь. У вас судьба человека на кону.

Он повернулся ко мне.

— И, Алексей, от вас я такого не ожидал. Право слово. Вы меня разочаровываете.

Зверь заскулил, пряча морду в лапах. Выговор был заслуженный.

Наверное…

Я не видел изъянов в схеме лечения… Пока не стало поздно.

А теперь. Что после драки махать кулаками. Теперь всё становилось на свои места.

Костя не маг. Он не может переработать ту энергию, которую в него вливает Настя. Ту, что не достигает цели, что проходит сквозь «сухую землю».

Кто-то должен её забирать. Кто-то достаточно слабый, чтобы не влиять на поток поступающей энергии, не сбивать фокус, не ломать структурные связи.

Если бы просто принимать сброс, то сгодился бы и я, но Костя не может управлять энергией. Выход будет вредить ему тоже.

Как сейчас.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что ребятам нужно было дать возможность встать с колен.

Лена оправилась первой. Ангард.

— Мы отработали связку с высокоэнергетичным генератором, конденсатором с обратной связью и трансформатором для преобразования энергии в жизненную силу.

Горячев оценил выход. Провёл аккуратную атаку.

— И к чему это привело?

— Удалось добиться стабилизации передачи энергии Анастасии, переход от количественных показателей подачи, к качественным. — Вольт. Естественный уход в сторону с линии атаки. «Мы должны были понять, что строим».

— Результат? — Туше. Горячев бьет прямо в цель.

— Выход на уровень стабильной работы в три раза продолжительней, чем без посредника. Контактёр имеет возможность сосредоточиться исключительно на взаимодействии с пациентом. — Ответный удар. «Количественные показатели тоже растут, это не размен одного на другое.»

— А для пациента? — Сильный батман. Ответа нет. Клинок летит на пол.

Артём поднимает его. Крутит мулине. Он силён, а клинок набирает инерцию.

— Если вы знали, что мы слишком нетерпеливы, — заявка на боковой удар, — почему позволили поспешить? Зачем этот риск?

Горячев улыбается. Сильный фланконад, перехват клинка, гашение силы.

— Вы должны сами дойти до решения. Заёмное знание бесполезно.

И незаметный кварт.

— У вас была возможность не принимать это решение. — Укол. Идеальное попадание.

Настин черёд. Этот клинок тяжёл для её состояния, но в стойку встала.

— Была. Мы его приняли. И несём ответственность. — Туше. Неожиданно.

— Это хорошо. — Рипост. Купе. Клинок скользит по лезвию противника. — А последствия готовы нести? — Выход в голову.

— Достаточно того, что я готов. — Удар оглоблей между поединщиками. Костя оборвал поединок.

— Константин. Вы не понимаете, этика врача… — Горячев настроен продолжать, он что-то нащупал и готов это показать своим странным способом. Вывести учеников на дорогу знаний. Или выгнать их розгами?

— Виктор Евгеньевич. Возможно, вы не совсем поняли. — Зуб… Зуб, не Костя! — Я сейчас не пациент. Я — подопытный. И со мной сейчас можно и нужно делать всё, что угодно, чтобы ребята научились любым способом работать друг с другом.

Зверь с болью смотрел мне в глаза. Он знал это чувство. Ничего хорошего оно не сулило.

На магов было больно смотреть. Они оказались в позиции нашкодивших детей, которых сосед с выбитыми стёклами выгораживает перед участковым.

Горячев же стоял как памятник себе. Хотел что-то сказать, но не смог.

Коротко кивнул и вышел. В открытую дверь просочилась тишина.

Замолчавший было дождь застучал по подоконнику с новой силой.

Нужно было двигаться. Только куда?

— И что дальше?

— Не знаю, — честно ответил Артём. — Но пробовать по текущей схеме — только хуже делать. Мы что-то теряем из виду.

Я изложил свои мысли, но предупредил, что ввод лишних элементов в систему увеличивает её сложность и множит точки отказа. Это, конечно, идея на фоне отсутствия других, но не добьёт ли неудача их энтузиазм?

Зуб сразу заявил, что готов столько, сколько нужно. Тем более, ожог уже затянулся и только чешется молодой кожей.

Настя рванула к нему и чуть не столкнулась лбом со склонившейся Леной.

— Алексей, а кого ты видишь на этой роли? — вкрадчиво поинтересовалась та, уступая Костину ладонь моей племяннице.

— Думаю, что выбор у нас небогатый. Но хочу предупредить, что это может быть опасно и для него тоже.

Лена вздохнула.

— Если мы хотим результата, нужно идти или тебе, или Насте. Она… Нет, она не сможет. Ты… Ты сможешь говорить на равных. — Она запиналась на каждом слове. Понимала. — Сможешь ведь?

— Не знаю. Но, чувствую, что должен.



Михалыч сидел в комнате отдыха со стаканом чая и книгой, которую не читал.

Книга лежала раскрытой на той же странице, что и всегда. Это был его способ спрятаться от всех. Трость стояла у кресла, он поглаживал рукоять, полируя дерево и думая о чём-то своём — не опора, точка концентрации.

Дождь отбивал морзянку на узком карнизе, не думая останавливаться. В этой комнате он был особенно назойлив.

Старик кивнул, приглашая.

— Алексей.

— Павел Михайлович. — Я сел напротив. Не торопился.

Он ждал. Чувствовал, если на Вы — значит, не просто так. Он умел ждать. Не демонстративно, не нетерпеливо, просто — был, пока ты не скажешь. Это его удовольствие.

— Нам нужна земля, — сказал я наконец.

Он смотрел на меня. Ждал.

— Мы выстраиваем цепочку для работы с Костей. Артём — источник. Лена — буфер, конденсатор. Настя — рабочий инструмент. Но в схеме стока для излишков энергии. Она остаётся в Косте, и без утилизации... — Я изобразил руками вспышку.

Михалыч кивнул, понимая.

— И вы считаете, что я — земля.

— Да.

Он взял стакан. Переставил на подлокотник. Медленно. Как будто считая секунды. Посмотрел на дождь за окном. Прибавил его.

— Нет, — сказал он.

Я понимал его. Но не мог иначе.

— Павел Михайлович.

— Алексей. Ты знаешь, чем закончились мои последние упражнения.

Я знал. Два инфаркта, один за другим. В попытке спасти. Отчаянной, невозможной, когда отдаёшь больше, чем есть.

Михалыч произнёс это без драматизма, как перечисляют факты. Он знал, что я знаю, что он знает…

 — Я не боец и я уже не маг в вашем понимании — я старик с тростью, которого врачи прямым текстом предупредили.

Да. Предупредили. Нас предупредили отдельно. Всех.

— Но это не нагрузка в том смысле, который они имели в виду.

— Вот именно. — Он перевёл внимание на меня. На его лице не было злости — была только усмешка, чуть усталая. — Именно этим объяснением все и пользуются, когда хотят загнать человека туда, куда он идти не хочет. «Это другое». Удобный аргумент. Но это — то же самое.

Я не возражал. Это была важная часть разговора.

Молчание на двоих было второй важной частью.

На троих. Зверь испытующе смотрел на моего визави, чуть наклонив голову.

Где-то свистнул ветер в неплотной сборке корпуса. Капли дробно простучали по стеклу. Михалыч поднял стакан, сделал глоток и аккуратно вернул его на подлокотник.

— Два инфаркта, ты пуст, тебе не собрать и капли силы, чтобы замазать царапину, — сказал я.

— Да. Веру вчера мазал зелёнкой, клеил пластырь.

— Ты знаешь, что такое перегрузка. По-настоящему знаешь — не как понятие. Тело знает. Ты пережили то, что могло убить, и не убило.

Я замолчал.

— Дважды, — одними глазами сказал он.

 — Именно поэтому ты нужен. Не несмотря. Поэтому.

Он молчал со мной очень долго.

— Именно поэтому пришёл ты?

— Да. Настя бы пожалела. И ты бы не согласился, даже если бы захотел.

— Умный ты, — сказал он. В голосе была ирония, но уже мягкая, без острых краёв. — Долго думал?

— Нет. Даже не просчитывал. Просто… Просто хочу дать тебе цель.

Это было честно. И всё равно — на грани подлости.

— Настоящую? Или пристроить старика?

— Хороший вопрос. Даже жалко ответом портить.

— А ты не жалей.

— Я не жалею.

— Не врёшь. — Он допил чай. — Если смотреть на вашу схему, меня будет бить током?

— Нет. Скорее всего — нет.

— «Скорее всего», — проговорил он, пробуя слова на вкус. — Не знаешь.

— Не знаю. Но я не хочу, чтобы твой порыв пропал зря.

Михалыч провёл ладонью по трости. Закрыл книгу с нечитаной страницей. Прислушался к дождю за окном.

— Горячев там? — спросил он.

— Ушёл. — Старик поднял бровь. — Его Костя очень жёстко контузил. Дал понять, что он не пациент, а подопытный, а ребята — не врачи, а исследователи.

Он постучал тростью по ковру, как будто что-то стряхивая. Потом поднялся — медленно, с усилием, без помощи. Это его принцип — без помощи, пока сам может.

Перехватил трость.

— Ладно. Только без слов, соплей и уговоров. Я хочу посмотреть.

Михалыч вошёл в кабинет с видом человека, которого привели участвовать в сомнительной схеме.

Горячев был здесь.

Они переглянулись, и старый целитель повернулся ко мне.

«И?» — говорил его жест.

Ситуацию разрешил Виктор Евгеньевич. Он что-то себе подумал и первым завёл разговор.

— Алексей. Я нашёл, что Константин прав, а я был чрезмерно увлечён собственной методикой воспитания.

Настя нашла его объяснение забавным и сейчас давила улыбку, стараясь не выдать себя.

— Я принёс извинения, и мы успели проговорить вашу идею с «заземлением».

Михалыч выдохнул. Я понял, что он был на грани, но заставить Горячева врать я бы не смог и это убедило его, что жизнь — лучший режиссёр.

— Должен заметить, — старый учитель — учитель всегда, — что ваши опасения о дополнительных точках отказа не лишены смысла, но в то же время могут нивелироваться дополнительными возможностями балансировки системы и подключением иных контуров, если текущий будет недостаточен.

Я попытался сосредоточиться, но понял, что лучше не забивать голову. Идея не лишена достоинств, а недостатки постараемся устранить.

Настя объяснила схему Михалычу. Кратко, без лишнего, по-своему. Я слушал и думал, что она умеет это делать лучше меня — объяснять сложное так, чтобы не путать.

Старик слушал внимательно. Сделал выводы.

— Земля, значит, — сказал он. — Террикон с отработкой. Шахтёрское прошлое выглянуло в этой фразе

— Да.

— И что мне для этого делать?

Настя на секунду задумалась.

— А ничего. — Просто... быть готовым к тому, что что-то придёт, наверное, не в моменте, размыто. Но не держать это. Отпускать…

— Отпускать, — задумчиво повторил Михалыч.

— Да.

— Это я умею, — сказал он тихо. И в этих трёх словах было что-то такое — не пафос, не демонстрация, просто — правда. Как говорят про факты, о которых узнали дорогой ценой. — Научился.

Костя хмыкнул в ответ на это.

Михалыч сел на стул у кушетки. Не на кушетку — на стул, чуть поодаль, так, чтобы взять за вторую руку. Положил трость поперёк колен. Закрыл глаза на пару секунд, потом открыл. Вдохнул.

— Готов. — Выдохнул

Я так и не прошёл внутрь сразу, а теперь не хотелось жужжать и отвлекать внимание. Ногу саднило, но даже думать об этом казалось кощунством.

Первая попытка в новом составе. Четыре человека. Пятый — цель, фокус, точка концентрации. Рабочая тишина, на удивление без напряжения, все знают, что теперь получится, — то редкое качество, которое отличает команду от людей, которых собрали вместе.

Горячев сидел за столом. Пальцы рук, лежащих на столе, слегка подрагивали. Он гасил мандраж.

Артём начал отдавать себя.

В магическом смысле я не чувствовал ничего, но это было не нужно.

Вот Лена приняла первый импульс — неуловимое изменение в позе, плечи чуть распрямились. Лёгкий, почти невесомый выдох, заметный только по Настиным волосам.

Незаметный толчок руками — перенаправила поток. Остановка. Пальцы вздрогнули.

У Насти изменилось лицо. Приняло сосредоточенное выражение. Она уже внутри. Не здесь.

Минута. Я не заметил, что считаю, пока не дошёл до шестидесяти.

Костя не поморщился. Михалыч сидит с отрешённым взглядом.

Две минуты.

Старик чуть дёрнул ногой. На лице промелькнула морщина. Улыбнулся уголками губ. Повёл плечом. Расслабился.

Три минуты.

Я смотрел на Костину руку. Пальцы лежали расслабленно на колене — не сжаты. Не было напряжения. Но и тремора тоже не было. Потом — медленно, осторожно, как будто проверяя — согнулся средний палец. Разогнулся. Согнулся снова.

Настя была в процессе и не видела, чувствовала. Поза изменилась как будто сама собой. Лена, видимо, успела поймать краем глаза. Молчали.

Я тоже молчал.

Четыре минуты.

Костя выдохнул.

— Всё.

Лена кивнула. Настя убрала руки. Артём начал стряхивать накопившуюся усталость с кончиков пальцев.

Михалыч медленно выдохнул и открыл глаза чуть шире. Как человек, который нёс что-то тяжёлое и поставил. Не с облегчением — просто поставил. На место.

— Как? — спросил я. Тихо.

— Боли не было, — сказал Костя. Первым, хотя я спрашивал не у него. Или у него. Это был ответ на вопрос, который никто не задавал вслух. — Не больно и не слабость. Как будто... что-то двигалось. Правильно двигалось. Не через силу. Но без дороги.

Горячев у стены кашлянул.

Все посмотрели на него.

— Не спешим, — сказал он ровно, своим менторским тоном. — Четыре минуты — это начало. Это не результат. Это — гипотеза, которую сегодня не опровергли. — Взгляды исподлобья. Встречный взгляд. Несостоявшиеся дуэли. — Продолжаем завтра. Каждый день. Минимум три недели, потом выполняем контрольные проверки.

Михалыч посмотрел на него.

— Каждый день, — повторил он. Не вопрос. Вызов.

— Каждый день, Павел Михайлович.

Михалыч помолчал. Поднялся — медленно. Взял трость.

— Только предупреждаю сразу, — сказал он. — Если кто-нибудь попробует меня поздравлять с «важным вкладом в науку» — я за себя не отвечаю.

Лена засмеялась — коротко, негромко. Артём усмехнулся.

Михалыч посмотрел на них с тем выражением, с которым пожилые люди смотрят на молодёжь, когда не знают: смеяться вместе или держать дистанцию. Выбрал держать. Но в уголке рта что-то шевельнулось.

Они расходились. Медленно. Стараясь не расплескать впечатления дня.

Артём придержал дверь для Лены — не по этикету, рука сама. Лена кивнула. Не благодарность — просто отметила. Они вышли вместе, и в коридоре ещё секунду я слышал их голоса — деловые, короткие. Не про то, что только что было. Про то, что будет. Когда собираться, как сесть, чтобы меньше уставать.

Они его создавали.

Профессионалы. Они успели стать профессионалами, пока я считал секунды.

Настя задержалась. Что-то записала в блокнот. Потом посмотрела на Костю.

— Как пальцы? — спросила она.

— Два согнул. По-настоящему. — Костя смотрел на собственную руку с тем выражением, с которым смотрят на что-то, ставшее чужим, которое медленно возвращается. — Третий с сопротивлением. Мизинец и большой — пока не слышу.

— Понятно, — сказала Настя. Не оценка — принятие. Рабочее. Так надо. Без восторга, который давит на человека лишним весом. — Завтра повторяем. Нужно закрепить

Костя кивнул. Она ушла.

Я остался с Горячевым.

Дождь за окном ярился. Октябрю не хватит.

— Ну как, схема работает по-вашему? — спросил я.

— Схема не работает, — ответил после паузы он. Ровно, на этот раз без педагогического нажима. — Схема сегодня не была опровергнута. Это разные вещи. — Его глаза говорили: «Не спеши!». — Спросите меня через три недели.

— Виктор Евгеньевич.

— Алексей Николаевич. — В его голосе было что-то, чего я раньше не слышал. Не одобрение. Что-то тише. — Вы сделали большое дело.

— Но? — Я уже знал.

— Но схему собрали они. Не вы.

Я подумал, решил возразить.

— Я дал им землю.

— Вы дали слово, — поправил он. — И привели Павла Михайловича.

Я мог бы возразить. Слово — это тоже кое-что. А Михалыч — всё.

Но Горячев не спорил, не ждал возражений. Просто говорил то, что видел.

— Учитесь отходить в сторону, — сказал он. — Вы неплохой командир. Но иногда хороший командир — это тот, кто не мешает.

Он взял папку. Кивнул. Вышел.

Я постоял в пустом кабинете.

Костя незаметно ускользнул, чтобы не мешать нам.

Я смотрел на это место, вбирая его суть. Костина кушетка. Стул, где сидел Михалыч. Подоконник, на котором стояла Настина кружка с остывшим чаем, подёрнувшимся тонкой плёнкой.

Четыре минуты. Два пальца из пяти. Повтор — завтра.

Не победа. Методология.

Вздохнув, я вышел в коридор.

Артём и Настя стояли у окна возле выхода — не вместе, но и не врозь. Он смотрел на улицу сквозь стекающие по стеклу капли, руки в карманах. Она что-то читала в блокноте, стоя к нему вполоборота. Расстояние между ними было то самое — не рядом и не порознь. То, которое бывает у людей, которые только что сделали что-то трудное вместе и не знают ещё, что с этим делать. Но знают точно, что не хотят уходить. Расставаться

Они не разговаривали. Молчали.

Просто стояли в тишине.

Артём что-то сказал — я только уловил движение губ. Настя ответила. Он чуть повернулся к ней. Кивнул.

Она подняла было руку с блокнотом. Опустила. Улыбнулась

Не разговор. Что-то большее. То, что бывает между людьми, которые нашли общий язык — не тот, что из слов.

Зверь мягко ступал со мной по коридору. Покосился в сторону двух фигур у окна. Я покосился тоже.

Я вышел на улицу. Учусь, Горячев. Учусь.

Под навесом стояли шахматы. Счёт изменился четыре-четыре.

Впереди три недели, и повтор и ещё повтор, и ещё много всего, у чего пока не было имён. И нужно успеть сходить к Сергею.

Зверь молчал.

Значит — всё по-настоящему.

;

Глава 21. Сентябрь 2017. Нижегородская область.

Костя постучал в дверь.

Я пришёл к нему 10 минут назад, после того, как согласовал визит к полковнику Коливошко. Зуб уже был готов, успев каким-то образом позавтракать перед всеми. Видимо, всё ещё опасался косых взглядов в больших группах.

Я стоял рядом, но не совсем — на шаг позади, намеренно. Это должен быть его разговор. Его слова. Мысли. Он, конечно, попросил меня идти с ним, и я пошёл, но это должен быть его бой.

Сергей Степанович сидел за столом с бумагами: пара блокнотов, открытая папка, мерцающий коммуникатор — поднял голову, увидел нас обоих, что-то про себя оценил и кивнул на стулья. Мол, берите, садитесь.

Я уступил Косте возможность сесть напротив, сел чуть сбоку.

Сергей убрал бумаги. Знак — не «подождите, закончу», а приглашение к диалогу.

Костя сел ровно. Держал спину. Правую руку положил на колено — не спрятал, не сжал. Просто положил. Я отметил: два пальца уже почти не дрожат.

Почти.

Два.

— Товарищ полковник, — начал он. — Я понимаю, что могу ошибаться. Что моя идея может быть смешной и наивной. Что меня могут высмеять. Но я считаю, что, если промолчу, и окажется, что я был прав — будет хуже.

Костя очень стеснялся. Чуть глотал слова, частил. Пальцы снова подрагивали.

Сергей смотрел на него без выражения. Снова маска нопэрапона. Рабочее лицо — не равнодушие, внимание без реакции, чистый лист — пиши, что хочешь. Ждал.

Зверь заглядывал в глаза. Скучал.

— Мы с Алексеем разговорились про голема. Про бой в особняке, когда… — Костя смутился, но продолжил. Набрал воздуха, успокоился. — Про то, что он был запитан от людей. Но не разовая инициация меня поразила.

Полковник продолжал молчать, я поразился его спокойствию и самоконтролю.

Костя концентрировался на своей идее и говорил уже уверенно, настоящий доклад.

— Меня зацепила трансляция боли и повреждений в другие структуры, в людей и нулей. И я подумал — если развернуть и масштабировать эту логику... То мы, точнее, они получат очень серьёзные возможности…

Он изложил. Чётко, по пунктам — не потому что готовился, а потому что мысль была простая и прямая, и с военной точки зрения эффективна донельзя: большие города, какой-нибудь логистический или складской центр, стандартные двадцатифутовые контейнеры с големами в спящем состоянии, заранее выстроенная симпатическая связь на несколько десятков или даже сотен нулей, одна команда — и хаос одновременно в нескольких точках. Инфраструктура, люди, принимающие решения. Подавить такую атаку без жертв будет очень сложно, если вообще возможно.

Других Михалычей у нас нет.

Когда закончил, в кабинете воцарилась тишина.

Сергей не ответил сразу. Выражение лица не изменилось. Он вращал карандаш между пальцев. Туда. Обратно.

— Откуда нули? — спросил он наконец. Спокойно. Не отказ. Не возражение — уточнение, расчёт.

— Из полученной от Петра информации следует, — взял слово я. — что производство не быстрое, но оно конвейерное, по сути скотофабрика. Наш перебежчик был один из группы, десяток ликвидирован, но их было шестеро выживших в группе. Плюс перехваченные Изобелью.

— Я считал, — сказал Сергей. — Не сходится.

Мы молчали. Костя начал было нервничать, но подавил тремор, сжав кулак.

Я посмотрел на полковника. Он наблюдал за карандашом. Пауза была чуть длиннее, чем нужна для обдумывания новой идеи. Это было сравнение и подсчёт.

— Расход большой, — пояснил он наконец.

— Смотрите: На входе полтора десятка человек, при этом их явно ещё отбирали, отсеивали. Как минимум нужна совместимость по группам крови, причём тотальная, иначе сразу в распыл.

Костя не присутствовал при допросе Петра, поэтому навострил уши, стараясь услышать максимум информации. Сергей обратил внимание, стал говорить чуточку чётче и медленней.

В комнате потеплело.

— Выход, — продолжил полковник, — максимум дюжина. Фактически не больше восьми в среднем. При этом мы сталкивались с группами по пять. Но не исключаю более ранних потерь.

Я параллельно пытался понять к чему клонит Сергей.

— Устраивать хаос, — подытожил он, — слишком накладно. Загрузить мало — мы, уже понимаем, что к чему, и оперативно задавим. Загрузить много — отойдём, перегруппируемся, задавим всё равно, но общая цель не будет достигнута.

— А если цель не хаос? — спросил Костя.

Сергей пристально посмотрел на него. На лице начали проступать контуры интереса.

— Если цель — конкретные люди, лица принимающие решения, — продолжил Костя. — Или конкретный момент — пресс-конференция президента, бизнес-форум. Хаос как прикрытие, а не как самоцель.

— Или демонстрация силы, — сказал я. — Вторым или третьим слоем.

Зверь ощерился.

Полковник взял блокнот.

— Разверни.

— Вспомните июнь две тысячи шестнадцатого. М? Семь городов. Тотальное истребление. От стариков до младенцев. Как Содом и Гоморра. За что?! Вариант сумасшествия высших должностных лиц — не предлагать

— Применение големов, атака на города, многочисленные жертвы… — начал было Костя. Сергей скривился.

— За это настолько непропорциональный ответ? — Алексей прав. — За дюжину глиняных уродцев, которых подавила армия, причем не регуляры и не корпус стражей — басинджи-оплоченцы, просто перестреляв? Пусть и легкой артиллерией.

— Именно. Големы же особо даже инфраструктуры не накрошили. Вспомните — там не города, едва посёлки по нашим меркам. И военные поняли, как с этим бороться.

— Согласен. Ломать там было нечего. — Добавил полковник.

— Именно. Отсюда вопрос: «За что?».

— Потому что смогли? — Присматриваясь ко мне, спросил Сергей, уже, видимо знавший ответ.

— Отличная идея, но — нет!

— Почему? Ведь они же экзистенциальные враги? — Костя попытался подогнать задачу под ответ. Сергей на секунду скривился одной стороной рта.

— Любимые враги! Надёжные враги! — Я поймал лёгкий кураж. — Таких врагов беречь надо. Хороший враг лучше хорошего друга. Друг предаст, а враг — никогда.

— И?..

— И вывод такой. В ходе ликвидации последствий персы наткнулись на то же, на что наткнулись и мы. А владельцы этой дряни пообещали — вы же помните — что так будет с каждым.

— И оснований не верить — не было, — произнёс Сергей, аккуратно поставив карандаш вертикально и затем уронив его.

— Геноцид…

— Мне возмездие — и Аз воздам. — Полковник с тяжёлым взглядом сидел почти неподвижно. — Иронично, что это применилось к авторам фразы…

— Потому что големы - только фасад, они были только верхушкой айсберга — добавил Костя медленно. — Если, а скорее «поскольку», за ними стояло то же, что было в особняке…

— Тогда ответ был пропорционален, — сказал Сергей тихо.

— Тогда ответ был единственным, — поправил я. — Когда ты стремишься остановить не армию, а конвейер смерти — нужно уничтожать конвейер целиком. Не солдат. Не командиров. Всё производство.

— С женщинами, — сказал Костя. — С детьми.

— Да, ребята… Да. Только так, чтобы некому было поднять меч. Чтобы каждый выживший боялся посмотреть в ту сторону. Иначе…

Слово упало в тишину и осталось там лежать. Тяжёлое, как свинец. Думать о том, что «иначе» не хотелось.

Мысли всё равно одолевали.

Сергей снова взял карандаш. Выровнял его параллельно краю стола — аккуратно, без необходимости. Посмотрел на него, переложил на другой край.

Я знал этот жест. Это когда думаешь о том, чего не говоришь. Не хочешь думать даже.

— Выжившие на Каспии, — сказал он наконец.

Мы оба поняли. Кукловоды, ушедшие через подземный, пока горели симпатические связи и рассыпались в пыль их марионетки. И как минимум один из них — големансер.

— Если они выжили, — сказал Сергей, — и если у них есть мотив продолжать, и если то, о чём вы говорите, технически возможно... А сомнений в этом у меня почти не осталось…

Зверь тревожно завыл.

Полковник не закончил. Не потому что не знал конец фразы. Он видел, что мы понимаем.

— Я передам, — сказал он. — Сегодня же. Спасибо.

Посмотрел на свои руки, как будто проверяя чистоту.

— Мы хотели замять вопрос с големом: опасались того, что нам предпишут искать подобные решения. Руки хотели в чистоте сохранить, чистоплюи. — Последнее слово он выпалил с презрением к себе. — Лучше бы — он дёрнул губой, не желая похабничать, — мяли. — И всё же выругался.

Я не видел его таким никогда. Видимо, размышления завели его гораздо дальше. Следовать за ними было страшно.

Сергей Степанович посмотрел на Костю.

— Ты правильно сделал, что пришёл.

Костя кивнул. Коротко. Пальцы правой руки чуть дёрнулись — привычка сжимать кулак, которую он ещё не до конца контролировал. Но я видел — отпускало.

— Усиление проверок на железнодорожных узлах, — продолжил Сергей. — Портовые досмотровые группы. Рентген на таможне. Склады долгосрочного хранения — выборочные проверки. — Он говорил сам с собой, скорее. Фиксировал. — Перепломбировка транзитных грузов.

— Это же вой до небес поднимется?! — Сказал я, понимая, какие стандарты накроются медным тазом.

— Заодно поглядим, кто выть будет вторым-третьим по громкости.

Мы посмотрели на Костю с откровенной гордостью.

— И протоколы реагирования на заявления о пропавших людях. А то очень много в серой зоне остаётся. На местах мышей не ловят.

— Таких протоколов нет, — возразил я.

— Будут.

Сергей взял авторучку. Щёлкнул кнопкой, как будто ставил восклицательный знак, как это делаю испанцы. Пошарил глазами по столу и наклонив голову, вытащил из ящика стола — тот противно скрипнул — блокнот. Начал что-то быстро писать, останавливаясь на секунду, как бы согласовывая слова в предложении.

Мы поднялись. Костя поднимался аккуратно — явно рёбра ещё напоминали о себе, но виду не подал. Держался.

У дверей нас догнала фраза Сергея, не поднимавшего голову от блокнота:

— Старлей.

Костя обернулся. Чуть задрожала губа — не списан!

— Аналитический отдел набирает людей. — Ручка проскрипела по листу бумаги, легла на стол. — Не спеши с ответом.

Дверь за нами закрылась.

В коридоре Костя шёл рядом молча. Внутреннюю тишину — а всё-таки шикарная звукоизоляция получилась — разбавлял скрип моих экзокопыт. Потом сказал — без особой интонации, как бы размышляя:

— А ведь он уже думал об этом.

— Да, Кость. — Он покосился на меня, но понял, что это не попытка обидеть

— Давно?

— Не знаю. Но думал. И не раз.

Костя кивнул. Он понял, что не стал откровением, но его роль — муза для контрразведчика — была неоценима. Он нужен.

Снова.

На развилке, уже попрощавшись, перед тем как идти на терапию он воровато придержался за косяк — на секунду. Думал, я не замечу.

Я сделал вид, что не заметил

Татьяна перехватила меня в коридоре.

— На ловца и зверь… — начал было я, но она только придержала открытую дверь, где уже размещались несколько человек, склонившихся над столом. Лёгкий гул свидетельствовал о напряжённом обсуждении, не исчезнувшем при моём появлении.

— Привет-привет. — Послышались голоса.

Внутри было довольно тесновато. Явно троица изначально из скромности выбрала небольшой кабинет. Сейчас же здесь было людно. Татьяна, Борис и Родион у стола, оба взлохмаченные, помятые. Яков у стола сидит, как человек, который не уверен, остаётся или уходит, перед ним куча бумаг, явно пересмотрены не по одному разу.

Бумаги испещрены как научными записями, так и какими-то изображениями. Пару я узнал — схемы электронных орбиталей для атомов. Ещё пару — догадался, что это то же самое для молекул. Кристаллические структуры. Много стрелочек.

Голова кругом.

Марат появился через минуту — без стука, просто вошёл, кивнул мне. За ним — Вера.

Я вопросительно посмотрел на Татьяну. Она ответила неожиданно жёстким, но усталым взглядом.

— Родион начнёт. Ты помнишь сцену ареста?

Конечно, я помнил. Прошло сколько? Неделя, полторы?

Торговый центр. Ограбляемый ювелирный. Он тогда не ударил как это делают наши — сделал что-то другое, без видимого проявления. Я не понял, что именно.

Кивнул.

— Покажи, — сказала Татьяна Родиону.

Он посмотрел на меня со смешанным чувством вины и облегчения, взял со стола небольшой металлический стержень — кусок арматуры сантиметров десять-двенадцать. Положил на ладонь. Закрыл глаза на секунду.

Арматура начала темнеть. Не от огня — без огня. Изнутри. Металл становился тусклым, матовым, как будто из него уходило что-то, что делало его металлом. Но он не выглядел нагревающимся, просто… «вынули душу»…

Потом стержень лопнул. Лёгкий тихий шелест, не звон, как можно было бы подумать.

Не взорвался. Просто — треснул по длине, очень тихо. Пыхнул небольшим серым пылевым облачком, осел в ладони.

— У нас есть понимание?

— Лучше бы не было, — мрачно выдавил Яков.

— Ускорение энтропийных процессов, — перехватил слово Борис. Не разговор среди равных, доклад на церемонии вручения Нобелевской премии. — Деградация внутрикристаллических межатомных связей. Не рвём их — усиливаем естественный распад. То, что время делает за годы и декады — мы делаем за секунды.

— Без демаскировки, — добавила Татьяна. — Без видимых спецэффектов. Никаких фаерболов, огненных стрел, никаких молний, жестов. Просто — предмет перестаёт работать. Перестаёт быть.

Я смотрел на серый порошок в ладони Родиона. Холодный. Мёртвый. Он довольно быстро побурел, превратившись в мелкую грязную ржавчину.

В голове ещё жил разговор с Сергеем. Иран. Города. Каспий. Люди, перерабатываемые в нулей. Конвейер. Террор.

Вспоминал свои и генеральские слова о балаганных фокусах и шулерах. Вот она твоя магия. Получил? Доволен? Всё теперь не как в кино и играх. Всё теперь по-настоящему. Нравится?

Хотелось завыть вместо Зверя.

А в комнате как будто выключили звук. Я со стороны видел себя и ребят, которые подключили второй обрубок к невесть откуда взявшемуся мультиметру и показывали, как можно возбудить электрический ток.

Затем на подставку на столе воздвигли кусок деревяшки, которую Татьяна зажгла, отвернувшись от стола. Просто запомнив объект.

А теперь — вот это.

Я продышался. Реальность возвращалась в нормальный ритм.

На диване Марат сидел с ошарашенной Верой и гладил её по голове. У девочки на лице были слёзы.

Я сделал пару шагов и протянул ей руку. Она дёрнулась как от удара током.

— Они за ручки держались. — Её ассоциативное мышление для описания того, что видит внутренним взором иногда смешило, но чаще пугало. — А Родя сказал им бросить. Они старались, но не могли не послушаться.

В тишине было слышно как отвисают челюсти.

На Якова было больно смотреть. Этот результат настолько противоречил его работам, что был не просто вызовом, а антагонизмом его существования как мага.

— Вера, — вкрадчиво попробовал Борис перевести тему. — А как ты видишь дядю Лёшу с косой и с его тёмным пламенем?

Девочка чуть оживилась.

— Дядя Лёша, а включи косу?!

Меньше всего мне хотелось это делать, но куда денешься. Я попросил всех освободить пространство. И всё равно чуток не угадал, срезав кончиком лезвия уголок стола.

— Дядя Лёша как ножом делит! У него ручки сами бросают и снова сцепляются с другими…

— Связи, — сказал Марат. — Ты на части режешь и новые формируются на освободившемся месте. А там – окончательное разрушение.

— Да. — Она подумала. — А когда чёрная перчатка у дяди Лёши — огонь их в прозрачный дым превращает. Они не умирают, а превращаются.

— В энергию? — Как-то на автопилоте спросил я.

— Не совсем, похоже, что чёрное пламя — катализатор протонного распада. — Заметил Яков. — Ты возгоняешь барионы в кварк-глюонную плазму. И она конденсируется затем в другие виды материи и энергии. — Я понял едва четверть сказанного и решил, что приду к нему с пивом и судаком, как только удастся вырваться из этого судьбокрута. За объяснением… И не только.

Марат извиняющимся жестом пожал плечами.

— Мне больно смотреть на твои руки. Вокруг них сам воздух сгорает, когда ты из себя выходишь.

Я кивнул. Идея была понятна, как и отличия.

И главное — я это нёс на себе, а не транслировал в мир.

Я упал на свободный стул.

— Ребят. Я так понимаю, что вы исследовали возможности Родиона, и смогли понять, как работают ваши?

Таня среагировала первой, отводя от ассоциаций, навеянных Верой.

— Угу. И, если ты помнишь, у меня тоже были «проблески».

— Их не забудешь.

— Не грузи. Так вот, когда Родион показал, что происходит, я поняла, что это очень похоже на мои прорывы, позвала Борю, хотела ещё Артёма, но он в твою племяшку вцепился — не оторвёшь. — Почему-то я почувствовал какой-то укол ревности. — И мы поэкспериментировали, покрутили что и как, и добились промежуточных результатов. Слабеньких, но воспроизводимых.

— А потом притащили меня. — Мрачности Якова мог бы позавидовать какой-нибудь Бэтмен. — И всё, что я делаю, извратили в один день. Развернули на сто восемьдесят.

Я вспомнил его слова про «убеждаю, показываю, как будет лучше». И наложил на «приказы и требования». Да. Не позавидуешь.

Таня, однако, пессимизма не разделяла.

— Мы установили, что моя способность поджечь объект целиком или частично — это нечто вроде передачи атомам энергии, в виде проекции воли. — Она получала удовольствие от понимания процесса. — Только теперь можно концентрироваться не в виде зримых образов, а без посреднических механизмов.

— По сути, Лёш, — у геммолога было научное объяснение, — коллеги либо увеличивают амплитуду колебательных процессов, либо упорядочивают движение электронов, если это возможно, увеличивая разность потенциалов между участками объекта.

— Или уменьшая, — вмешался Борис, довольный тем, что может на равных спорить.

Яков устало вздохнул.

— Или уменьшая…

— …даже в разрыв.

— Даже так? — Напрягся Яков.

— Да, я думал о разных вариантах. Таня тоже сможет пламя погасить.

Я слушал их и понимал, что мы подошли к какому-то порогу. И если его можно переступить, то…

— Масштабируется? — Вопрос сам собой возник в голове.

— Теоретически — да, —Таня напомнила о сгоревших мишенях.

— Сильно зависит от объёма и плотности структуры. — Бориса было не остановить. — Эмоциональной накачки. Структуры объекта. Кристалл проще аморфной. Органика...

Он замолчал на полуслове.

Осознание навалилось оползнем. В комнате что-то изменилось. Не звук — температура разговора. Стало зябко. Как будто в доме выбили окна, а за окном — вьюга.

— Живая ткань, — повторил Родион тихо. — Да. — И тут же встрепенулся. Но я никогда… — Осёкся. С благоговейным страхом посмотрел на меня. — Прости…

Татьяна смотрела в окно. Борис — в свои записи. Яков раскачивался на стуле из стороны в сторону, замирая на двух ножках.

Вера сидела как мышка. Слёзы высохли, но дорожки от них остались на лице.

Никто не продолжил.

Марат медленно сел на диван рядом с Верой. Посмотрел на меня. Потом на ребят.

— В спорте, —он тренер, он знает, как там, — есть одно правило. Негласное. Нельзя выигрывать так, чтобы противник не мог встать. — Его тон был ровным, но хотелось вобрать голову в плечи. — Не потому что жалко. Потому что, если сможешь — значит, ты перешёл черту, потерял человечность. И обратно уже не перейдёшь. Не все понимают.

— Это же спорт, — Борис. Не грубит, спорит, не может иначе. Факт, все понимают.

— Это принцип, — Марат настаивал. — Спорт его сформулировал, потому что там на глазах у всех. В жизни его не видно, размазано по людям. Но он есть… Должен быть.

— А если противник не встаёт в любом случае? — Родион. Молод. Ярок. Горяч. — Если нули и так мертвы внутри. Что меняет метод?

— Метод меняет тебя, — ударил наотмашь Марат.

Зверь подскочил, критически оглядел меня. Принюхался. Не заметил ничего на его взгляд интересного. Лёг.

— Одно дело его коса, — Яков смотрел на меня. — Алексей бьёт, враг падает. Это честно. Это видно. Это — сделал он. — Молчание в комнате можно было резать. — Другое дело — вскипятить кровь в жилах. Втихую. Невидимкой. — Таня закрыла лицо руками. — Человек умирает изнутри, и никто не знает почему, и ты стоишь рядом и смотришь. И нет шанса ответить или избежать. Это не kill. Это murder.

Разницу понял каждый, несмотря на родной русский. Словно Яков вкопал пограничные столбы и прибил к ним таблички.

Борис не хотел уступать.

— Вопрос не в том, что мы делаем, вопрос — как! Что коса, что энтропия — это всё оружие.

— Яд — тоже оружие. — Устало махнул рукой Яков.

— И пуля… — Поддержал Бориса Родион.

— …на дуэли, — сбил его на взлёте Марат. — Наёмный убийца, стрелявший в Тюрина. Как вам?

Я представил репортёра, задающего вопрос на пресс-конференции, а под камерами корчатся люди, которым заглушили активность нервной системы…

В руках замерцала коса.

Подавил эмоции. Вздохнул.

Борис тягостно молчал. Осознавал.

Вера слезла с дивана, подошла ко мне, ухватилась за армированный экзоскелет, и, подпрыгнув, уселась на колени — сама непосредственность. Я погладил её по голове, и она вжалась в плечо лицом. Шмыгнула носом.

— А вы дистанцию работы проверяли? — почему-то эта мысль никому не пришла в голову.

— Проверяли. Может быть, нужны тренировки, может быть нужно больше энергии — меня так никому и не получилось накачать, — Таня взяла на себя ответственность. — Но даже я не смогла повторить свой трюк с тем бойцом.

— Да, у неё до двадцати метров, у меня около пятнадцати. Родиону приходится вообще врукопашную подходить. — Борис вернулся к цифрам и показателям. — На самом деле — очень тяжело держать в голове эту заумь. Как будто всё, что мы знаем о физике микромира — ересь, а на деле всё не так.

Яков подтвердил.

— Тут не сила важна, а фокус, концентрация. Понимание и чёткое представление, что ты хочешь с чем сделать. Я — как вы знаете — очень слабый маг. И всё, что я добился — это именно усидчивость и глубокое понимание.

Я подумал о себе. Своей косе. Ведь, казалось бы — отцепи её от древка, раз это проекция психоэмоционального состояния. Но от одной мысли представить лезвие без «крепления» разнылись виски.

— Дядя Лёша, — Слова девочки приковали взгляды в комнате. — Ты не рви себя. Не надо.

Я похолодел. Вот, значит, как меня воспринимает Вера. Это не просто коса, это часть меня?

Объяснять смысл её фразы не хотелось. Да и как. Пришлось пожать плечами и сказать ей одними губами «Спасибо». Она кивнула с очень серьёзным видом.

— А если кто-то плохой узнает про это? — тут же переключилась неугомонная. Это было особенно страшно. Будто в ней живут несколько личностей и периодически вырываются на поверхность. — Про то, что можно так делать?

За меня ответил Яков.

— Уже знает. Не может не знать.

Все посмотрели на него.

— Или вот-вот узнает, — перехватил я внимание, потому что магу стало прямо не по себе. — Это не вопрос. Если что-то возможно — кто-то это воплотит. Независимо от нас. Независимо от того, разрешим мы это использовать или нет. — Я помолчал. — Дело не в использовании.

— Кто первый и с какими правилами… — завершила за меня Татьяна. Я кивнул.

— А у нас есть правила? — спросила Вера.

Тихо… Громче выстрела…

Марат посмотрел на неё. Потом на меня.

— Хороший вопрос, — сказал он.

— Единственный вопрос, — поправил я.

Борис сгрёб бумаги на столе. Медленно, без лишних движений. Как убирают что-то, что нужно отложить и подумать, прежде чем достать снова. Потому что если не думать, то иначе зачем это всё?..

Татьяна встала, прошлась по кабинету. Девять шагов от окна до двери. Девять обратно.

— Мы не решим это сегодня.

Ровный голос звучал как звучит приговор.

— Но я хочу, чтобы вы понимали — это уже есть. Даже если только в нас троих. Родион сделал это по глупости. — Парень стушевался, опустил глаза. —  Я — по службе и от желания спасти, защитить. — Она смотрела прямо, без вызова. — Борис — из научного любопытства и ради верификации. — Маг кивнул, сбивая бумаги в стопку. — Устрани нас — всплывёт ещё где-то. И хорошо, если под контролем.

Я шумно сглотнул, но меня перебил Марат.

— Вы... Мы открыли ящик Пандоры.

— Нет, Марат. — Мне не давала покоя одна мысль, и наконец я мог её выразить. — Ящик открылся давно. Сейчас мы смотрим в него, запускаем руки и берём то, что из него нам подают. А сколько ещё и чего там осталось…

Вера подтянула ноги к груди. Обхватила руками. Маленькая фигурка на коленях у калеки.

— Дядя Лёша.

— Что, Верунчик?

— У вас у всех сейчас страшно внутри, — она сидела неподвижно. — Я вижу. — Её слова заставили забиться сердце. — Когда страшно — значит, понимают.

Отвечать было нечего.

За окном заканчивался сентябрь. Дождь закончился ещё ночью, но ветер не утих и теперь тонко подвывал, затаскивая сквозняком влажность и промозглость.

Марат подошёл к нам, положил руку на плечо Веры — легко, на секунду. Она не отстранилась. Только подняла голову.

Я получил возможность — вот так вот рядом посмотреть на них обоих. Они были очень похоже. Оба видели что-то недостижимое. Она постоянно, он — когда старался. Сейчас они смотрели в одном направлении, как будто помогая друг дружке.

Я встал, передал девочку магу.

— Тюрин должен знать, не как угрозу. Как возможность, у которой нет правил. Это его уровень.

Татьяна кивнула.

— Я напишу подробный рапорт.

— Мы напишем, — поправил Родион. Он рос над собой. Ещё не принявший присягу, он принял правила не умом, душой.

Она посмотрела на него. Что-то коротко мелькнуло в её лице — не благодарность, что-то другое. Принятие, может быть.

— Мы напишем, — согласилась она.

Я вышел в коридор.

Зверь шёл рядом молча.

Сегодня был длинный день — и он только начался. Сергей, угрозы, масштабы. Серо-бурая ржа, кипящая кровь. Вера с её «когда страшно — значит, понимают».

Кто первый и какие правила установит?

Или правила не нужны?

;

Глава 22. Сентябрь 2017. Нижегородская область — Краснодар.

Марат уловил сильное воздействие около часу дня.

Ещё Татьяна где-то там возилась с парнями в написании рапорта. Ещё Яков что-то за столом горячо обсуждал с Женей, вырвавшейся пообедать. Ещё только пришла на обед наша группа целителей, уставшие, но довольные и с ними Костя, не прячущийся от людей.

Марат подошёл ко мне и тихо прошептал:

— Надо запеленговать сигнал, очень сильный и несколько странный. Я ощущаю как крик через подушку. А Вера говорит, что один голос двумя ртами об одном. Ты, наверное, готовь команду, а я рвану по маршруту?

За последние пару месяцев он отлично научился вычислять направление. Предварительно ловил азимут и затем выезжал с дежурным водителем. Полсотни километров поперёк линии к сигналу, нехитрая работа с картой и готово.

— Подожди, что значит «двумя ртами?». Это близнецы или что? Зачем загадки?!

— Спроси у Веры. Я полетел.

Марат выскочил из столовой, оставив меня с кучей мыслей. Впрочем, ненадолго.

Девочку я нашёл с родителями в медицинском кабинете. Егоза умудрилась, спеша сообщить о сигнале, упасть и разбить коленку.

Я вспомнил, что мать перебралась на базу только на прошлой неделе, отец и вовсе позавчера. Оба стремились к дочери, но занимали не последние должности в Донецкой администрации и ответственность не давала им бросить всё. Тем более, что для девочки было сделано послабление и видеозвонки домой она совершала ежедневно.

Тут её любили, плюс ещё детское любопытство и освоение такой интересненькой магии. В общем, рядом мама и папа — отлично. За экраном — тоже ничего.

Вера ёрзала на кушетке, пока врач записывал в карточку её царапины.

Мне стало интересно, зачем заниматься этой ерундой, и я услышал, что все травмы магов каталогизируются, отслеживается заживление и восстановление. Даст ли это какой-то эффект для науки и понимания процессов — неизвестно, но упускать нельзя ничего.

Спросив разрешения родителей, я поинтересовался у нашей провидицы, что же она имела в виду своими словами, но в ответ получил только то, что она уже забыла, но знает, что это очень важненькое.

Улыбнувшись, я пошёл собирать команду, проверять кто в наличии и доступен.

Через десять минут в оперативном кабинете уже было людно.

Карасёв и Коливошко стояли у проецируемой карты юга России. Сергей что-то сверял с планшетом, на котором мельтешили новости. Тюрин и Звягинцева неспешно что-то обсуждали, поглядывая на полковников.

Ко мне обратился Ярослав Васильевич. Почему-то в отличие от Сергея, я так и не привык обращаться к нему по имени, хотя он упоминал уже пару раз.

— Алексей, надумал что-то?

— Да. Есть мысль. Дурацкая, но других не завезли.

Тюрин оторвался от разговора, посмотрел на меня. Пригласил продолжать одним взглядом.

— Я сегодня хочу взять побольше людей.

— Сколько? — Это не было вопросом, это было требованием объясниться.

— Три полных четверки, бойцов возьму из свободных, на пристрелку, магов — молодых поднатаскаю… — меня перебил Сергей.

— Цель — Краснодар. Марат совершенно точно нащупал направление. И, чтобы нам не было скучно, там сегодня футбол.

— А конкретно место локализовано?

— Нет, и это оставляет шанс, что будет какой-нибудь пригород. Или гаражи. — Но по голосу было понятно, что в такое везение он не верит.

Я помолчал, прикидывая, что нужно перекраивать

— Тогда четыре, последнюю группу возглавит Кирилл. Он давно просился в дело. И раз такая пьянка, то половину в броне, половину в магзащите.

Карасёв чёркал блокнот.

— А ты азартен, Парамоша…

Вошла Вера, мать осталась ждать в коридоре. Здесь пока она себе место не нашла, в отличие от мужа, который с первого же дня влился к механикам, чем заслужил от Михалыча одобрительный тёплый взгляд.

Антон Афанасьевич попросил её сосредоточиться и попробовать ещё раз услышать «там» что-то. Девочка закрыла глаза и повернулась на юг. Чуть раскачиваясь на кресле, она вслушивалась в пустоту пару минут, пока мы затаили дыхание.

— Два человека. Им плохо. Они не знают, что делать. Как будто они большие-большие, а стать меньше не могут.

Я задумался, выглядело очень непонятно.

— Может, это прединициация? Накопилась энергия, а эмоционального сдвига не хватает, чтобы её сбросить?

— Тогда, если их занесёт на матч и там они проэмоционируют… — Звягинцева побледнела.

— Алексей, я не против большой группы. Ярослав — форсируйте подготовку команд. Нам очевидно, нужно не два слаженных полувзвода с запасными, а минимум четыре. Затянули мы. И, пожалуйста, — генерал выделил голосом это слово, как будто транслируя некоторый нажим, — передайте Дёмину. Если нужен второй ангар для тренировок с магами — пусть не стесняется. И тоже подтянет личный состав. А то одни и те же в ротации.

«Закрутились шестерёнки», — подумалось мне. Хотя правда в словах генерала была. В бой рвались далеко не все, но и помимо стандартной повинности у Якова особо нигде не отсвечивали. Инертность? Страх?

— Алексей, бери проверенных ребят. Тех, кто в нештатной ситуации сможет взять на себя всё, что нужно. — Голос Тюрина был не приказом. Просьбой. На которую нельзя не отреагировать.

— Да, я уже подумал. Команда Снега, Полуян, мои ейчане, Дрын как полевой медик. Из магов — хотел пацанов ещё раз взять.

— Не чересчур ли часто таскаешь? — вмешался Сергей. — Опять же — молодые ещё слишком.

— Они проверенные. Не дурные, понимают, что к чему. Да, им по шестнадцать, но других у нас и нет никого.

— Татьяна, Борис? — Спокойно, но с явным подвохом, спросил генерал.

— Антон Афанасьевич, я бы не хотел их сейчас выводить в поле. Я очень боюсь, что они сорвутся и…

Тюрин меня остановил взмахом ладони.

— Я понимаю. У меня была такая же мысль, но, если бы ты настоял, я бы не противился. Хотя, конечно, жаль, сильные, обстрелянные маги.

— Мне тоже, товарищ генерал.

— Хорошо. У меня возражений нет. Ярослав, Сергей?

Сергей предложил не дожидаться возвращения Марата, а сразу отправить его на аэродром, чтобы не терять времени. Так и постановили.

Звягинцева неожиданно добавила:

— Ребят, будьте очень осторожны. У нас как будто белая полоса сейчас. Родион, Пётр, слаженная медицинская команда появилась, новые разработки. Не хочу показаться суеверной, но… — она постучала три раза по деревянному столу.

Тюрин повторил жест.

Без улыбки.

Летели молча. Не зная, с чем встретимся, гадать смысла не было

Краснодар встретил пробками и теплом. Здешний конец сентября был ласков как август на базе. Деревья ещё и не думали облетать, на улицах полно народу. Ранний вечер, ещё светло.

И пробки. Плотные, без просветов.

К сожалению, Марат, дождавшийся посадки, дал чёткое направление, которое упиралось куда-то в стадион. Либо, если взять чуть левее, и перемахнуть железнодорожные пути — в большой вещевой рынок, который, впрочем, был в двух шагах от стадиона.

Рядом ещё пруды, ресторанчики с открытой верандой, трамвайные пути и железнодорожный вокзал. Плюс жилые дома, правда через оживлённую дорогу.

Как метко охарактеризовал Снег: «Флеш, мать его, рояль». Не согласиться было сложно.

Мы с Маратом сидели рядом, и он периодически показывал рукой в нужно направлении, мы смотрели на компас, дорисовывали на карте. Сомнений не было. Стадион.

Я вызвал Тюрина.

— Ну что там?

— Как и опасались. Сигнал плотный, либо трибуны, либо очередь на вход. Надо разводить людей, отменять игру.

На канал подключился Сергей.

— Алексей, ты же понимаешь, что ошибиться можно будет только один раз? Второй — нас не послушают.

— Более чем. Я не понимаю, что это. Марат тоже.

— Принято. Хотя, по голове нас не погладят, даже если «разошьём» красиво.

Через десять минут нас уведомили, что команда передана. Ещё через пятнадцать, что люди не стремятся расходиться, а местная полиция не горит желанием выдавливать их из района.

Люди кучкуются в парке, ждут, что всё образуется и игра всё же состоится.

Ехать было ещё минут двадцать.

Подъехали со стороны парка. Невеликая возможность замаскироваться, особенно с учетом праздношатающихся, но хоть что-то.

Первое, что я увидел, выйдя из автобуса — людей. Наша мысль о маскировке не выдержала столкновения с реальностью.

Много людей. Не толпа — отдельные группы, но очень плотно. Громкоговорители даже через пару кварталов доносили информацию об отмене.

Кто-то звонил, кто-то вызывал такси, мы проводили взглядом компашку, которая доставала полторашки из штанин и тут же их употребляла. Группы болельщиков не хотели далеко уходить, вяло переругиваясь с нарядами усиления.

На нас смотрели как на диковинку. Броня, тяжелые автоматы, револьверы на креплениях — явно не сапёры и уж тем более — не Горгаз. В городе ещё не было темно, лёгкий южный вечер, поэтому внимание мы привлекали отменно. Оставалось только взять транспаранты и растянуться под звуки горна и барабанов.

Впрочем, барабаны нашлись у болельщиков и почти половину квартала нас сопровождал марш.

Кирилл не выдержал:

— Вы всегда так на вызовы ездите? Шапито, блин.

— А то, только клоуны несмешные. И репризы боком выходят.

В рации раздался голос Марата:

— Алексей! — в волнении он проигнорировал позывные. — Сигнал усилился. Но по-прежнему на месте. Поменялся характер, как будто «подушку» сняли и сейчас фонит. В ближайшее время что-то будет. Осторожно… — последнее слово он почти прокричал.

Мы рассредоточились. Я и Кирилл со своими группами разошлись на фланги, Леонид и Святослав — посередине, один чуть впереди — острие клина, второй — условный центр.

Народ в парке начал потихоньку реагировать на нашу сосредоточенность. До всех дошла серьезность происходящего.

Мы продвинулись метров на сто пятьдесят, когда нас встретили.

Успели поймать новый вызов от Марата, где он озвучил, что это не инициация. Что он чувствует боль и ужас.

Не успели прибавить ходу.

Из уплотняющейся перед нами толпы вышли люди. Если бы они бежали — всё закончилось бы иначе, но они просто шли.

Разрезая толпу, поодиночке и группами. Шли.

Шарфы цветов «Кубани» и кого-то ещё. У кого-то кожаные куртки мало уместные по здешней теплыни. Кепки.

Человек двадцать, потом больше — тянулись из толпы как нитки из клубка, не оглядываясь, не разговаривая между собой.

Ребята увидели их тоже, остановились.

На канале раздался голос Полуяна на острие клина. Капитан, молодец, включил передачу, чтобы все были в едином поле.

— Граждане. Просьба разойтись. Проводится полицейская операция.

На противоположном фланге Снег повторил.

Люди молчали, надвигаясь на нас.

— Стоять! — Резко скомандовал я. — Полиция!

Ноль реакции. Нет. Реакция была. Их взгляды сфокусировались на нас, как будто беря в прицел, и они буквально перешли на бег, врываясь в наши рассыпанные порядки. Мы были в броне, удары были погашены, но четвертого бойца, улыбчивого камчадала Игоря, просто смели на землю.

В толпе раздался визг и вопли. Масса людей начала давить подальше от нас, но с той стороны её подпирали новые фанаты, движущиеся навстречу.

Я скомандовал:

— Двадцать метров назад. Собираемся в единую группу. — Ильяс и Сергей, врезав прикладами паре особо настырных врагов, поднимали Игоря.

На канале было чьё-то тяжёлое дыхание, затем послышался голос Димы-Дрына.

— Командир, там похоже, какая-то химия. Запах от этих уродов — умереть не встать… — он прервался с каким-то звуком тупого удара.

— У них дубинки, цепи и холодное оружие! — У наших противников вроде бы не было видно, но мы поверили соратникам.

Мы соединились с центральной группой, правый фланг ещё продвигался. К счастью, керамопласт позволял сдерживать нападающих, давая возможность бойцам в «Ратниках» отступать организованно, огрызаясь ударами в особо ретивых фанатов.

К моменту объединения толпа перед нами выросла примерно до сотни голов. Стало понятно, что пройти мимо нам не дадут, а стоять на месте…

В руках у людей были ножи, кастеты, дубинки, подобранные палки и даже оторванный от ограждения клумбы металлический уголок метра два длиной.

Полуян ещё раз потребовал от людей остановиться и покинуть территорию. В ответ они подошли ещё на пять шагов. Мы отступили.

Он поднял оружие и сделал предупредительный выстрел в дерево. Полетели щепки, пуля зарылась в землю. Никакой реакции.

— Огонь на поражение, — сказал Полуян по рации. Ровно. — Принимаю ответственность на себя.

Лязгнули затворы. Бойцы не спешили поднимать оружие, оттягивая момент исполнения приказа.

— Отменяю приказ, — мне стоило больших усилий не сорваться на крик

— Майор!

— Нет. — Твёрдо повторил я. — Кирилл, давай, как на тренировке!

Воздушник стоял справа от меня. Я скорее почувствовал, чем увидел, как он вздохнул, напрягся, сконцентрировал себя и с резким выдохом толкнул правой ладонью.

Уплотнившийся воздух разошёлся от него, чуть пошатнув бойцов в кирасах — как и на тренировках керамопласт поглотил кинетическую энергию толчка — и, пройдя между ними, накатил волной на стоявших перед нами.

Эффект был слабоват, они держались плотно и не давали друг другу упасть, но это были не нули, и всё работало.

— Лёня, Слава — нелетально по ближайшим.

— Так это сложнее, — буркнул кто-то из них, но сбросил с пальцев голубую нить разряда. С тихим звоном она врезалась в лицо фаната, и тот упал, потянув за собой соседа.

— В корпус не бейте — там кожанки, либо погасит, либо придётся мощность увеличивать… — я не договорил, Кирилл ударил ещё раз, изменив тактику. Центр моба разлетелся кеглями.

— Принял! Понял! — Ещё два разряда, один из которых зажёг волосы на голове нападающего, впрочем, быстро погасшие, когда мужчина упал на спину.

— Кирасиры — держать линию. Отбрасывать всех, не давать прорваться внутрь. Разрешаю бить наглухо, только постарайтесь не уродовать. Бойцы в Ратниках — держим фланги, контролируем тыл.

— Тяжесть — это хорошо. Тяжесть — это надёжно… — прозвучало в ответ от Снега, который впечатал приклад в грудную клетку особо ретивого фэна. Хрустящий звук донёсся даже сквозь наушник.

Пошла работа. Мне стоило огромного труда, глядя в эти пустые лица, не вызвать косу и чего страшнее. Я понимал, что сейчас на нас нацелены телефоны с максимальным увеличением тех, кто ещё пару минут назад пытался сбежать с этой территории безумия.

Упоённые боем, мы чуть не пропустили атаку нулей с тыла. Они подошли вместе с зеваками, которых наши бойцы безуспешно отгоняли словами.

Первыми скисли Лёлек и Болек. Сам не знаю, что подвигло меня посмотреть назад. Может, лишняя секунда задержки между ударами молнией, может, ещё какая-то деталь. Но два падающих подростка были ярким сигналом.

Я рванул сторону подпирающих зевак, сделав очередь в небо, женский испуганный визг свидетельствовал, что послание получено.

— Нули сзади. Разгоняем мирных, держим нулей, я займусь!

На ходу расстегнув карабины крепления автомата, я всучил его одному из бойцов. Коса привычно замерцала лезвием на фоне вечернего неба. Как будто ждала этого момента. Новый визг впереди и четыре движущихся, затесавшихся среди некомбатантов, нуля, которые проявились вне маскировки.

С наслаждением, что не нужно сдерживаться, я развалил ближайшего ударом справа налево, и пока туша не сползла по линии разреза крутнул косу и рубанул обратно. Удар вышел смазанным, но отрубленная конечность дала, наконец, понять зевакам, что всё всерьёз.

Мгновенно ещё полтора десятка противников оказались без защиты толпы.

— Оттесняй от магов!

Бойцы рванули вперёд, как регбисты, отбрасывая нулей подальше. Падали вместе с ними, боролись на земле, подставляя их под удар косой или кулака. Я с удовлетворением услышал, как возобновилось выключение фанатов позади, и не оборачиваясь, помогал соратникам.

Враги не останавливались, но это было к лучшему.

Как в замедленной съемке я видел себя со стороны, где серая фигура в кирасе, вальсируя с полупрозрачной косой, на каждом полуобороте разваливала тело, которое рваным ритмом портило танец. Шесть? Восемь? Крики людей, тихое падение частей тел на траву и асфальт дорожек.

Ещё полтора десятка стали облеплять бойцов, чтобы нанести им максимум урона, и я не мог до них добраться. Это было похоже на компьютерную игру, где компьютер, зная, что не выиграет в битве, старается нагадить, чтобы тебе пришлось вернуться за войсками.

Пришлось быть аккуратнее, хотя крики и сдавленные стоны говорили, что нужно быть быстрее. Коса рассыпалась серебристыми искрами и двоих, насевших на Игоря нулей я помножил на ноль… — каламбур, тудыть его в качель… — ударив кулаками в голову.

Они мгновенно осели пустыми оболочками, а меня кольнули пустые глаза, в которых уже не было ничего человеческого. Косой проще, да…

Игорь приволакивал ногу, но с ядрёной злостью проковылял к следующей куче-мале, где три марионетки, завалив бойца, пытались сорвать с него броню. Хладнокровно выстрелил каждой кукле в голову.

— Спасибо, — донёсся булькающий звук по комм-связи. — Рёбра…

— Лежи! Дрын — оставь ряд, ты нужен здесь.

— Понял, командир.

А мы уже двигались дальше.

Жуткая жатва продолжалась 4 минуты, а казалось — час. Когда мы закончили, я двинулся к магам, но там тоже уже всё завершилось.

Страшная картина с разбросанными, наваленными друг на друга телами была достойна кисти Верещагина.

Кирилл лежал на земле. Пацаны сидели, прислонившись спинами друг к другу.

— Как вы?

— Спроси послезавтра. — Хриплое дыхание выдавало, что каждое действие Кирилл подтверждал лёгкими.

Мы стояли и смотрели на сцену побоища, по одному, по двое, стали несмело возвращаться зеваки. Пришлось пугнуть, снова сформировав косу.

Полуян повернулся ко мне:

— Они нас ждали.

— Да, Ян.

— Не нас лично. Любых силовиков. Кто бы ни попытался развести тысячи людей, увести из-под удара.

Я думал об этом же. Стадион. Десяток тысяч зрителей. Эмоции, внимание на поле, реакции на внешние раздражители отсутствуют. Сонная полиция — матчи «Кубани» давно уже не провоцируют эксцессов. Сотня человек под химией против толпы, которая не понимает что происходит — это не операция против нас. Это репетиция или блокер. Страшно.

— Двигаемся, — прервал я размышления. — Дрын — с ранеными. Кирасиры со мной, остальные на месте.

— Там что-то непонятное, — вклинился Марат. — Направление то же, но всё как-то заглохло, без развития.

— Ты можешь попробовать срисовать драйверов? Хотя бы количество, не нужно векторов.

— Я… попробую… — несколько секунда замешательства и — стон… — Там что-то страшное. Большое чёрное пятно. Как будто под ним не один человек, а группа… — На канале послышались звуки рвоты… — …откат, простите. Осторожно!

Мы припустили, хотя мои ноги как будто услышали слово «откат» и решили, что пора вернуть накопленную боль. Стискивая зубы, я прошёл с парнями половину квартала, когда мы услышали звуки стрельбы.

Не пистолетные. Автоматические очереди, похожие на автоматы спецназа, какие были и у нас, потом что-то более тяжёлое — один выстрел, второй. Потом тишина. Затем новый залп. Пришлось припустить.

Мы вывалились к служебному входу, миновав сплошной забор из сайдинга через прорезанное косой кривое отверстие.

С первого же взгляда было понятно, что пришли на место.

В центре «композиции» замерли четыре мага, держащие руки на плечах пятого и образуя букву «Х». Перед ним лежали два тела, с нашей стороны было плохо видно, кто там, но судя по всему — искомые инициаты.

Раз в две-три секунды почти два десятка человек выпускали залп короткими очередями и магией в стоящих магов, но всё поглощалось куполом защитного поля, которое держалось над всеми сразу.

Вокруг валялись десятка три трупов, судя по одежде — нулей или магов. Чуть дальше виднелись лежащие фигуры в бронезащите. Один боец с сожжёнными руками лежал между куполом и солдатами. Альтернативщики зашли сюда с другой стороны и сразу с корабля на бал, что-то смогли сделать, кого-то потеряли. И, скорее всего, пробить купол им уже не дано.

В куполе клубились и смешивались багрянец и гной. Меня бросило в жар. Снова вернулись события июля. На этот раз в масштабе.

Надо отдать должное нашим конкурентам, они не выдали ничем наше появление, и враг пока был сконцентрирован на них. Остановив жестом бойцов, уже поднявших оружие, я с косой наизготовку шагнул к куполу, обратив внимание, что один из альтернативщиков наклонился к другому.

Последовал новый залп, который также поглотила мерцающая поверхность купола. Это дало мне возможность сделать ещё три шага. Бойцы и маги впереди перешли на бессистемную атаку, чтобы отвлечь внимание врагов.

Стоящий в центре маг, видимо, понял по-своему, потому что расхохотался, решив, что его противник отчаялся и запаниковал.

Я прошёл через купол. Как и во всех случаях на тренировках, он не задержал моё движение. Коса тоже была со мной. Я размахнулся.

Зверь жадными глазами смотрел на врагов. Затем повернулся. Моргнул. Исчез.

Я чуть не пропустил, когда один из магов повернулся в мою сторону, но быстрый росчерк сверху-справа влево-вниз лишил его головы и плеча. А заодно тем же движением рассёк на уровне груди второго из чётверки, питавшей центрального.

В то же мгновение звякнул купол, разрываемый тяжёлыми двенадцатимиллиметровыми пулями, которые вошли в тела впередистоящих кукловодов, которые тряпичными куклами отлетели куда-то в сторону моих парней.

Завершили дело две огненных стрелы и молния, которые практически взорвали голову центральному магу.

В то же мгновение из обрубка вверх ударил яркий поток. Как будто пьяный смотритель повернул зеркало маяка в небеса.

Две секунды и всё было кончено.

Только лежащие тела двух магов, из которых тащили энергию, были свидетельством сумасшедшей ситуации.

Мы стояли друг против друга. Я с косой и два десятка людей в броне с автоматическим оружием и подготовленными заклинаниями. Где-то за мной была ещё шестёрка в серых панцирях. Я не оглядывался.

Тишина грозила порвать барабанные перепонки.

Командир альтернативщиков снял шлем. Уронил его на асфальт. Звеняще-грохочущий звук снял напряжение, несмотря на то, что он был тем, кого видеть не хотелось.

«Вымирающий вид», — звенел голос в ушах.

Отцеплять шлем от креплений было не с руки, поэтому я сдвинул забрало вверх. Поднёс ладонь к виску. Здесь не было наигрыша и фальши — эти люди устояли и смогли удержать противника, а затем прекрасно поняли мои действия, чем и обеспечили победу. Опять же — потери…

Командир скомандовал «Смирно!»

«Равнение на!..»

И два десятка человек синхронно отсалютовали мне.

Так и стояли секунд тридцать, опять же угадав с возвратом ладони вниз. Мои соратники, судя по тишине сзади, не двигались. Ждали команды.

Я сделал несколько шагов навстречу, командир повторил за мной. Чтобы не стеснять меня необходимостью снять боевую перчатку, протянул руку в своей. Я пожал её.

«Спасибо». — Выпалили мы синхронно и оба криво улыбнулись.

— Андрей… — Зря представился — теперь придётся видеть в нём человека… — Что там у вас? — спросил он первым, на правах старого знакомого.

— Толпа фанов под боевой химией в невменозе. Под сотню или около того. И пара десятков пустышек.

Он присвистнул.

— Я так понимаю, ты их… — он изобразил движение косца.

— Нет. Оглушили…

Он посмотрел мне в глаза, понял, что я не вру.

— Безумству храбрых поём мы песню… Безумство храбрых — сродни психозу… А нулей-то?

— Нулей — да. — Он кивнул, принимая, что мир не окончательно сошёл с ума.

— А мы вот видишь… — Андрей обвёл рукой побоище. — Они тут все кучно стояли. Охраняли своих. Пока перестреляли, потеряли хороших ребят. И то, если бы не снайперы… — он махнул куда-то назад, давая между прочим понять, что мы под прицелом.

Я оценил. Он понял, что я понял.

Проверять не хотелось.

— С куполом вам не повезло.

— Да. Здесь бы и остались. Не спорю. Но и вы бы этим составом не прорвались — правильно? — Он чертовски хорошо оценивал наши возможности. И давать ему лишние карты не хотелось.

— Правильно, Андрей. Я так понимаю, ты ведёшь к тому, что магов вы себе оставите? — Он заулыбался.

— Понимаешь, Алексей. Тут такая загогулина. Это наши бойцы. Должны были быть. Мы месяц назад, чтобы их принять, две четвёрки отправляли. Они даже успели передать видео, как приняли и собираются обратно. Молодожёны, свадебное путешествие, Дагомыс, на кураже.

— Но?..

— Но их взяли на обратном пути. Это была ловушка… Нет-нет, — замотал он головой, видя моё удивление. — Это не эти пациенты её поставили. Это наши добрые друзья-кукловоды.

Он помолчал, что-то вращая в голове. Затем махнул рукой: «Была — не была».

— Тебе не кажется, что эти… женщины с низкой социальной ответственностью… последнее время нас изучают. Нас и наши методы. Как энтомолог — бабочек. Ну там: скорость реакции, наряд сил и средств, оружие, магические способности, отношение к гражданским, — он снова не преминул меня уколоть. — Как будто они сидят, копят силы и чего-то ждут, попутно разрабатывая планы противодействия.

Я подумал, что его руководство не сильно озабочено этим вопросом, поэтому поделившись со мной, он хотел получить право на какие-то действия или одобрение чего-то. Но что-то в его голосе заставило не скрываться, а быть честным в данной ситуации.

— Кажется. И я тебе больше скажу — их методы меня иной раз поражают. Какая-то чуждая логика.

— Во, точно! Это вот на психопатов похоже. Когда логично донельзя, а вот эмпатии — хрен и ни хрена. Нас учили, что такие — самые хитрые твари. — Я поставил в пямяти зарубку. — Если логически не ошибётся — не возьмёшь его в принципе. Остальные маньяки то на место преступления вернутся, то хвастаться в сети начнут. А эти… — Он неожиданно замолчал, видимо, сообразив, что выдал о себе больше, чем намеревался. Я делал вид, что думаю о его словах.

— Наверное. Но тут либо один человек такой, либо против нас целый штаб работает, и мы для них просто унтерменши, и чего нас жалеть.

— Лебенсраум освобождают? — Зло проговорил Андрей. — Хер им…

Затем вспомнил, о чём говорил перед этим отступлением и вернулся к лежащим в бессознательном состоянии магам.

— Я же думаю, что мы по таким пустякам ссориться не будем? — Его тон наводил на мысль, что от «психопатов» с той стороны он ушёл недалеко.

Я сделал вид, что задумываюсь и считаю шансы. Хотя считать их было нечего. Несмотря на броню, всё, что мы бы успели сделать — снять пятерых в лучшем случае, плюс я косой полосну Андрея.

А дальше их маги нас выщёлкают по одному, навыки командной работы они показали вполне себе… В лучшем случае, будет боевая ничья и гарантированная взаимная ненависть обеих групп.

Я смотрел на команду противника, когда один из них снял шлем и почесал голову. Невинный, в общем-то жест, высветил Ивана-Кощея. Он даже не смотрел на меня, но я чётко понял, что это знак.

Знать бы ещё, какой…

— Я не хочу спорить и доводить дело до глупостей. Единственно, очень прошу, довезите ребят в целости и сохранности.

Андрей нарисовал на лице улыбку вежливости, сказал, что иного ответа от разумного человека он и не ожидал, и хлопнул меня по плечу.

По тому, как расслабились его бойцы, я понял, что это условный знак, и в противном случае нас мог ждать залп. Что ж, пора было прощаться.

На этот раз я протянул руку, он без колебаний её пожал и пошёл к своим, попутно показывая рукой на лежащую пару. Затем повернулся, и снова скаля зубы заметил:

— Морской закон, да? Последний — убирает. — И хохотнул что-то про себя.

Иван и ещё один боец из тех, кто покрупнее, подошли к магам, подняли их и зашагали обратно. На меня он взгляд не бросил.

Я стоял, провожал их. Молчал.

Полуян и Сергей подошли почти неслышно, нарочито прошумев последние пару шагов, чтобы я не делал резких движений.

— Отпускаешь?

— Ты же видишь.

— Вижу. Там Иван?

— Догадался?

— Нет, жест знакомый. Ну и, само собой, два и два умею…

— Иван.

Мы стояли и молчали.

Не о том, правильно ли я поступил. О другом.

Иван. Тот, кто шёл через горящий бензин, чтобы вызвать огонь на себя и показать бесполезность сопротивления. Тот же, что остановил своего мага одним словом в торговом центре. Тот, что сейчас просто обозначил своё наличие. Без слов.

Я отпустил его. И их.

Потому что понял — или потому что он мне дал что-то понять?

Разница была важная. Очень важная.

Если я понял сам — это решение. Если он мне дал понять — это то, что называют красиво: работа с агентом влияния. Проще — меня развели. На бывшего соратника, на знакомое лицо, на «в нужное время в нужном месте».

Я не знал.

Это было хуже, чем «принял неверное решение». Это было — не знаю, чьё решение я только что принял.

Зверь внутри молчал. Не соглашался и не возражал.

Это тоже ничего не говорило. Зверь не читает чужие мотивы. Он чует угрозу — её не было. Он чует своих — Иван не свой и не враг. Что-то третье, для чего у Зверя нет категории.

— Алексей, — сказал Полуян.

Я обернулся. Он смотрел на меня с поднятым забралом — без обвинения, осуждения, просто смотрел.

— Правильно? — спросил я.

Он думал секунду.

— Не знаю, — сказал он честно. — Но жертв не было бы меньше.

— Тогда — правильно, — сказал он. — Пока.

«Пока» висело в сентябрьском воздухе.

Я вызвал Тюрина. Кратко изложил ситуацию. Дождался, пока ответит через минутное молчание. Удивился спокойно реакции и только затем вернулся к своим.

— Внимание, всем. Удерживаем периметр. Ждём местную полицию и спецслужбы. Не позволяем штатским входить внутрь периметра.

И зачем-то добавил:

— Работаем.

;

Глава 23. Сентябрь 2017. Краснодар – Нижегородская область.

Тюрин написал из аэропорта, когда они сели. Сам или Женя — не знаю. Мне было не до гаданий. «Вся медбригада направляется в госпиталь. Горячев с ними. Удачи.»

Мог, наверное, и не писать. Нашёл время. Вспомнил. В груди потеплело.

Спасибо, Антон Афанасьевич.

Мы к этому моменту отправили уже больше половины пострадавших фанатов, успев отсортировать «средние», «тяжёлые», «очень тяжёлые» и тех, кого я постарался скрыть от пацанов «безнадёжные». Где-то отдельно лежали тела, которые уедут на вскрытие: во время стычки и до прибытия медиков шесть человек не перенесли последствий по совокупности отравления и травм. Ещё восемь ожидали такой же участи, тихо умирая, не приходя в сознание, чтобы не занимать места в госпитале и не отнимать силы врачей.

Я сжимал руки, до хруста в пальцах, но признавал логику Дрына, и военврача-рхбзшника, волей судьбы оказавшегося рядом.

Просто пошёл с детьми на футбол. Просто увидел столкновение. Просто понял, что потребуется помощь. Просто отправил детей с соседом и рванул к нам, вызывая спецслужбы.

Благодаря ему первая скорая приехала уже тогда, когда мы только заканчивали разговор с командиром конкурентов. И благодаря ему погибших минимум втрое меньше.

Его опыт в работе с отравлениями оказался бесценным. Дрын в угаре откровения, обливаясь потом, бегая от тела к телу, остановился и шепнул на ухо:

— Командир, сходи потом в церковь. Поставь во-от такенную свечку.

Я кивнул, осознавая.

Врача мы отправили в госпиталь, к Горячеву, Насте, Артёму… Надеюсь, он сможет помочь и там, как здесь. Я даже не знал его имени. Диме, он, наверное, представился, а я… Я тогда уже разговаривал дежурным офицером управления ФСБ по Краснодарскому краю, который замкнул на себя все вызовы по всем направлениям 112.

Это было правильно, но пришлось довольно долго его дожидаться. Зато потом завертелось. И даже пробки разогнали как по мановению волшебной палочки, обеспечив циркуляцию скорых.

Наших раненых Дрын обработал в первую очередь. Для протокола я закрепил его действия прямым приказом. Гражданские-гражданскими, но если некому их будет защищать…

Радости было мало. Сломанные рёбра у двоих. Вывихи, ушибы, растяжения, рассеченная щека с выбитым зубом. Два перелома, один открытый с осколками.

Оставалось надеяться, что прилетевшим достанет времени и возможности хотя бы дать начальный импульс для лечения, чтобы организм заработал сразу в нужном направлении.

— Командир! — Голос моложавого капитана в полицейской форме с повязкой оперативного дежурного вырвал из мыслей. — Пойдём, нагрузим людей работой. Нужно трупы пособирать, пока местные на сувениры не растащили.

Я подивился такому неприкрытому цинизму, но затем увидел у него в глазах отблеск безумия и понял, что это защитная реакция человека, который увидел разваленные и обезглавленные тела, среди луж кристаллизующейся жидкости и физиологических подробностей. Штабной, наверное, успел я подумать.

Мы прошлись по обоим полям боя. Полицейский хорохорился, но при виде разорванных в клочья тел кукловодов, инстинктивно отвернулся. Зато мужички, которых он привёз, видимо, в обмен на сокращение пятнадцати суток, только попросили закурить и, зло сплюнув, споро пошли паковать трупы.

Дежурный хотел было спросить, кто их так, но посмотрел мне в глаза, помолчал и только махнул рукой, понимая, что не его уровня дело.

Те, чьего уровня было дело, появились через полтора часа практически одновременно. Пока я знакомился с вальяжным в своей естественности полковником Еремеевым, всем видом демонстрировавшим, кто в городе шериф, к нам подошёл неприметного вида мужчина в штатском Он протянул руку чуть дрогнувшему менту, и затем, пожав её, повернулся ко мне.

 — Ненашев. — Окинув с ног до головы и спустившись обратно, добавил. — Георгий Ефимович.

Я протянул руку, которую даже не вытирал после всей суеты с разбором, сортировкой и погрузкой, чем, похоже, сбил ему игру.

Зверь обежал вокруг него как вокруг столба и только что лапу не задрал.

— Топорков, — отзеркалил я. — Алексей Николаевич.

Руку он пожал, но зыркнул с явным неудовольствием. В то же время я заработал одобрительную усмешку Еремеева.

— Я знаю. Меня уведомили, майор.

Что ж, он мне не начальник, детей мне с ним не крестить. Посмотрим, чего хочет наш Ненашев… Я улыбнулся каламбуру, чем вызвал ещё один подозрительный взгляд.

— Вы пока с господином полковником побеседуйте…

— Товарищем полковником, господин полковник, — тон полицейского говорил, что букв в слове господин должно быть гораздо меньше. И их взаимоотношения не просто оставляют желать лучшего, я прямо-таки вопиют о нём.

Ненашев промолчал, отходя. Руку он держал чуть на излёт, только что платок вытереть не достал.

Мы с Еремеевым отошли в тень.

Полковник закурил — не предложил, возможно, что-то понял. Встал удобно, чуть боком, как будто обрамляя сцену, ставя рамки. Человек, умеющий занимать пространство.

Без усилий.

Затянулся, выпустил дым в сторону.

— Ейск, май, кладбище. — Сухо и спокойно сказал он.

Я присмотрелся внимательней. Еремеев продолжил.

— Мне не нужно было. Не моя зона ответственности. Моя, как понимаешь, — этот район. — О его слегка шершавое спокойствие можно было править бритву. — Но… — Он затянулся ещё раз. — …Серёга попросил. Он редко просит.

«Серёга». Вот даже как… Значит, не просто знакомы, а даже и делить нечего.

— Я не видел. Но старался запомнить всех.

— Я знаю. Я чуть поодаль стоял. Не при делах. — Он держал сигарету, не спеша докуривать. — По бумажке каждый может… Почти. А без…

Он протянул руку. На этот раз лицо не было дежурным. Оно было искренним.

Я пожал её. Мы кивнули друг другу: поняли, приняли, осознали.

— Ладно, давай, пока Ненашев тебя не уволок, — он огляделся в поисках урны, сделал пару шагов, погасил окурок о металл и бросил внутрь. Вернулся, убедился, что я принял нужное состояние… — Рассказывай, что было, что будет, чем сердце успокоится.

«А он хорош», — отметил я про себя. И рассказал.

Не всё, конечно, а то, что нужно шерифу. В рамках его работы и ещё чуть-чуть. Со скидкой на чужой ночной город, где ты только что раскидал полторы сотни раненых и трупов по местам назначения, где сидит на траве десяток человек в футуристических доспехах с оружием, которым китов бить и то не устанешь…

Акцентировал на атаке фанатов, дал понять, что его счастье, что именно на нас они среагировали, а не просто на патрули. Объяснил, что делали, не вдаваясь в детали о свойствах брони, но он уже понял, что просто так эту консервную банку не вскрыть и похвалил за грамотное решение.

Посетовал, что у нас нет той подготовки, чтобы как ОМОН стоять со щитами против толпы. Да и щитов нет.

Затем перешёл к нулям, которые на нас вышли сзади, показал косу. Её мерцание в неровном свете чем-то приковало взгляд полковника.

— Это ею? — Еремеев сделал неопределённый резкий жест ладонью.

— Угу, — бесстрастно согласился я. — Часть я, часть ребята набили.

— А там? — Он мотыльнул головой в сторону громады стадиона.

— А там совместно. Пока я щит давил, ребята марионеток настреляли. А потом продавил и… Вспышку, наверное, из Тимашёвки видно было.

— А что за ритуал-то был? — Полковник как будто невзначай вернул меня на интересующую его колею.

— Честно — не знаю. Но вряд ли бы такие силы для того, чтобы победу «Кубани» фейерверком отметить.

— А раньше с таким не сталкивались? — Цепкие глаза удерживали фокус на моём лице. Но мне даже не пришлось врать.

— С таким… — я подчеркнул это слово выдохом — …с таким ещё никогда. Маг, — я дёрнул подбородком неопределённо, так что направление можно было считать и в сторону Кирилла с парнями и ещё куда-то — сказал, что чувствует большую чёрную кляксу. Вот и поскакали сайгаками… Доскакались.

В голове крутилось: «Морской закон. Последний убирает»… Убираю, тудыть его в качель. Убираю…

Еремеев слушал. С тем профессиональным вниманием, которое я отмечал у Сергея, у Звягинцевой, у Тюрина. Всё по полочкам, ниточки, связи, этикетки. Нужно будет — достанет, прочитает, вспомнит.

— Магия… — в единственном слове было сконцентрировано всё: боль, сожаление, страх, желание…

— Магия.

— У нас ни одного нет. Даже не представляю, каково это было бы. Ну… в подчинении… — полковника можно было понять, полковник хотел инструмент. Он не знал, зачем ему, но как минимум «шоб було». — Мне не нравится, когда на моей территории происходит вот такое. И я бы многое отдал, чтобы иметь возможность это пресекать. — Он кивнул в сторону оцепления.

— Не скоро такое получится. — Развёл я руками.

— Это я и без тебя понимаю. — Он обдумал вопрос. — Но если бы у нас были маги…

— Лучше бы не стало. Мы вот уже полгода туда-сюда возики возим. И посмотри… Я задумался. По-настоящему попробовал представить магию на службе государства во всех проявлениях. Вышло мрачненько.

— Ты чего?

— Представил дивный новый мир. Маг в каждом отделении, как участковый. Красиво, да?

— А то.

— А то, если есть участковые, то есть и то, что этим участковым нужно расследовать. Магическая бытовуха. Вместо табуретки жена мужа магией шибанёт. — С каждым словом полковник смурнел. — Взлом замка не отмычкой, а заклинанием, гоп-стоп с отягощающими. И валить будут наглухо, опасаясь, что жертва может фаерболом приложить.

Он поднял руки как бы защищаясь, но я должен был добавить.

— А на каждое применение магии оперативником — «гильзы пособирать». Рапорт. Протокол использования. Свидетельские показания. Медицинское освидетельствование о последствиях воздействия. Проверка соответствия инструкции. Пределы допустимой магосамообороны…

Теперь он был готов, поэтому к концу тирады всхохотнул. Не как после анекдота, а как после сатирического фельетона, найдя в жизни что-то крайне похожее. Бросив украдкой взгляд в сторону Ненашева, Еремеев помолчал.

— Ты, смотрю, бюрократию хорошо понимаешь.

— Есть маленько. Куда деваться… — поднял я глаза к небу.

— Некуда. Ты прав. — Он резко перевёл тему. — Сколько вы намолотили?

— Цивилов было сто десять человек, если я правильно посчитал. Не ушёл вроде никто.

— И «двухсотых»?

— Полтора десятка. — Он кивнул, подтверждая число. В глазах плескалась боль. Где-то в глубине души он надеялся на иное... А я добавил. Не мог не добавить. — И, боюсь, что там тоже не всех вытянут.

— Я понимаю, Алексей. Я понимаю. — Звёзды на погонах стали тускнее.

Он достал вторую сигарету.

— Работай, майор. Я разберусь.

Разберётся. Я знал. Это его район. Только мы оказались не его…

Перед тем как мы расстались, он добавил. Не поворачиваясь, как будто разговаривая с небом.

— И аккуратнее там. — Слово вспыхнуло в сознании как образ. Фигура ФСБшника, фамилия, глаза, взгляд.

Я запомнил. Пошёл.

За мной, как будто оторвавшись от полковника, увязался запах сигаретного дыма.

Ненашев ждал.

Не у машины, не в стороне — посередине дорожки. Под фонарём. Так, чтобы было понятно, он ждёт. Меня. Не теряет терпения. Просто ждёт.

Мазнул взглядом по мне. По полицейскому полковнику. Снова по мне. Руки в карманах.

«Вытер-таки», — ехидно подумал я. Подошёл.

Не спешу. Иду.

Он понял.

Вблизи, один на один, Ненашев оказался ещё более неприметным, чем казался издали, или в компании. Интересное умение. Не внешность — манера, навык. Когда нужно — тебя нет.

И наоборот. Неприятно. Потому что приобретённое. Знал, зачем. Тренировался.

Последние три шага Зверь не прошёл со мной. Остановился. Сел. Держал цепким взглядом.

Вместо приветствия Ненашев буркнул, как мы про между прочим:

— Камеры.

Он помолчал, глядя на моё лицо.

— У служебного входа. С прерванным ритуалом.

Я молчал, чувствуя, что его это нервировало.

— Сгорели обе.

— Бывает. — Сказал я.

— Бывает. — Он вернул слово, даже не подержав его у себя. «Не годится, переделывай». — Совпало?

Я устало улыбнулся. Покачал головой. Слишком явно, чтобы выглядело естественным.

— Нет, конечно. Электровоздействие могут в той или иной мере оказывать практически все маги. Их было семеро. Кто — уже не узнать.

Ненашев подтвердил.

— Не узнать.

— Там большие потери. Я пересчитал. Сильно больше, чем здесь.

— И ситуация другая. — Я вздохнул. Пусть сам додумывает, насколько.

— А потом вы зашли и…

— И смогли продавить магов, которые были поглощены ритуалом.

— Ритуалом. — Его повтор последней фразы становился навязчивым, и я понял, что начинаю сердиться.

Зверь топорщил шерсть.

— Вы могли бы показать свой, — он таки вынул руку из кармана и покрутил в воздухе, — ultima ratio? Так сказать, продемонстрировать профану область применения.

Меньше всего хотелось это делать, но приглушив эмоции, я материализовал оружие и, чтобы не махать косой, подобрал палочку от мороженого — Ненашева передёрнуло — и уронил её на лезвие. На землю упали два кусочка, не замедлившиеся ни на миг.

— Достаточно?

— Достаточно. Но всё же я не могу понять. Почему туда, — он акцентировал это слово, — вы направили бойцов без этих ваших… доспехов? А здесь была смешанная команда.

— С доспехами всё сложно. — Мне даже не пришлось ничего придумывать. — Они очень хороши в классическом бою. Думаю, вы видели, как ребята сдерживали толпу. — Он машинально кивнул. Досадливо сыграл губой и затем уже снова сделал нейтральное лицо. Попадание.

— А вот против магии лучше работает пропитанный специальным составом кевлар и арамид. Не панацея, — поморщился я, наблюдая, как он жадно впитывает мои слова, — но лучше, чем ничего. — Я намеренно оставил открытой фразу с последним словом.

Ненашев не купился. Чуть подумав, он открыл новую скобку.

— Вам виднее. Но профиль уж больно своеобразный получается. Там ваши люди больше двух десятков наколотили, находясь под давлением магов. А тут вы с толпой справиться не могли.

Явная провокация и он приглашал меня. Что ж. Давай.

— Скажите, Георгий. Вам было бы легче, если бы мы справились? — Я снова вызвал косу, крутнул её в руках. Сделал замах косца. — Ну вот так вот. Размахнись рука, раззудись плечо. — Строчки из школьной программы сами легли на язык.

Он побледнел, понимая, что в силок попал не заяц, а росомаха. Но, надо отдать должное, подавил секундную слабость.

— Я, скорее, о ваших магах. Ну, враг интеллектом не блистал, однако, если взять типичный ролик, которые уже гуляют в сети… — Ненашев помолчал, давая понять мне, что теперь это наша проблема. — …то вы выглядите как-то странно. Два подростка, плюющиеся молниями, которые просто выключают противника. Также как приклад автомата, что даже при любительской съёмке выглядит… — он сделал вид, что подбирает слово, — сопливенько.

— Буду рад, если противник будет думать с теми же эпитетами. — Вернул я ему слово. Мой взгляд был направлен ему в глаза. Без вызова. Простая усталость человека, которому не нужны эти игрища, в глаза того, кто пытается заработать очки в игре «залезь повыше».

Он чуть наклонил голову. Вызов отклонён. Но поле не потерял.

— И всё же мне решительно непонятно, почему профили здесь и там не сходятся. Одна команда. Один образ действий…

Мне несколько надоел его балаган и нужно было сворачиваться любой ценой.

Пришлось нацепить личину бойца, испытывающего ненависть к кабинетным крысам. Распрямиться, добавить цинизма в голос. Стянуть губы в нитку, опустив уголки.

— Я не могу говорить за погибших. — Он попытался спрятать глаза, но я не отпускал. — Но я более, чем уверен, что их действия были оправданы. И если бы не они — то сейчас мы бы разговаривали в другой обстановке.

— И более того, — Ненашев хотел провернуть свой трюк с незаметностью, но забыл, что внимание перевести не на кого. — Я и моё руководство очень хотело бы знать, каким образом сотня фанатов получила накачку боевыми отравляющими, и почему ФСБ не обратило внимание на полсотни нулей?

Зверь унюхал добычу. Ему хотелось гнать её. Упиваться запахом страха и беспомощности.

— Мы уже разбираемся, откуда прибыли эти люди. — Мой визави уже растерял свой лоск. Несмотря на явную разницу в званиях, стало понятно, что он боится. Боится за место, боится отвечать на вопросы.

Не потому, что они касаются его лично, а потому, что он не привык нести ответственность, только требовать её.

Я остановил его поток уверений, что найдут, доложат.

— Я вас больше не задерживаю. Надеюсь, что вы сделали правильные выводы, и к нужному времени вернётесь с необходимой информацией.

Зверь сделал прикапывающее движение, и мне стоило большого труда, чтобы не расхохотаться.

Чему смеетесь? Над собою смеетесь.

Над собою, Ненашев. Над собою…

В привычный скрип и жужжание экзоскелета влился звук его шагов — жёсткий, резкий, как будто вина лежала на асфальте.

Пока я танцевал с волками, Ян собрал группу.

Семь человек в кирасах. Готовность на уровне, но морально тяжело. Кирилл, несмотря на броню — не боец. Пацаны едва держатся, ребята смогли отвлечь их, не давая рефлексировать. Четверо убыли в госпиталь, я отправил сообщение Насте и Лене, чтобы встретили. Перед разговорами висело непрочтённым.

Двое — на морально-волевых, конечно, протянут, но «из последних сил» — плохой стимул. Негодный. Я надеялся, что и не пригодится.

К счастью, их никто не дёргал, смогли чуть отдохнуть, уколотые Дрыном. Кирилл получил свою дозу, и пребывал в лёгкой эйфории. Лёня и Слава попросили втихаря стимулятор, но их услышал Сергей и пообещал придать энергии ремнём. На том и успокоились.

В целом, наверное, можно было считать, что мы закончили, но ощущение, что нас просто испытывали… или не нас, а их… не покидало. Что готовил ритуал? Зачем такие сложности? Почему не против нас прямо на базе — ведь наверняка знают…

Вопросы кружились воронами.

Спас от них Еремеев.

— Дали добро на вашу эвакуацию. Всё, что нужно уже сделали. Оружие, броню и жетоны погибших передадим комендантской команде. Грозятся прибыть уже вот-вот.

Полковник не знал, куда деть руки.

— Хотел бы сказать «спасибо», да что-то как-то…

Ребята одобрительно зашумели. Кирилл не без помощи пацанов поднялся с земли. Еремеев справился с собой и протянул руку, пожав каждому.

Меня он отвёл на минуту в сторонку.

— Ты… — полковник дёрнул подбородком, — ты ему чего наговорил? На него страшно смотреть. Мимо проходил — лицо прямо землистое…

— Ничего такого, что ему не мог бы сказать кто-то другой. Правду.

Еремеев обиделся.

Пусть его.

К машинам шли не как победители. К чести полицейского, он дал сопровождение, которое расталкивало зевак и блогеров перед нами, не давая снимать. Но от вспышек было не укрыться.

От Насти пришло сообщение.

«Приняли. Обнимаю.»

Непослушными пальцами отбил «Держитесь», убрал комм.

Ехали молча. Ночной ещё тёплый воздух не бодрил. Нарастала влажность. Где-то собирался дождь. Хорошо. Смоет кровь у стадиона.

— Товарищ майор. Нас ведут.

Голос сержанта-водителя вернул в текущий момент.

— Не преувеличиваешь?

— Не-а, у меня ОКР. Я номера всех машин на дороге помню. А этот, что перед нами мельтешит, отъезжал направо, когда мы дамбу проехали. Ему вообще неоткуда было тут появиться, если не под кирпич нырять.

— Наверное, Ненашев провожает, чтобы мы по дороге никуда не мыльнули, — заметил я. Ян вопросительно поднял брови. — Едем как ехали. Не обращаем внимания.

Но бойцам показал, чтобы подтянули ремни и проверили оружие.

Что-то пришло в голову и вызвал Дрына, который ехал с ранеными и Кириллом в последней машине.

— Дима, попроси водителя перед нами перестроиться.

— Зачем? Тут и так никого почти на дороге.

— Не спорь. Так будет лучше.

Через минуту они поехали впереди, согнав соглядатаев, ушедших влево. Будут под присмотром, если кому-то вожжа под хвост попадёт и захочется мести.

До военного аэродрома нас больше не беспокоили, хотя я не сомневался, что остановись мы, и тут же рядом объявятся люди в штатском. Делом бы так занимались.

Уже знакомые пилоты пригласили грузиться.

— Вы хоть отдыхали?

— Вот сейчас вас забросим, Анежку поставим отсыпаться и сами на боковую. — Отозвался седой майор с гордым профилем.

Я покатал слово на языке. Убрал в копилку красивостей языка.

«Домой», — Зверь первым запрыгнул на борт, игнорируя пандус.

Броня надоела хуже манной каши, и мы помогали друг другу раздеться. Запах спортивной раздевалки ударил в нос, но привыкли почти моментально, только попросили по комму пилотов добавить чуточку тепла, чтобы не простыть в мокрых поддоспешниках.

В этом самолёте сейчас летели на базу не майор, капитан, старлеи, курсанты. Летели домой мужчины. Воины. Гул голосов с пересчётом шрамов. Байки о том, где их заработал. Обещание показать «настоящий» шрам, когда прилетим и можно будет бронештаны стащить.

Это всё действовало умиротворяюще и я, с детства не спавший в транспорте, растянувшись в коконе, провалился в забытье.

Это не было сном. Это была работа.

Снова бой. Снова впереди пустые глаза и безликие тела, выныривающие из тумана.

Снова рваные движения. Тянущиеся руки. Навал с разных сторон.

Снова привычная тяжесть нематериальной косы.

Взмах. Другой. Тела падают. Солёные капли на лице. Мерзкий привкус. Туман выталкивает новых врагов.

Откуда-то неестественно медленно приближается огненный росчерк. Ладонь отрывается от древка, в извечном жесте «Стоп» разбивает чуждый огонёк. Возвращается на отполированную рукоять.

Взмах. Шаг. Поворот. Продолжить действие. Погасить электрическую искру. Поднять лезвие, снося тянущуюся руку. Пируэт с вытянутой косой. Три тела падают поочерёдно.

«Колосок к колоску»… — пустой голос слышится со всех направлений разом.

Гашу очередную искру. Бью в то место, откуда она пришла и слышу хриплый смех того же пустого голоса. Лёлек. Нет — Леонид. Страх в глазах. Открытый рот. Вытянутая рука, окутанная голубым угасающим сиянием.

Тело ещё держится, не зная, что оно мертво. Падает. На руках проступают багровые жилы.

Я отшатываюсь. Тело исчезает, растворяясь в земле. Багрянец на руках — нет.

Новые руки, новые тела, новый свист лезвия.

Бессмыслица. Вязкая глупая бессмыслица.

Ещё одна молния. На этот раз растворяется в лезвии, на миг окутывая её мертвенным сиреневатым светом кварцевой лампы.

Ультрафиолет. Слово как ключ отпирает шкатулку памяти и разум перебирает ассоциации. Ultra Violence. Звучит как приговор. Ты не человек. Ты — воплощение насилия.

Прорываясь к туману — зачем? — прорубаю просеку, которая тут же заполняется новыми безликими фигурами. Устало опускаю косу, понимая, что стена отступает с каждым моим шагом.

Меня погребают навалившиеся тела.

Проснулся. Самолёт тряхнуло, выпустил шасси.

Народ спит.

Перевёл взгляд на часы — полтора часа липкого безвременья.

К чему?

Из по-домашнему тёплого самолета выходили в осеннюю, граничащую с холодом, прохладу аэродрома как будто выпрыгивали в прорубь после бани. Ощущение близости базы придавало сил, но задерживаться на улице с обнажёнными торсами желания было мало, и мы забрались в ожидающие нас машины. Надевать поддоспешники и броню желающих не нашлось.

Завалились в столовую. Уже не скажу, сами захотели пожертвовать душем или решили дать Марату свидеться с женой.

Нина Вадимовна сдержано обняла мужа, поздоровалась с нами и смеясь, заметила, что она-то привычная, но перед первой партией завтракающих помещение придётся проветрить, а то некоторые дамы могут и по следу пойти.

Нехитрая шутка вызвала здоровую разрядку десятка мужчин, и муж с благодарностью посмотрел на благоверную. Я успел заметить, как она подмигнула мне, мол, плавали — знаем.

Завтрак и душ привели в подобие нормы, а возня на складе со сдачей и инвентаризацией напомнила, что жизнь возвращается на круги своя.

Брифинг начался в десять утра.

Карасёв, Сергей, Дёмин, Звягинцева. Узкий круг. С ними я, свидетель и участник, — с докладом и с ощущением, что сижу не в кресле, а на вершине осинового кола.

Начало было по-деловому стандартное. Схемы, паттерны, состав, построение. Действия, тайминги. Погружение во вчерашний день. Слова, фразы, жесты. Эмоции и их откат.

Зверь сидел рядом, мелко, едва заметно реагируя на меня.

Сергей сидел с той же стороны, что и я, и мне было плохо видны его реакции.

Напротив, Карасёв слушал и делал пометки — быстро, не глядя в блокнот, время от времени перелистывая страницу.

Дёмин изучал что-то в планшете, кто-то помог сделать ему тактический симулятор, и он с моих слов формировал картины боёв. Звягинцева сидела прямо, пальцы сцеплены на столе. Молчала. Не её очередь.

Столкновение с магами я рассказывал трижды. С точки зрения бойца, с точки зрения мага и с точки зрения эмоционального восприятия. Душу и память выворачивали, невзирая на шрамы.

Когда закончили, я сказал Сергею, что после этого он обязан на мне жениться. Получил не смех, а сочувствие.

Проникся.

Разбор разговора с конкурентами вышел ещё тяжелее. Не зря говорят: «Врёт как очевидец»… А я ещё и соучастник. Приходилось возвращаться, вспоминать, поправляться. Звучали неочевидные вопросы, перепроверялось всё. Искали любые крохи информации, которые могли бы пролить свет на наше альтер-эго.

По итогу моё решение о не эскалации конфликта было признано единственно верным. А на тему Ивана Сергей, беспрерывно куривший в отсутствие Тюрина, сказал, чтобы я не забивал себе голову.

Диалог с Еремеевым практически пропустили, как лицензионное соглашение. Немалую роль сыграл опять же наш полковник, заметивший, что это правильный мент и он работает правильно.

Слово было произнесено с нажимом, и все решили, что ему видней.

Потом я дошёл до Ненашева. То, как я подбирал слова, заметили и Звягинцева остановила мой монолог.

— Впечатление? — спросила о сути.

— Неприятное. — Даже среди своих не нужно махать шашкой. — Профессионал. Умеет работать с людьми. — Майор вскинула бровь. — В свою пользу. — Она почти незаметно кивнула. — По делу — сказать сложно.

— Конкретнее.

— Ему не нужно было, что произошло. Ему нужны были козыри для торговли. Что-то, что будет ему или его покровителям полезно. — Я покрутил в голове идею. — Видел я таких. Сейчас они не опасны. Они дозреют потом, когда ты и думать забудешь.

Маргарита закивала чему-то своему.

— Еремеев? — Я посмотрел направо. Сергей молчал с многозначительным видом.

— Другое. — Я почувствовал, как что-то чуть отпустило. — Он хорошо понимает, что не получит всего и где его пределы компетенции. Взял то, что ему дали, и принял решение — этого достаточно, остальное не его уровня. — Я постучал костяшками пальцев по столу, собираясь с мыслями. — Таких стоит помнить и заботиться о том, что у них будет какой-то объём данных.

Неожиданно меня накрыло понимание.

— Не только в Краснодаре. Везде.

Все сидящие резко вперили взгляды в меня. Первой среагировала майор.

— Ты говоришь о системе неформальных контактов.

— Я говорю, что сегодня нам повезло. — Я смотрел на неё. — Еремеев оказался тем, кем оказался. Военврач оказался рядом. Сержант с ОКР без перекосов заметил хвост. — Я кашлянул, выпил глоток воды. — Везение — плохая система. Надо строить другую. Опираясь на людей, не на должности.

Карасёв оторвался от блокнота, посмотрел на меня уважительно. Редкость.

Звягинцева взяла слово — спокойно, без нажима, с той интонацией с которой говорят, когда давно крутили что-то в голове, но повода открыться не было:

— Контора не дала ничего по Краснодару. В принципе. Если бы не Марат...

В комнате стало холоднее.

Сергей со скрипом загасил окурок в пепельнице. Поднялся, двигая стул по полу. Он очень хотел быть заметным, собираясь с мыслями.

— Маргарита Семёновна. — Голос у него был ровный, но это была та ровность, которая бывает перед грозой. — Вы хотите сказать, что сто десять человек под боевой химией и полсотни нулей у стадиона с двадцатью тысячами зрителей — это то, что УФСБ пропустило?

— Я хочу сказать именно это. — Она не отвела взгляд. — И считаю, что это нужно назвать своими словами, а не формулировкой «недостаточное покрытие». Тем более, когда уже ведутся боевые действия.

— Недостаточное покрытие. — Карасёв повторил это медленно, пробуя слова на вкус. — Это не недостаточное покрытие. Это — он остановился, и то, что он не сказал, весило больше того, мог бы сказать любой в этой комнате. — Это провал. Простой, обычный провал. Который едва не стоил нам людей. А стране…

Он молчал, и было заметно, что невысказанное имеет очень глубокие личные корни. Гадать не хотелось.

— Ярослав, — начала Звягинцева.

— Нет-нет. — Он не повысил голос. — Я не обвиняю вас. Я говорю о системе, в которой отчёты важнее результата, а красивые цифры покрытия — важнее реальных людей на местах. — Он остановился. Его молчание било как боксёр на спарринге. — Ненашев — симптом. Симптом системы, где карьера строится на умении не замечать неудобного. Где лучше промолчать, чем доложить не о том. — Он зло закрыл блокнот. — И пока эта система работает так — Еремеевы будут исключением, а Ненашевы — правилом.

Тишина. Мы молчали. В ответе нужды не было.

Зверь лежал, прижав уши, глаза были полуприкрыты, как будто ругали его самого.

Дёмин кашлянул. Отпустило.

— Тюрин в Сочи, — Сергей нащупал нужный момент, продолжил встречу. — В ближайшие час-два доклад Главному. Поэтому — давайте закругляться. Я отправлю сводку и соображения.

Он посмотрел на меня. — Алексей. Немного нестандартный вопрос. У тебя были какие-то ощущения, или что-то необычное заметил. У нас, конечно, — он виновато развёл руками, — всё необычное…

Я думал не больше пары секунд.

— Нас изучали, — сказал я.

Карасёв поднял взгляд.

— Стадион не был самоцелью. Это тест. — Я говорил медленно, потому что формулировал это для себя одновременно. — Проверка реакции, время прибытия, состав групп, работа с некомбатантами, как мы справляемся с нулями, как реагируем на кукловодов. Собирали данные. — Маргарита всё же открыла блокнот и сейчас мелко убористо писала в нём.

— Ты хочешь сказать, ритуал не был настоящим?

— Ни в коем разе. Но и ритуал, и возможное жертвоприношение были ещё и поводом. Чтобы мы приехали. Чтобы они посмотрели…

«И по возможности, ликвидировали». — завершил каждый.

— Ты считаешь — они знают про альтернативщиков? — спросила Звягинцева.

— Не знаю. Но если да — это прямо-таки бонус. Посмотреть, как мы взаимодействуем с конкурентами. — Я помолчал. — Или не взаимодействуем.

— То есть мы — подопытные мыши, — ввернул Дёмин. Без вопросительной интонации. Больно.

— Пока — да.

— Это нужно ломать. — Сергей выразил общее мнение тихо и зло, и в этом «зло» было что-то очень конкретное, не абстрактное. — На всех уровнях. Не реагировать — предупреждать. Не отвечать — задавать вопросы первыми. — Он нервно прошёлся вдоль стены, без маски он казался очень уязвимым. — Но пока Антон Афанасьевич в Сочи — это разговор не для этой комнаты.

Полковник посмотрел на нас по очереди. Все кивнули.

— Тогда — по текущим задачам. — Карасёв шумно перелистнул страницу блокнота. Звук помог отвлечься от той боли, что транслировал Сергей.

Брифинг продолжился. Ещё полчаса — детали, протоколы, кто кому что передаёт. Я говорил, отвечал, делал пометки.

В какой-то момент пометки перестали быть словами.

Проснулся от того, что щека лежала на бумаге.

За окном было светло, но время не ощущалось. Осень. На столе — пометки, последняя — буквы «до» и дальше просто линия, уходящая вниз.

;

Глава 24. Сентябрь 2017. Нижегородская область.

Снова бой. Снова туман.

Но на этот раз сон знал дорогу — шёл быстро, без остановок. Нули выныривали из белёсой мути и падали, падали, падали. Тело работало само, руки выполняли механические движения, голова была свободна и это было хуже — когда голова свободна во сне, она думает.

Леонид появился слева.

Не сразу — сначала силуэт в тумане, выбивающийся тем, что движения не рваные, потом лицо. Страх на нём от осознания, что сейчас будет. Снова удар молнией, который теперь погашен лезвием.

Рывок косы, разверстый в тишине рот. Но я чувствовал — это не кукла. Это — человек. И если он не может остановиться, то остановлюсь я!

Коса жила своей жизнью. Она была тяжёлой, инерционной. Она была живой. Тянулась за проблеском тепла в этом пустом месте. Казалось, урони я её — закончит движение самостоятельно.

Я остановил. Руки взмокли, кисть скользила. Но я удержал и порадовался маленькой победе.

— Хорошая порода. — Голос вернулся. — Но он предаст. — Отовсюду и ниоткуда, как всегда в этом тумане. — Все предают. Рано или поздно. Ты же знаешь.

— Заткнись, — бросил я.

— Ты уже видел. Они боятся. Они жаждут силы. Александр. Помнишь Александра?

Я помнил.

— Каждый улыбается пока не повернёшься спиной. А потом — удар. Всегда удар. Лучше первым. Надёжнее.

Леонид смотрел на меня в ужасе. Он не понимал, что происходит. Я смотрел на него. Коса дрожала между нами.

— Первым, — повторил голос. — Это не жестокость. Это опыт.

Я отвёл лезвие. Показал себе за спину. Он послушался. Из-за плеча вырвалась змеящаяся молния, уронившая на землю трёх нулей.

Голос засмеялся.

— Вымирающий вид… Сколько ты ещё хочешь продержаться? Задержаться?..

Святослав вынырнул из толпы справа — почти сразу, как по сюжету. Почти такой же, но не такой. Обманный удар молнии, растёкшийся пустыми искрами, которые даже не зашипели, стрела туда же, да не туда, чуть мимо.

Коса перехватила хищное пламя на противоходе. Рывок на поражение я остановил снова, уже злее, уже с пониманием, что это не случайность.

— Болек, — сказал я вслух. Чтобы что-то сказать. Напомнить себе.

— Болек, — повторил голос с издёвкой. — Трогательно. Ты помнишь всех. Они тебя не помнят. Всех жалеешь.

— Я не жалею. Я помню.

— Кого?

— Всех. — Короткое слово упало, встряхнув землю. Рядом стоявшие нули упали пластиковыми манекенами. Стоял только Святослав.

— Ложь, — сказал голос просто, без нажима. — Ты не уверен. Ты никогда не уверен. Именно поэтому ты не спишь по ночам и считаешь паутину на потолке. Потому что знаешь — кто-то обязательно. Кого ты забудешь. Всегда кто-то.

Я отвёл косу. Святослав прошёл за мою спину и встал справа.

Это походило на какую-то игру, где надо собрать команду из побеждённых. Удивительно, но сон позволял такие вольности. Думать. Говорить.

— Проверка… — успокоил я самого себя. — Границ.

— Человечности. — Долетело из ниоткуда.

Нули наседали. Темп не менялся. Но теперь из-за плеч вылетали молнии, которые били куда-то в бок, куда я перестал смотреть даже боковым зрением.

Зачем-то знал, что ТАМ — прикрыто. Я шёл дальше. Туман редел, удивительно, потому что я почти привык, — впереди что-то светлело. Пойдем туда. Во сне всегда нужно идти на свет.

Она вынырнула внезапно.

Не из тумана — из света. Татьяна — я узнал мгновенно, раньше, чем успел подумать, раньше, чем что-либо ещё — и она уже выбрасывала огненные стрелы обеими руками.

Они летели не в меня, мимо, за спину, туда, где должны быть пацаны.

Коса перехватила правую.

Противный звон как от стаи мошкары. На грани слышимости. Рассыпаются гаснущие искры. Левую попытался перехватить на развороте через правое плечо. Нога подломилась, я бросил взгляд и не нашёл ни экзоскелета, ни ботинок.

Я упал.

Стрела попала в Леонида, стирая его из реальности сна.

Я что-то заорал. Во мне что-то сгорело вместе с ним. Вспыхнуло огненным цветком в голове, складываясь в буквы.

Не мысль — воспоминание, императив. То, что глубоко.

Не решение. Не выбор.

Свои — святы.

Я атаковал.

С диким рёвом. Снизу. Не думая. Древко послушно удлинялось. Просто бил — коса рвала воздух, Татьяна смотрела на меня и не уклонялась, всё тот же взгляд, спокойный, принимающий, как будто она знала это с самого начала и давно решила не бежать.

Нули навалились со всех сторон.

Меня погребало медленно — как засыпают землёй, слой за слоем. Я бился, и не мог двинуться, и последнее, что видел сквозь навалившиеся тела — Иван.

Он стоял у края тумана. Смотрел. На лице — не злость, не торжество. Просто улыбка. Тихая, почти добрая. Как у человека, который давно знал, чем кончится и дождался.

Я проснулся от того, что щека лежала на бумаге.

За окном было светло. На столе — пометки, последняя — буквы «до» и дальше просто линия, уходящая вниз.

До…

Я не знал до чего именно. Но — «до».

Я встал. Пошёл к Якову.

Яков был в мастерской. Один.

Не работал — сидел. Это само по себе было достаточно необычно, чтобы я остановился в дверях на секунду. Перед ним на столе лежали образцы — несколько кусков керамопласта, камни, что-то в контейнере. Но руки лежали без движения. Он смотрел в стол.

— Привет. Свободно?

Он повернул голову, оценивающе посмотрел на меня. Кивнул. Не нехотя. Чуть безучастно.

Я вошёл, переложил папку со стула на стол, умостился. Разбавил тишину жужжанием. Мастерская пахла как всегда — прекурсорами керамопласта, металлом, кислотой и едва уловимым озоном. Привычный запах. Почти успокаивающий.

Яков смотрел на меня. Как будто искал изменения. Не нашёл. Глаза посветлели.

— Как там было?

— Сложно.

Он кивнул. Подождал. Он умел ждать — не давить, просто давать пространство, делиться временем. Это его особое умение, которое я ценил и которому не мог научиться. Его мир — его правила.

— Фанаты под химией, — погрузился во вчерашний день я. — Больше сотни тел. Добровольно — нажрались дряни и… — слово не шло на язык. Но пришёл заменитель. Универсальный. — …алга.

Яков одними глазами показал, что да, разумеется, «алга». Чему же ещё быть.

— Полтора десятка в расход. По совокупности. — Его глаза снова потемнели.

Он прекрасно понимал, что это за совокупность. Не боец, он видел, чего мы стоим и помогал нам стать эффективнее. Творить совокупность.

— Полсотни нулей, — это было понятно, и уже привычно. Плохо, что привычно.

Я вспомнил знакомого Михаила, который умотал на историческую родину, поменяв паспорт на Моше… И как он вернулся обратно через три года, сказав, что ему стало привычкой стрелять в людей на границе резервации. Старый паспорт он сжёг.

Нам сжигать было нечего. Мы имён не меняли.

 Яков взял один из камней со стола. Покрутил в пальцах — не думая, просто рефлекс.

— Кукловоды использовали инициатов. Муж и жена. Три месяца как поженились. — Я понял, насколько может быть болезнен образ, скомкал окончание, умолчал.

— Живые?

— Живые, — незаметно выдохнул я.

Яков положил камень на стол. Взял другой — тот самый, мутноватый, который когда-то сунул мне в руки в коридоре без объяснений. Я узнал его сразу — принёс его когда-то, хотел узнать, как работает. Забыл.

— Вы были не одни, — не вопрос. Констатация.

— Конкуренты. Они пришли с другой стороны.

Я молчал.

— Кукловодов… они?

— Не смогли. Но и мы бы не успели без них.

Он не поднял глаз от камня, который сжимал в руке.

— Ты сказал «живые». Они ушли с?.. — Камень почти незаметно мелькал в ладонях. То ускоряясь, то замедляясь.

— Как ты понял?

— Я геолог. Я умею видеть то, что в глубине.

Я потёр лицо.

— Мы не хотели бойни. Я принял решение не начинать.

— По пустякам?..

Зверь угрожающе зарычал. Это было как удар ногой… походя…

Яков улыбнулся. Первый раз.

— Живой. Прости… Мне показалось… — Камень надолго задержался в правой руке.

— Что? — С замиранием сердца спросил я.

— Что это не ты. Теперь вижу. — Зверь обиженно рыкнул. «Дурак!»

— Нет. — Мне было сложно продолжать. — Не совсем я. Все сказали, что правильно. Но это не одно и то же — когда все говорят правильно, и когда ты уверен сам.

— А что ты чувствовал?

— Что правильно. — Молчание растянулось как затяжка отсыревшей сигаретой. — Но я не знаю — я это почувствовал или мне дали почувствовать. — Я смотрел в стол. — Если враги умеют делать так, что я принимаю их решения как свои — то уже и не знаю, где заканчивается моё и начинается чужое. И тогда каждое следующее решение — под вопросом.

— Сомнение порождает страх. — Тихо ответил он.

Лёгкий кивок стал подтверждением.

В мастерской было тихо. Не мертвецки — автоклав булькал, шипел пар в трубах. Посвистывал какой-то прибор, выпуская воздух. Снаружи что-то звенело, издалека доносился равномерный звук, механический. База жила.

— Мне снился сон, — сказал я. Почему ему? Не знаю.

Яков не пошевелился. Слушал.

— Рубил нулей. Не мог остановиться. Потом своих — Лёлека, Болека. Оба раза успел остановиться. Во втором сне…

Тишина. Ему было понятно, что был и первый…

— Потом голос. Про предательство, про Александра, про то, что все предают рано или поздно. — Он вздрогнул. Смотрел на меня, как будто я ковыряюсь в ране.

— Затем Та… Татьяна. Она стреляла в пацанов. Одну стрелу я перехватил. Вторую — нет. Слава… исчез. И я атаковал её.

Тишина.

— Не решение, — уронил я, не поднимая головы. — Не выбор. Просто — переломилось что-то. «Свои святы» — и всё. Не голова. Не Зверь. Я… как естество… как суть.

— Ты боишься, что это возможно, — сказал Яков тихо. — Или… что уже произошло?

Я думал. По-настоящему, не для вида. Это был хороший вопрос.

— Не знаю, — признался я наконец. — В этом и проблема. Не знаю.

Он держал камень. Тот самый — излучающий слабое тепло, мутноватый опал.

— Знаешь, почему я его сделал тёплым? — спросил он.

Я посмотрел на камень. На руку. На него самого.

— Нет. — Зверь навострил уши.

— Я тоже, — признался Яков. — Просто сделал. Руки сами. — Мы молчали. Так, когда слова излишни, но кому-то всё же нужно продолжать.

— Наверное, поэтому я не могу ответить на твой вопрос про решения. Иногда руки знают раньше головы. Иногда это хорошо. Иногда — нет. Но это всё равно твои руки... И твоя голова.

Я смотрел на камень. Он на меня не смотрел. Лежал на ладони.

— Это слабое утешение.

— Я знаю. — Яков вернул камень обратно. — Я и не утешаю. Я говорю, что есть.

Какое-то время сидели молча. Это тоже было его умение — сидеть в тишине так, что она не давит.

Потом он сказал — негромко, никому:

— Сегодня полгода.

Молчание требовало продолжения.

— Как мы с Женей познакомились. — Он не смотрел на меня. — Она зашла в лабораторию — Антон Афанасьевич попросил проверить, не угорел ли я. А я слегка угорел, дорвался до возможности делать, что хочу и как хочу. Женька мне сказала, что я идиот. Я согласился. — Усмехнулся. Коряво, по-своему. — Мы тогда час проговорили. Она опоздала к Тюрину на брифинг.

Мы синхронно рассмеялись. Нонсенс. Она и опоздать?! В мастерской как будто ветерок пробежался.

— Она сейчас в Сочи.

— Я знаю. — Яков не обвинял. Но причину мы оба знали. — Краснодар, пресс-конференция. Сейчас Сочи. Утром доклад президенту. К вечеру вернутся.

— Перед этим три выезда в Москву, два ночных дежурства, мои всенощные. — Пальцы чуть сильней, чем нужно, сжались. Хрустнули костяшки. Встряхнулся. — Она сказала, что сейчас не время думать о свадьбе. Что нужно сначала...

Он не договорил, но мы оба знали, что сначала… Сначала всё.

— Она права. И неправа.

— Я знаю. — Он посмотрел на камень, который успел незаметно для себя взять в руку. — Это не значит, что легко.

Здесь не нужны были слова. Но молчание тоже было лишним.

— Мы оба выбрали это, никто не заставлял.

Я понимал — это исповедь. У меня есть Яков, чтобы выговориться. А у него? Теперь, надеюсь, есть я.

— Просто иногда я думаю — а она? Она выбрала меня, или выбрала дело, а я рядом оказался?

Наверное, я мог бы сказать что-то успокоительное. Но сейчас не время и не место. И не тот человек.

— Не знаю, — сказал я. — Но она с тобой. Если бы не выбирала...

Яков задумался. Вцепился в слова.

— Это прошлое. А будущее?

Я молчал.

Он тоже.

Потом я встал. Яков поднял голову.

— Знаешь...

Он смотрел на меня. Не отрываясь.

— Полгода — это хорошая дата. — Я обратился к памяти. — Не забывай такие дни. Когда она вернётся — вспомни. Скажи. Люди забывают говорить то, что помнят.

Что-то в лице изменилось — не выражение, температура. Он отвёл взгляд. Помолчал.

— Откуда ты знаешь? — Тихо. С какой-то надеждой.

— Не спрашивай.

Я вышел в коридор. Успел услышать как он встал, отодвинув стул. Пошёл к тамбуру, чтобы отдышаться.

За спиной осталась мастерская с камнями, запах озона и минералов, и Яков, который держал в руках что-то тёплое — не зная зачем, просто потому, что руки сами.

В столовой было людно — больше обычного.

Не потому что все пришли есть. Просто те, кто не был там, кому не хватило новостей, хотели понять. Хотели побыть с теми, кто вернулся. Хотя бы так.

Я взял поднос. Прошёл вдоль раздачи. Какое-то мясо с картошкой, хлеб, чай. Огляделся.

Снег со своими занимал дальний угол — тихо, по-снеговски. Ильдар и Сергей Аларьев сидели вместе, после Ейска всегда на равных, невзирая на звания, разговаривали вполголоса. Марат за отдельным столом что-то писал — рукой, в блокноте, не в коммуникаторе. Нина периодически поглядывала на мужа из-за прилавка раздачи. Вера рядом с ним писала домашнюю, высунув язык от усердия.

Родители снова были чем-то заняты. Дед — в Краснодаре. А мы. Мы все считали её своей. И жутко огорчались, когда не видели рядом.

Леонид и Святослав сидели напротив телевизора.

Я не сразу их заметил — они не привлекали внимания, сидели тихо, без обычной своей перепалки. Телевизор показывал что-то с бегущей строкой: «...инцидент на стадионе «Кубань»... госпитализированы... операция силовых структур...»

Сел за соседний столик, спиной к ним, чтобы не смущать.

Ел. Слушал фоном. Второй экран был чуть наискосок от меня, но всё было видно.

Репортаж переключился на корреспондента — молодая женщина у входа в госпиталь, камера наехала на вывеску, перефокусировалась. Поставленный голос. Чистая речь. Говорила про «оперативное реагирование», про «благодарность медперсоналу», про «пострадавших болельщиков». Ничего про нас. Правильно. Или нет?

Потом картинка сменилась.

Запись, совсем иначе, как будто украдкой: коридор военного госпиталя со стандартной окраской стен. Просто, функционально. Камера слегка трясётся. Каталки в ряд одна за другой. Тела на них. Люди в форме и люди в гражданском рядом.

И кабинет. Не операционная, какая-то смотровая или перевязочная. Тесная для каталки, двух санитаров, врача и наших.

Михалыч в халате. Трость висит на вешалке в глубине кабинета. Берёт за руку лежащего на каталке. Ждёт. Молчит. Руки подрагивают.

Настя и Лена, руки, которые держат пациента, руки, которые держат друг друга. Артём с лицом, застывшим в болезненной маске. Сидят. Банкетка, стул, чтобы обхватывать плечи сверху и не упасть.

Маг вздрагивает. Лена сжимает белые пальцы на Настиных предплечьях, уже давно покрасневших — ожоги, и блестящих от мази. Магия уже не помогает. Моя племянница сидит с закрытыми глазами. Руки на голове пациента. Под простыней не видно одежды. Непонятно, кто.

Падает, потеряв сознание. Врезается в опешившего санитара, который всё же умудряется подхватить. В четыре руки со вторым, они кладут её на кушетку. Артём умудряется снять халат, скрутить его с поданным Михалычем и подложить под голову.

Садится спиной к стене на пол. Проваливается в сон.

Звука нет. Полная тишина делает происходящее на экране ещё более невозможным.

Вторженца выводят, камера дёргается, успевая снять, как вывозят каталку, изображение обрывается. Студия. Ведущий. Комментарии.

Я не слушал. Это уже было неважно. Какой-то ком в груди. Отпустило.

За соседним столом кто-то тихо кашлянул. Снег поднял стакан и сделал глоток — медленно, без причины. Марат оторвался от блокнота. Посмотрел на экран, потом на Веру. Положил руку на её голову. Она не подняла взгляда от тетради — только чуть придвинулась.

На раздаче уронили тарелку.

Телевизор переключился на погоду.

Столовая ожила. Не совсем, но гул голосов сплетался. В нём стали проявляться числа, события, идеи.

На фразе «Восемь человек в госпитале…» я оглянулся. Говорившего не было видно, но ребята за моей спиной уронили головы в плечи. Нужно было что-то делать.

Марина появилась из глубины зала — я не заметил, когда она вошла. Просто в какой-то момент она уже была, шла между столами, и с ней что-то менялось в воздухе — не резко, как будто кто-то поправил лампочки в люстре.

Я поймал эту мысль и отложил. Потом.

Она прошла мимо, мазнув взглядом по мне, подносу, столу. Подошла к Лёлеку и Болеку. Опять эти прозвища. Поставила кружку на стол — я услышал. Не оглядывался.

Двинула стул.

— Не занято?

Пацаны не возражали.

Я сидел рядом и не рядом — не командир, не пример. Просто человек за соседним столом, который слышит. Это было странно и почему-то казалось правильным, настоящим.

Она говорила тихо, не для зала. И не для меня. О том, что это был их выбор. Что это не аэрозоль, которым травили людей. О том, что нужно иметь злость на людей, на власть, на всех. О том, что двенадцать и восемь — это не они, не Леонид и Святослав. И что именно они, Лёлек и Болек — причина того, что всего двенадцать и восемь.

Это было метко. И сильно.

— Легко говорить, — тихо возразил Лёня.

— Говорить всегда легко, — парировала она. И не стала добавлять ничего к этим трём словам.

Помолчали.

Потом она добавила — негромко, не меняя тона:

— У меня пятеро братьев. Младших. Отчимовых.

Пока она говорила, я встал — не думая, просто встал — и пошёл к стойке раздачи. Взял тосты. Джем в розетке. Вернулся, поставил перед пацанами. Перед Мариной тоже.

Она подняла взгляд — коротко, без вопроса. Кивнула. Продолжила.

Я сел рядом. Стул скрежетнул по кафелю, но никто не поморщился.

Что-то в этом жесте было не моим — не тактическим, не командирским. Просто — тосты. Просто — джем. Я поймал это ощущение, не стал его трогать. Боялся — исчезнет.

Ильяс появился рядом негромко — оторвался от Сергея, который уже махал кому-то рукой, выходя из столовой — с тем выражением, которое бывает у людей, когда они не знают, что именно притянуло их к этому столу, но идти куда-то ещё не хочется. Сел чуть наискось, чтобы видеть всех, взял свою кружку двумя руками. Не для разговора — просто рядом.

Девушка говорила, и я понимал, почему она так спокойно пошла с нами. Старшая дочь автоматически становится нянькой для младших. Тем более пятерых. Сбежав из дома в шестнадцать, в техникум, лишь бы оттуда, она училась изо всех сил, но сколько их было.

Марина рассказывала про мать, которая позвонила, когда им нужно было с кем-то оставить средних, чтобы поехать с младшими отдыхать. Про деда с бабкой, отцовых родителей, выкраивавших копейки, чтобы дать ей хоть что-то.

Ильяс слушал — не потому, что его касалось, а потому, что она говорила так, что хотелось слушать. Она не винила жизнь, просто писала её кистью по холсту. Я видел, как парень смотрит — не влюблённость, не расчёт.

Просто девушка, которая говорит искренне и честно правильные вещи, и ты сидишь и не хочешь, чтобы это кончалось. Это было ещё живым потому, что она пыталась найти себя на базе, стараясь помочь всем и каждому. Невидимка, она была повсюду и везде была на своем месте.

Я поймал себя на том, что вижу какую-то надежду.

— И ничего. — Марина почти улыбнулась. — Я не умерла от этого. Хотя думала, что умру.

Слава опустил ложку. Лёня выдохнул — медленно, не замечая, что задерживал дыхание. Ильяс закрыл лицо кружкой.

За дальним столом — я заметил краем глаза— к группе Снега подсели двое техников. Что-то начали говорить. Молчун Снег отвечал, даже помогал руками.

Марина к ним сидела спиной.

Я поймал эту деталь — и подумал о другом.

Про механика из ангара, который на прошлой неделе куда-то задевал очки и сослепу выставлял сотые на штангенциркуле, а затем посетовал Дрыну: «Была бы тут Марина — час как телевизор смотрели бы». О Толике, который рассказывал — когда Марина прибиралась в мастерской рядом с ним, она показала, где на элементах бронекостюма остались излишки, которые он убирал, отсекая всё лишнее. Хотя знать о них не могла. Никак не могла.

Он тогда подумал, что показалось.

Я был уверен — нет.

Она не знала. Это было очевидно — человек, который знает про такое, ведёт себя иначе. Она просто везде чувствовала вовлечённость, и люди её звали, и она шла, и рядом с ней что-то становилось чуть правильнее. Без заклинаний, без деклараций и громких слов.

Просто — была.

— Спасибо, — Слава ожил первым.

— Не за что. — Она встала. — Я ещё чаю возьму. Вам принести?

Лёня кивнул. Он ещё был погружён в мысли, но тоже возвращался.

Ильяс встал почти одновременно с ней — не напрашиваясь, просто поднялся и пошёл рядом. Они о чём-то говорили по дороге к стойке, негромко, я не слушал. Так, фон. Ветерок в жаркий день.

Я провожал её взглядом — прямая спина, спокойный шаг. Человек, который давно научился идти туда, куда надо, а не туда, где ждут. И который не знает, что там, куда он идёт, уже чуть лучше, чем было.

За столом пацаны молчали — но это уже было другое молчание. Не давящее. То, что отпускает.

Я допил чай. Встал. Обратил внимание на их слегка осоловевшие глаза. Юность-юностью, а сутки после боя на ногах…

— Идите спать, ребят, — сказал я им. — Завтра разберёмся.

— Со всем? — спросил Лёлек.

— Со всем, что поддаётся, — сказал я.

Он кивнул. Этого было достаточно.

Ушёл раньше всех.

К себе не пошёл. Не потому, что не хотел спать — забытье на столе после брифинга облегчения не принесло — не хотел снова окунаться в то же самое.

Ноги сами принесли к тиру.

Сейчас он был пуст. Почему-то после операций люди избегают его. Наверное, к лучшему.

Дежурный офицер коротко поприветствовал. Ничего не спросил — спасибо ему.

Хотелось странного. Я подошёл к информационному табло. Перелистнул страницы с доступным оружием. Пропустил автоматическое оружие. Палец было завис над гладкостволами, но кликнул по пистолетам.

Обычные, даже уникальные модели не вызвали отклика в сердце. Само собой перелистнулось на РШ-12.

Я улыбнулся сам себе. Вернулся к дежурному.

Он долго искал ключ от нужного оружейного шкафа. Принёс револьвер и пачку патронов. Невскрытую.

Я расписался в журнале, получил оружие. Отошёл к нужной ячейке. Дежурный отдал мне патроны, вернулся на место и тоже взял шумодавы.

Револьвер создавал ощущение надёжности. Тяжелый гладкая сталь. Я провёл пальцами по стволу. Уникальное оружие, ставшее надёжным другом. Уже привычное.

Подвинул пачку, вынул патрон, тускло мерцающий в люминисцентном свете. Уложил в гнездо. Провернул барабан.

Медитативное действо. Голова не нужна. Жаль.

Последний патрон занял своё место.

Изготовился к стрельбе.

Занял положение.

Выстрел.

Звук, отразившийся от стен, несмотря на наушники, ударил резкой отсечкой от привычного мира. Палец сам потянул спуск. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел.

Отдача подбрасывала ствол, приходилось фиксироваться каждый раз, но подъехавшая мишень показала — не ниже семёрки.

Запах сгоревшего пороха. Оружейного масла. Горячего металла.

Он будил что-то в душе, заставляя отбрасывать ненужное. Оставляя голую суть.

Ты и оружие. И цель.

«А ты ещё крепкий старик, Розенбом», — вспомнились слова из какого-то мультфильма.

Медитативно вынул горячие гильзы. Руки сами расставили пустые бочонки на столе. Перезарядиться.

Новая мишень. Следующая серия.

Уже лучше: восемь-восемь-девять-девять-десять.

Повторить.

Ещё раз.

Последние пять патронов.

Пять выстрелов, каждый из которых мог быть чьей-то смертью.

Мишень к осмотру. Центр вырван полностью.

Можно быть довольным.

На мгновение задумался.

Взгляд снова упал на револьвер. Хороший инструмент. Не каждому дастся. Но инструмент. Как коса.

Нет. Иначе.

Он сам по себе. Его может взять кто угодно. И он будет стрелять. В любых руках. Он сломается — возьмут другой. Ему всё равно. Он будет ждать. Того, кто умеет. Кто возьмёт в руки и снарядит маленькими бочонками.

Любого.

Я положил его на стойку. Посмотрел внимательно, фиксируя образ. Магия момента исчезла.

Я постоял. Вытянул руку — не бой, не нужда. Жест.

Не мысль, её тень. Коса была в руке.

Показалось, или моргнули лампы?

Я смотрел на неё, сравнивая с револьвером. Такая же, как всегда. И не такая. Свет от ламп дробился на лезвии, как будто боялся коснуться острия. Не металл — небытие.

Живое.

Моё.

Я.

Да. Вот оно. Не моя коса. Я в косе. Это моё желание, мои мысли, моя ненависть и мой мир, который я защищаю любой ценой.

Её нельзя взять кому-то. Её не уберёшь в сейф. Она — то, что меня делает мной.

Последняя мысль пришла как удар.

А если я — оружие? Если меня возьмёт кто-то другой? Если я стану не нужен, и меня уберут в сейф. Закроют на ключ.

Я пошатнулся. Это было похоже на апперкот изнутри.

Я отозвал косу. Выдохнул.

Переложил гильзы в пустую пачку. Взял револьвер. Отнёс дежурному, который пересчитал возврат и расписался в журнале.

— До свидания.

— Приходите ещё. Вы отлично стреляете.

Улыбка.

Непрозвучавшее: «Я отлично умею отнимать жизнь.»

Фонари освещали дорожки. Только дорожки…

Было о чём думать. Слишком о многом.

Хотелось напиться.

В сопли.

Чтобы ни одна мысль…

«Дома» было темно. Я не стал включать свет — разделся в темноте в пустой комнате.

Вынырнул из своих копыт — места крепления зудели, за ночь отойдёт. Поставил на зарядку, моргающую светодиодами. Допрыгал до кровати, лёг, вытянулся. Ноги гудели по-своему, отдельно от остального тела. Привычно накатила боль. Нашла дорожку.

Потолок тянул к себе взгляд.

Я смотрел на него — или туда, где он должен был быть. В темноте не было ни паутины, ни углов, ни точки фиксации. Раньше была паутинка — можно было зацепиться. Посчитать нити, узлы, вернуться в реальность через эту конкретную точку. Зафиксировать её якорем.

Сейчас — ровная темнота и тишина.

Мысли накатывали сами — волна за волной. Вперемешку. Ненашев с руками в карманах. Яков с тёплым камнем. Марина, которая шла к стойке с Ильясом. Тосты с джемом — чужая мысль, чужая идея, ниточки невидимого мастера. «До» на бумаге, линия, уходящая вниз. Татьяна во сне — спокойная, принимающая смерть, не бегущая от неё.

Лёгкое головокружение. Мысли начали расплываться, терять очертания, слипаться между собой.

Нужно учиться цепляться за себя, — успел подумать я.

Потолок исчез.

Я уже понимал, что это сон — и в этот раз понимание не помогало и не мешало. Просто было.

Я стоял. Пацаны были за спиной — я чувствовал их присутствие как часть себя, не оборачивался, просто знал: здесь, живые, держатся.

В руке были коса. Я держал её на плече — уставший косарь.

Впереди был свет.

Татьяна стояла в нём — не та, которую я знал по кабинетам и полигонам. Другая. Та же — и другая. Что-то за угадывалось за спиной, не оформляясь до конца — не крылья, но движение воздуха, которое бывает только у крыльев. Валькирия — слово само легло на образ, и образ принял его как данность.

В руках — копьё. Огневеющее, живое, пламя у наконечника медленно пульсировало. Не обжигало, как будто сдерживаясь. Она держала его у моего лица. Ровно, без дрожания. Сон…

Не угрожала. Просто — держала. Как держат что-то, что должно решиться.

Я угадал, не увидел сзади неё — лицо. Иван. Спокойное, без улыбки на этот раз. Потом черты поплыли — командир конкурентов, потом снова Иван, потом снова, перетекая без фиксации. Это было хуже, чем что-то одно, потому что это ломало мысли и восприятие.

Коса подрагивала на плече. Пламя приближалось.

Медленно. Без спешки. Просто — приближалось. Давление. Необходимость решения.

Я смотрел на Татьяну. Она смотрела на меня. В её взгляде не было ни злости, ни приговора. Просто — вопрос. Долгий, без слов.

Ответ убьёт его.

Я думал.

Если я не нужен тебе и миру — значит, мир выбрал свой путь. И это не мне оспаривать.

Я снял косу с плеча. Протянул ей.

Естество взвыло.

«Руби!» — голос из ниоткуда заполнил пространство.

Его вытеснял скрежет чьих-то зубов. Я проверил — не мои.

Пламя замерло в сантиметре от лица.

Татьяна смотрела на косу в моей руке. Перевела взгляд на меня. Что-то изменилось в её лице — не выражение, что-то глубже. Она приняла косу. Подержала секунду. Коса не исчезла. Лезвие блеснуло отсветом пламени и погасло, вновь превратившись в тусклую полосу.

Валькирия отвела копьё.

Вернула косу обратно.

Лицо за её спиной начало рассыпаться — медленно, как рассыпается что-то, что держалось, только пока на него смотрели. Волосы, уши, щёки, рот. Остались только глаза. Они успели измениться и окончательно рассыпались.

Татьяна стояла в свете. Пламя копья погасло.

Она молчала.

Слова были лишними.

Стук в дверь был тихим.

Я открыл глаза — темнота комнаты, тишина, знакомый личный запах моей конуры. Живой.

— Не заперто, — сказал я.

Дверь открылась. Татьяна вошла — силуэт на фоне дверного проёма. Молча вошла на полтора шага.

— Не прогонишь?

Я смотрел на неё из темноты.

Живая. Без крыльев и копья, голос чуть усталый. Просто — живая. Настоящая.

— Нет, — сказал я. — Ты пришла удивительно вовремя.

Она не спросила почему. Подошла к кровати, легла рядом —не касаясь. Просто — рядом. Я поднял одеяло и отдал ей половинку. Она закуталась, повернулась на бок, оставляя место.

Я лежал на спине и смотрел в темноту туда, где был потолок.

— Плохие сны? — спросила она тихо.

— Уже лучше, — сказал я. Хмыкнул.

Она не переспросила. Помолчала.

— Краснодар?

— Краснодар, — подтвердил я, дёрнув губой. Врать было тошно.

— Угу.

Больше ничего. Просто — угу. Как будто это было достаточным объяснением. Потому что и правда было.

Я лежал и слушал как она дышит — ровно, скоро медленнее, ещё медленнее. Засыпает.

Нужно учиться цепляться за себя, — повторил я про себя.

Может — за что-то рядом тоже. За кого-то…

Я закрыл глаза.

Темнота. Просто темнота — без нулей, без копья, без чужих лиц.

Зверь тихо выдохнул и растворился.

Я спал.

Утром никого рядом не было.

Я проснулся — пусто, лежу раскинувшись. Как будто ничего не происходило. Или происходило — но так тихо, что утро не захотело этого помнить.

Я лежал и думал — может, приснилось. Всё вместе — и сон с копьём, и тихий стук, и «угу» в темноте. Может, просто один длинный сон, который закончился сам.

Встал, нашёл свою обувь — заякорился. Пошёл в ванную.

В стакане у зеркала стояли две зубные щётки.

Я смотрел на них. Не долго — просто смотрел.

«Вы знаете, где друг друга…»

Потом умылся. Пошёл завтракать.

;

Глава 25. Октябрь 2017. Нижегородская область.

Звягинцева положила папку на стол без предисловий.

В этом вся Маргарита — не объявлять, не предупреждать. Я понимаю, что вы понимаете. Принести, положить. Кто захочет — спросит. Кто — прежде всего я.

Наше с ней общение было на уровне негласного соперничества. Кто сделает больше выводов и построит быстрее и точнее ассоциативные цепочки. На её стороне был аппарат, стаж и постоянная работа. На моей — инсайты и вовлечённость.

Я открыл.

Фотографии какого-то завода — небольшого, судя по снимкам, провинциального. Судя по последующим снимкам —завод аффинажный. Интриговало.

Следы боя читались хорошо. Не погром — работа. Разница в том, что погром оставляет хаос, работа оставляет вектор. Здесь был вектор — от периметра к плавильному цеху, прямо, без петель. Кто-то шёл к конкретной цели и спокойно убирал то, что мешало, по дороге. Без лишних действий, без затрат сил.

— Охрана? — спросил я, не поднимая взгляда.

— Восемь человек.

— Так мало?

— Половинный наряд. Причины будут ясны позже.

— Потери? — Это уже Карасёв. Вовлечение.

— Двое в реанимации, четверо — состояние стабильное. Двое уже выписаны — Маргарита говорила ровно. Абстрагируется, профессионал. — Не убивал. Специально.

Я замедлился. Раскладывал кусочки.

Это была первая странность. По совокупности статей — здесь уже выглядело пожизненное без возможности условно-досрочного. Одно-два убийства погоды бы не сделало.

Я осознал, что думаю об отсутствии трупов негативно. Мысленно сплюнув, подумал, что тогда вопрос в принципиальности атакующего.

— Что взяли?

— Неучтённую партию. Золото на переплавку, мимо госконтроля. Двадцать килограмм. Слитками по килограмму.

А вот и причина половинного наряда. Меньше людей, меньше шансов, что информация уйдёт.

— То есть грабитель пришёл за чужим.

— Именно. — Она кивнула и открыла второй раздел папки. — А вот здесь — самое вкусное.

Мы присмотрелись.

Квадратная площадка. Стены. Четыре коридора. Окна.

Следы другого боя, более короткого и более жёсткого. Окна с пробоинами мелким калибром. Тёмное пятно прогара на потолке. На стенах — характерные отметины от 12.7 мм пуль. Не так много, как оставил бы пулемёт. Скорее, от стрельбы короткими очередями.

На рамах окон — потёки пластика там, где металлический каркас нагревался изнутри.

Фото одной из комнат, из которой велся огонь. Контуры двух тел. Следы сажи, контуры гильз, автоматов.

— АШ-12, — мрачно прожевал слова Карасёв.

Это уже не вохра, не группа быстро реагирования вневедомственной охраны.

— Конкуренты, — сказал я.

— По всей видимости. — Майор не подтвердила и не опровергла — профессиональная привычка не утверждать не доказанного. — Кто-то ждал нашего грабителя внутри. Маги с обеих сторон. На стороне встречавших внезапность и крупный калибр.

Карасёв посмотрел внимательней.

— Грабитель ушёл. Засада — нет.

— Верно.

Что-то в этой схеме выглядело кусочками от разных пазлов.

То, что бой был коротким — это читалось по количеству следов. Не перестрелка, не позиционное противостояние. Грабитель вошёл, подвергся атаке, выстоял, контратаковал. Несколько секунд для людей с магией и подготовкой. Те, кто был с ним, не пострадали. Крови в центральном помещении не было.

Наводило на мысли.

— Погибшие?

— Шесть человек разной степени повреждения. Предположительно — из структуры Андрея. Паттерны совпадают с тем, что мы видели раньше.

— Он потерял шестерых? — Мой взгляд столкнулся с её.

— Да.

— Это много. — Карасёв думал о том же, о чём и я.

Восемь человек в Краснодаре, шесть здесь. Это два полных отделения. С магами. Я не мог представить такую дыру в нашем личном составе. Андрей, очевидно, мог.

Оставляло очень неприятные ощущения.

Я закрыл папку. Медленно.

Чего-то в ней не хватало.

Конкуренты пришли за тем же, за чем и грабитель — двадцать килограмм чистого золота — это ценный приз.

Или за самим грабителем? Или охраняли золото? Встретились внутри. И проиграли. Шесть человек, вооружённые, с магической поддержкой — и проиграли быстро. Моментально.

Зверь приподнял голову. Прислушался. Уловил тревогу. Заглянул в глаза. Фыркнул.

Сергей, весь разговор просидевший чуть в стороне, улыбнулся, как бы предчувствуя.

— Это ведь не всё. — Не вопрос, приглашение.

— Ты прав. — Маргарита открыла отдельную папку: пара листков. — Двое выживших. Не с завода — другой эпизод, раньше. Нам их передали через посредников. Я попросила — их передали.

— Попросила кого? — Карасёв ревнует?

Она посмотрела на него. Коротко — тем взглядом которым смотрят, когда решение не говорить принято изначально и без возможности апелляции.

— Людей. Хороших людей. Правильных. Умных. — Не ответ. Отповедь.

Я вздохнул. Это именно то, о чём мы говорили после Краснодара. Значит, система признана нерабочей.

Гадство…

— Когда можно посмотреть?

— Приехали час назад, думаю, уже можно и потревожить.

Зверь встал. Принюхался в направлении, которое не имело физического смысла — просто направление, просто ощущение.

Я встал за ним.

Пациентов разместили в медицинском крыле — отдельно, в двух соседних палатах. Не изоляция — чтобы не мешать одному при осмотре другого. Двери открыты.

Я остановился на пороге первой.

Мужчина лет тридцати пяти сидел на кровати. Не лежал — сидел, прямо, руки на коленях. Смотрел в стену. Не в окно, не в дверь — в стену. Там не было ничего интересного. Он, кажется, это знал — и всё равно смотрел. Моргал. Иногда.

Кататония?

Настя отошла от него. Артёма, Лены и Михалыча не было видно. Наверное, правильно, до лечения ещё далеко.

Горячев, как сова продолжал кружиться вокруг. Устал, подошёл к нам.

Принял наши вопросительные взгляды за необходимость провести лекцию, вывел в коридор.

— Согласно анамнезу, — начал он ровным негромким голосом. — Его привезли в больницу неизвестные люди, вероятно, военные, или спецслужбисты.

— В госпиталь, — поправила Звягинцева.

— В больницу. — Тон Горячева не позволял усомниться в его словах. — В госпиталь перевели на второй день, обнаружив вытатуированный номер, который принадлежал майору полковой разведки.

Маргарита выглядела как после нокдауна. На неё было больно смотреть.

Но долг победил. Несколько секунд и она снова в строю, только пара-тройка микроскопических

— Одет он был в гражданскую одежду. На вопросы отвечал спокойно и точно, в том числе на сложные, отказываясь в то же время обсуждать причину, по которой его доставили на лечение.

Военный. Участие в эксперименте? Стирание памяти? Личности?

— Помнит имя, место жительства, узнаёт родных на фотографии, но реагирует максимально без эмоций и без какого-либо интереса.

Операции на мозге? Попытка повторить производство «нулей» подручными средствами?

— Ест, пьёт, оправляется. В душе моется тщательно. Сам вопросов не задаёт, но и на вопросы о последних днях жизни не отвечает.

Нули теряют высшую нервную. Здесь иное. Не робот, человек без желаний? Без смысла жизни?

— На предложения каких-либо развлечений, книги, телевизор положительно не реагирует. Я пытался настоять — спросил: «Зачем?»

— Что зачем? — Не выдержал Карасёв. Хорошо, что он. Иначе бы я…

— Что угодно. — Кольнуло сердце. Звёрь искал по сторонам угрозу. Натянут струной. Успокоился не сразу.

Мы вернулись обратно. Я смотрел на сидевшего в той же позе человека.

Физически — целый. Не ранен, не истощён, не испуган. Просто — пустой. Не как нуль — там другая пустота, человеческое ушло, сгорело. Здесь было что-то иначе. Как будто человек остался, человеческое осталось, но то, что делало его собой — исчезло. Как будто заготовку человека переписали до исходного состояния.

Настя взяла его за руку — пытаясь вслушаться в то, что происходит внутри. Он не отреагировал. Не отдёрнул, не повернулся. Просто позволил. Зная, понимая, не видя смысла.

— Что он чувствует? — спросил я.

— Ничего. — Она отпустила руку. — Не боль, не страх, не покой. Просто — ничего. — Она помолчала. — Я пробовала работать с ним. Там нечего лечить. Физически здоров. А то, чего не хватает — я не знаю, как вернуть. Не знаю даже как назвать.

Яков вошёл пару минут назад. Стоял за моим плечом. Я слышал, как он дышит — чуть медленнее обычного. Это у него бывало, когда он думал о чём-то неприятном, тяжёлом.

— Яш, — сказал я.

— Я слышу, — ответил он. Не сразу.

— Попробуешь? Ты ведь можешь иначе.

Он вошёл в комнату. Подошёл к мужчине — не с профессиональной уверенностью Насти, осторожнее. Как подходят к чему-то незнакомому или к тому, что уже понятно, но нужно подтвердить. Присел рядом на стул. Смотрел через полуприкрытые глаза.

Мужчина не отреагировал.

Яков поднял руку — медленно — и остановил её в нескольких сантиметрах от плеча. Не коснулся. Просто подержал рядом.

Молчал.

— Знаете, когда работаешь с кристаллами. — Он замялся, пытаясь подобрать для нас слова. — Есть такой вот внутренний контур. И если ты гранишь камень, то нужно его учитывать, и не нарушать его границы. Сделаешь — даже на йоту — кристалл рассыплется.

— Ты хочешь сказать… — Настя.

— Говорю. Не знаю, насколько я прав. Но как будто этот внутренний контур, это ядро… просто извлекли.

— Как?! — Горячев. Первым сообразил. Не может смириться.

— Знал бы — с моста спрыгнул, чтобы никто не знал. — Яков был зол. В ярости. Это было настолько против его естества, что даже Зверь, поджав уши, пятился от него.

— Чего-то нет. Того, что есть всегда, и потому незаметно. — Он возвращался к нам. — Найдёте сделавшего — убейте. Чтобы никто не знал «как»…

— Ты говоришь о душе. — Словами Насти можно было пораниться.

Яков посмотрел на неё. Передёрнул плечами.

— Я говорю о том, что не знаю, как назвать. — Он помолчал. — Но — да. Наверное.

Он втянул голову в плечи и быстрым неловким шагом вышел из медблока. Мы расступились почти синхронно. «Наверное» полыхало в сознании.

Пока мы говорили, мужчина не повернул головы и не сказал ни слова.

«Зачем?..»

Мы перешли во вторую комнату. Девушка лет двадцати трёх, та же прямая спина, тот же взгляд в стену. Короткие мальчишеские волосы, когда-то модельная стрижка. Можно было бы назвать красивой. Очень.

Если бы не та же пустота, которая не была болью — была хуже боли, потому что боль — жизнь, а здесь — ничто.

Настя не вошла. Просто посмотрела от двери и тихо сказала:

— Они не страдают. Вот что страшно. Страдание — это ещё жизнь. А они...

Она не закончила.

Не нужно было.

Я стоял в коридоре между двумя открытыми дверями и думал о нулях. О том, как они двигаются — механически, без страха, без боли. О том, как на них смотришь и понимаешь, что там нет никого. Я думал об этом — и чувствовал, что это другое. Нули были инструментами. Эти двое — нет. Они помнили себя. Они просто не могли найти «зачем».

Зверь сидел рядом и молчал. Не угрожающе — растерянно. Для него тоже не было категории.

— Кто это с ними сделал? — спросила Настя.

На неё было тяжело смотреть. Она истово хотела помочь и не видела точки приложения своих сил. Обратная сторона Краснодара. Другой полюс.

Сергей приобнял её. Она прильнула, ища защиты.

— Мы это выясним.

Маргарита стояла чуть в стороне. Делала пометки. Исправляла, добавляла. Коротко, убористо — как всегда. Потом подняла голову.

— Есть ещё трое. В другом городе. Состояние аналогичное. — Она закрыла блокнот. — И это только те, о ком мы знаем.

Хотелось чего-то из ряда вон. Чтобы отреагировать — честно, с открытым забралом. До изнеможения. Чтобы оторваться от этого «зачем?». Я смотрел в открытую дверь.

Мужчина на кровати по-прежнему смотрел в стену.

Там всё ещё не было ничего интересного.

Он явился без предупреждения.

Не считать же звонок с поста. Дежурный успел передать по внутренней сети: «Гость. Один. На КПП. Говорит — его ждёт Алексей». Я не ждал никого. Но, когда в сопровождении Звягинцевой вышел и увидел, кто стоит у шлагбаума — понял, что в каком-то смысле ждали всегда.

Андрей был один. Машина — обычный кроссовер, нижегородские номера. Ничего странного. Одет как человек, который едет по делу в соседний город. Ничего, что могло бы сказать: я знаю где вы. Но всё говорило именно об этом.

Я вышел к нему сам. Старшие офицеры поняли, что гость — особая птица, и отдали команду «вести» его. Не скрытно, но и не демонстративно. Обозначая.

Андрей смотрел на базу с интересом. Не изучал — просто смотрел. Как смотрят на что-то что уже изучено и теперь просто фиксируется глазами. Получает потверждение.

— Давно нашёл?

Он повернулся.

— Давно. Подтвердили месяц назад. — Едва заметное движение глазами в сторону лба. Знал, что обращу внимание.

— И?

— И приехал. — Звучало очень буднично.

Мы смотрели друг на друга секунду. Потом я кивнул на КПП.

— Зайдёшь?

— Зайду.

Руки протягивать не стал. Маргарите даже не кивнул. Тоже знак.

В переговорку вести его было не с руки, в таком помещении он наверняка начнёт реализовывать свою игру. Нужно было ломать сценарий.

Майор как мысли прочла. Кабинет Карасёва с Т-образным коротким столом и переставленными стульями уже ждал нас. Пустой, без плакатов, стендов. Тут принимали решения, а не рассуждали.

Андрей оглядел его без комментариев, сел, положил руки на стол. Без папок, без планшета. Пришёл с пустыми руками — это тоже было сигналом.

Карасёв сидел во главе стола. Маргарита с блокнотом у окна. Я напротив Андрея. Очень не хватало Сергея, но я чувствовал, что он смотрит по камерам. Не может не смотреть.

Молчали. Ждали того, с чем пришёл.

Андрей тоже ждал, но меньше.

— Помнишь про Джавдета? — Начало мне не понравилось.

— Помню.

— Можешь потрогать, — скривился он.

Два слова. Целый том.

Что ж, пишем.

— Шестеро твоих на аффинажном заводе.

— Восемь. — Зверь среагировал раньше меня. Завыл. — Хорошие люди были.

— Были, — согласился я. Может и хорошие.

— Мы пытались его взять три раза, — продолжил Андрей. Ровно, без выражения. — Три раза потеряли людей. — Он помолчал. — Не убитых. Хуже.

— Мы видели двоих.

— Видели. — Что-то мелькнуло на его лице — не жалость, что-то острее, смесь. — У меня таких семеро.

Семь по четыре да восемь в Краснодаре. Не слишком ли структурка чрезмерна, чтобы такие потери позволять?

Маргарита писала. Тихо, убористо.

— Кто он? — спросил я.

— Не знаю. — Андрей сказал это без паузы, которая бывает, когда врут. Репетировал? — Честно. Мы видели его трижды — и трижды не смогли зафиксировать лицо. Маски нет, но что-то с ним такое — взгляд не держится. Фото размытые. Записи... — он дёрнул губой. — Аппаратура глючит.

— Магия?

— Наверное. Или что-то с восприятием. Мои говорят — видели его нормально, пока не попытались запомнить. — Молчание, как будто хотел помочь жестом, сдержался. — Потом — туман.

Я подумал об этом. Способность, которая не бьёт и не жжёт — просто делает себя незапоминаемым. Это не защита от пули. Это защита от идентификации. Другой тип мышления. Другой тип угрозы. Способ быть вовне.

— Методы? — спросила Маргарита. Первый раз подала голос. Перевела внимание. Заставила повернуться.

— Работает через близкий контакт. Или почти близкий. — Андрей посмотрел на неё. — Маги — его основная цель. Инициаты. Свежие — лучше. Старые — специально не охотится, но вы уже знаете. — Он молчал. Чуть переигрывал, придавая веса словам. — Что он берёт — никто не смог сформулировать. Говорят — пусто стало. Как будто вынул что-то.

— И оставил живыми. — Ярослав не спросил — поставил точку.

Андрей вынужденно повернулся к нему. Сбился. Новая фраза. Новый темп.

— Всегда. — В его голосе было что-то, что я не сразу опознал. Потом догадался — это было хуже, чем злость человека такого уровня. Это было бессилие у человека, который не привык к нему. И это было настоящим. — Всегда оставляет живыми. Как будто специально.

Карасёв молчал. Он услышал и увидел.

— Зачем пришёл? — спросил я.

Андрей посмотрел на меня. Прямо — не уклоняясь, не проверяя.

— Мы не можем его взять. — Он сказал это без украшений. — Три попытки. Семь пустых. — Погибших он не перечислял. Понимал — посчитаем сами. — Он превосходит нас в этом конкретном вопросе — потому что мы работаем по тем правилам, которые знаем, а он устанавливает свои.

— Мы работаем по тем же правилам. — Маргарита поставила рамки. Только жёстче. Обозначила удар.

Андрей отмахнулся — не время.

— Ты — другой. Ты иммунный.

— Даже так?

— Да. Поэтому вы ушли из Краснодара.

Я понял, что он не знает о вторичном воздействии. И о том, что иммунитет не распространяется на вещи.

Хм. Принято.

— Считаешь, что я смогу пройти дальше?

Он помолчал. Пожевал губами.

— Мы считаем, что он не сможет взять тебя так, как берёт остальных.

— Ты хочешь, чтобы я его для тебя поймал.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь его поймал. В принципе. — поправил Андрей. — Мне всё равно кто. И как. Но ты — реальный вариант. — Он потянулся к нагрудному карману. — И у меня есть кое-что что может помочь.

— ..?

— Он ищет свежих инициатов. — Андрей положил на стол небольшой флеш-накопитель — просто положил, без театральности. — Здесь география. Последние три месяца. Где появлялся, когда, какие последствия. — Чуть сдвинул флешку в мою сторону. — Есть паттерны поведения. Он предсказуем, но нам это не помогло.

Я не взял накопитель. Пусть лежит.

— И в чём твой интерес? — Акцент на слове «твой» вышел почти случайно. Почти.

Андрей почти улыбнулся. Почти. Принял.

— Он перестанет убивать моих людей. — Он развёл руками. Слово «моих» звучало собственнически. — И ты будешь должен. — Это звучало опереточно. Но не смешно.

— Это два разных интереса.

— Два, — согласился он. — Мне подходит любой.

Я взял накопитель.

Лёгкий. Обычный. Флешка как флешка.

Зверь обошёл Андрея по кругу — медленно, внимательно. Остановился. Понюхал воздух. Посмотрел на меня.

Не своё. Но и не чужое. Что-то третье, которому ещё предстояло дать имя.

— Есть ещё что-нибудь? — Не могло не быть.

— Есть одна вещь, — Андрей старательно подбирал слова. — Может ошибка. Но мои видели его однажды без маскировки — случайно, он ещё не знал, что смотрят. — Пауза, чуть длиннее нужного. — Немолод. Лет сорок — сорок пять. Европеоид. Для глаз и черт слишком далеко. — Ещё пауза. Усиление сказанного. — Электрик… Стихия электричество, сильный, очень сильный. Но работает не грубо — точно... даже тонко. — он посмотрел на меня. — Не боец. Хирург.

Хирург, который берёт что-то изнутри и оставляет оболочку живой.

Я положил накопитель на стол. Рядом с собой. Обозначил.

Он проследил взглядом. Подтвердил одними глазами.

— Мы свяжемся.

Андрей на миг замер. Не только он знает адреса. Сделал вид, что ничего не проиошло.

— Буду ждать. — Он встал. — И, Алексей… — Он уже шёл к двери, не оборачиваясь. — Если встретишь — не убивай сразу. Поговори.

— Зачем?

Он остановился. Не повернулся.

— Потому что мне кажется, у него была причина. — Завершил на ходу. — Может, ошибаюсь.

Вышел.

Мы молчали. Просчитанный эффект.

Маргарита закрыла блокнот. Карасёв поднялся подошёл ко мне. Посмотрел на флешку. Тихо вздохнул.

Вошёл Сергей. Энергичный. Следил. Выразил мысль, висевшую в воздухе.

— Он знает больше, чем сказал.

— Намного больше, — согласился я.

— И скрывает.

— И врёт.

Сергей присмотрелся ко мне, понял, что не всё можно считать по камерам. Кивнул как будто сам себе.

— Тогда зачем пришёл? — Не вопрос, ремарка.

Несколько секунд я складывал мысли.

— Потому что то, что он скрывает — ему не поможет. А то, что сказал — даст нам возможность его взять. Или облажаться… С брызгами.

— А он будет в белом пиджаке. С ослепительно золотыми пуговицами. — Добавила Маргарита фразу, которую я мог бы ожидать только от Сергея.

Карасёв смотрел на меня. Что-то в его лице говорило, что он думает о том же о чём и я — что это не альтруизм. И где-то там, в отъезжающей от ворот машине сидит план внутри плана. И переданная нам информация — это атомная бомба.

А вот у кого в руках коды — непонятно.

За окном была осень. Серая, нижегородская.

Глава 26. Октябрь 2017. Нижегородская область — посёлок.
Марат нашёл меня сам.
Не через рацию, не через коммуникатор — пришёл. Лично, ногами по коридору. Марат передавал по каналам всё подряд — от сигналов до жалоб на недозавоз продуктов, который его жена не решалась озвучить. Если пришёл — значит, нужно с глазу на глаз.
Я стоял у окна в конце коридора после разговора с Андреем. Голова ещё была там — в комнате с переставленными стульями, с флешкой в кармане, с «поговори сначала», которое продолжало звучать чужим голосом.
Марат подошёл и встал рядом. Не заговорил — просто встал. Это у него бывало, когда информация была неоднозначной, и он сам ещё не решил, как её подавать. Другие нервничали, мялись. Марат — замирал. Становился частью стены и ждал, пока слова сами найдут правильный порядок.
— Сигнал? — спросил я.
— Двойной. — Он смотрел чуть в сторону — не на меня, туда, где был сигнал, хотя физически его там не было. — Молодые. Очень молодые.
Я повернулся к нему.
— Насколько?
— Двенадцать примерно. На грани. — Мы оба понимали, на какой. — Оба мальчики. Братья — я уверен. Похожи по характеру сигнала.
Он вздохнул.
— Вера говорит: «Близнецы».
Я присвистнул. Это было из ряда вон.
— Инициировались?
— Буквально вот-вот. Ещё никакого контроля. Только фонят — сильно, для тех, кто умеет слышать. — Я понял, что он хочет сказать. — И я не единственный, кто умеет.
— Кукловоды?
— Не знаю. Но сигнал такой — его не заметить сложно...
Он не закончил. Не нужно было.
— Направление, адрес? Уже известно?
— Сергей Степанович пробивает.
Я достал коммуникатор. Степаныч ответил быстро — данные ему аналитики уже передали.
— Адрес есть. Частный дом, поселковая зона, вертолётом чуть больше часа. — Он прервался, выключил звук, через полминуты вернулся. — Алексей. Там дом на фамилию Соколовых.
Зверь вздрогнул.
Не от угрозы — от чего-то другого. Прижал уши. Посмотрел на меня — ищуще, остро, как смотрит хищник, который учуял добычу и ждёт команды. Действие. Его кредо — действие. Всегда.
— Повтори.
— Соколовых. — Сергей говорил осторожно, как говорят, когда понимают, что информация весит больше, чем кажется. — Мы проверили. Хорошо проверили. Родители Марины. Она оттуда.
Братья Марины. Двенадцать лет. Инициировались в доме родителей — там, где безопасно, там, где знакомо, там, где мама и папа, и призрак сбежавшей из дому старшей сестры.
А сигнал уже слышен.
— Марат. Сигнал усиливается или стабильный?
— Пока стабильный. Но они не контролируют — будет нарастать. Пока не прорвёт. — Он помолчал. — Дня два, может три.
— Никому пока не говори.
Он кивнул. Без вопросов — это тоже его умение.
Зверь уже шёл. Не рядом — впереди. К тактической, к карте, к действию. Научился. Я двинулся за ним — ноги несли быстрее, чем голова успевала формулировать.
В тактической было двое.
Сергей Степанович стоял у карты — районы, дороги, поселковая застройка. Карандаш в левой руке — привычка, оставшаяся с тех времён, когда планшеты ещё не заменили бумагу. Он уже работал с маршрутом — пунктирная линия от базы к точке, два варианта заброса.
Полуян сидел в углу — тоже с картой, только на экране. Сверял спутниковые снимки с тем, что было у полковника. Поднял голову, увидел меня, кивнул и вернулся к работе. Степаныч просвистал — значит, дело серьёзное. Полуян не задавал лишних вопросов. Не из равнодушия — из уважения к тому, что узнает, когда нужно.
Сергей Степанович оторвался от карты. Посмотрел на меня. Потом — на Полуяна.
— Выйди на минуту.
Полуян встал, молча вышел. Закрыл дверь.
— Ну? — Сергей не спрашивал — приглашал. Короткое слово, за которым стоял опыт человека, которому не нужно формулировать вопросы. Достаточно показать, что слушает.
Я изложил.
Он молчал довольно долго. Смотрел на карту — на пунктирную линию, на точку, на расстояние. Потом — на меня.
— Марина знает?
— Нет. — Чуть резче, чем стоило.
— Будет знать?
— Я скажу, что братья инициировались, и им нужна помощь. Знакомое лицо поможет успокоить мальчишек. Это правда.
— Это только часть правды.
— Да.
Не к месту — совершенно не к месту — мелькнуло: файл с вычисленными несоответствиями. Тот самый, который я когда-то отправил по инстанции, не зная, что он — наживка. Что я — наживка. Что кто-то наверху уже принял решение за меня, использовал меня, и потом подлатал, дал цацку, положил пенсию.
Отбросил. Не сейчас.
Но — отметил.
Сергей кивнул — медленно, так соглашаются с решением, которое не нравится, но которое понимают.
— Под твою ответственность.
— Под мою.
Он усмехнулся, окинул меня взглядом и вернулся к карте. Я пошёл к двери — время.
— Алексей.
Остановился.
— Она узнает. Потом. — Он водил карандашом по карте, не оборачиваясь. — Люди всегда узнают.
— Знаю. — Теперь усмехнулся я.
Сергей умел читать между слов. Кивнул.
— И?
— И это тоже моя ответственность. — Кивнул ещё раз. Отвернулся.
Вышел. Полуян стоял у стены — ждал, не подслушивая. Я кивнул ему — заходи. Он зашёл. Дверь закрылась.
В коридоре было тихо. Запах уборки — лёгкий аромат антисептика щекотал нос. База жила — где-то звенел металл в мастерской, где-то разговаривали, кто-то смеялся. Обычный день. Один из тех дней, которые потом вспоминаешь как «до».
Марина была во дворе — я увидел её через окно. Сидела на низком бортике у входа в гараж, свитер, джинсы, ветровка — камуфляжем её портить никто не хотел, а присягу для форменной одежды ещё не приняла.
Я вспомнил, как Таня ездила с ней в торговый центр и как девушка выглядела счастливой и смущённой с охапкой пакетов. Таня тоже. Кольнуло. Сейчас это были совершенно неуместные воспоминания.
Девушка что-то говорила механику, который лежал под машиной. Тот отвечал снизу, она кивала, тыкала пальцем куда-то в сторону капота. Её наверняка опять никто ни о чём не просил — просто оказалась рядом, просто было нужно.
Я смотрел на неё секунду или две.
Открыл рот.
Закрыл.
Пошёл готовить выезд. Время летело как пришпоренное, нужно было успевать.
Вернулся через полчаса. Механик уже выбрался из-под машины, и они вдвоём склонились над открытым капотом. Марина показывала что-то внутри, он кивал с выражением человека, который сам только что это понял, и слегка обескуражен тем, что первой поняла она.
— Марина.
Она обернулась. Увидела моё лицо — и что-то в ней изменилось. Подобралась. Моргнула — дважды, быстро. Подошла.
— Твои братья инициировались. Пару дней назад. Они дома, с родителями. Им сейчас будет непросто.
Она остановилась. Не физически — внутренне. Я видел, как это происходит: лицо замерло, глаза чуть сузились, губы сжались в тонкую линию. Не удивление — узнавание. Как будто что-то, чего она ждала, не зная, что ждёт, наконец пришло и встало перед ней.
— Они в порядке?
— Физически, думаю, да. Но им будет нужна помощь. И знакомое лицо здесь лучше, чем только группа военных в экипировке. — Я смотрел на неё прямо. — Поедешь с нами?
Она не раздумывала.
— Когда?
— Через час-полтора.
— Хорошо.
Уже уходила — быстро, по-деловому. Потянулась к карману, достала коммуникатор — служебный, внутренний. Посмотрела на экран. Убрала обратно. По нему родителей не наберёшь.
Остановилась. Обернулась.
— Они уже знают, что я приеду? Вы им сказали? Они ждут?..
Осеклась. Замолчала. В паузе — всё, что не нужно было объяснять. Побег из дома. Молчание. Время, которое прошло и которое не вернуть.
— Нет ещё. Сюрприз. — Тоже правда.
Она кивнула. Пошла.
Я смотрел ей в спину — прямую, узкую, решительную. Спину человека, который уже принял решение, и теперь просто идёт его выполнять.
Брифинг был коротким.
Только те, кто летит — восемь бойцов плюс Марат. Марина отдельно, не здесь. Не нужно.
Гудящая вентиляция съедала фон.
На стене висела спутниковая съёмка — трёхмесячной давности, не свежая. Дом, участок, соседние строения, дорога, подходы. Надеялись, что за три месяца ничего не перестроили, не снесли, не возвели.
— Два инициата. Двенадцать лет, братья. Дом родителей нашего сотрудника. — Я обвёл лучом указки периметр участка на снимке. — Задача — забрать, доставить на базу, обеспечить безопасность по дороге и на месте.
— Почему безопасность? — Ильяс. Не улыбнулся — раньше улыбался перед выездом, широко, как на рыбалку. Краснодар это вытравил.
— Свежий неконтролируемый сигнал слышен. Для охотников — приманка.
— Кукловоды? — Полуян. В голосе читалось: «Мы готовы».
— Возможно. Поэтому — аккуратно. Работаем как обычный выезд к инициатам. Никакой демонстрации. Для всех — стандартный процесс.
— А если не кукловоды? — Дрын.
— Не каркай, — бросил Полуян. Негромко, привычно — интонация людей, которые работают вместе достаточно долго, чтобы ритуал подначки стал частью подготовки.
— Работаем по обстановке. Главное — дети и Марина вне зоны контакта. — Я обвёл взглядом комнату. — Вопросы?
— Мы Марину-то зачем берём? — Лёлек. Прямо, без обиняков — Краснодар его изменил. Он перестал шутить перед серьёзными разговорами. Заговорил другим голосом — голосом человека, который бил не насмерть, сохраняя жизни, и хочет понимать, зачем такой риск.
— Помочь братьям. Двенадцать лет. Мальчишки.
Секунда тишины. Лёлек смотрел на меня. Холодный свет подчёркивал его лицо, волю за ним.
— Не только?
— Не только. Надеюсь на её инициацию.
Он кивнул — не с одобрением, просто принял. Честный ответ стоил дороже удобного.
Больше вопросов не было.
Ильяс поймал меня у выхода.
— Я пойду первым при контакте.
Не спросил — сказал. Стоял, загородив проём, руки вдоль тела. Двадцать лет. Ейск за плечами — двор, где он работал с пулемётом, пока рядом горели колёса БРДМ. Интернат, где лежал лицом в грязь, изображая убитого и заряжал аккумулятор, принимая удары пуль, каждая из которых могла размотать его в кашу. Краснодар — где перестал улыбаться перед боем. Мужчина. Не парень.
— Почему?
— Им будет нужна цель. Лучше я, чем Марина.
В его словах — и понимание разницы между бойцом и магом, и что-то другое. Не бравада. Забота. Тихая, невысказанная — просто решение, принятое заранее.
— Это не обсуждается на выезде.
— Знаю. — Он не двинулся. — Просто хочу, чтобы ты знал.
Я смотрел на него ещё секунду.
— Ильяс.
Пауза.
— Иди готовься.
Он пошёл. Прямая спина, спокойные плечи. Один профиль с Мариной.
Я ударил кулаком в раскрытую ладонь.
Зверь молчал.
Летели час с небольшим. Правдами и неправдами кто-то выбил вертолёт — мудрое решение для блошиных скачков по области.
Марина сидела у иллюминатора. Смотрела вниз — поля, леса, осенняя серость. Иногда что-то менялось в лице — тень, полутень, как облако за стеклом. Воспоминания. Дом. Родители, с которыми она не хотела общаться. Братья, которых не видела с тех пор, как хлопнула дверью.
Марат — рядом со мной, тихий, сосредоточенный. Периодически закрывал глаза — слушал. Открывал. Один раз кивнул мне — сигнал стабильный, не усиливается.
Ильяс впереди. Смотрел в спинку кресла. Губы шевелились беззвучно — не молитва, скорее план. Или просто слова, которые помогают держаться.
Лёлек и Болек вполголоса — деловито, по-рабочему. Уже не мальчишеская перебранка, не спор — что-то серьёзнее. Краснодар породнил их иначе, чем полгода казармы.
Дрын дремал. Это его способ готовиться.
Полуян смотрел в планшет. Или делал вид.
Обычный выезд за инициатами.
Я смотрел на Марину.
Она почувствовала взгляд — обернулась. Лёгкая улыбка как знак вопроса.
Сквозь гул скорее угадал, чем услышал:
— Нормально?
— Нормально.
Кивнула. Снова — в иллюминатор.
Рука опустилась к нагрудному карману. Пальцы легли туда, где под керамопластовой пластиной лежала флешка. Огладили контур вокруг сердца. Иронично.
В голове был Андрей, его затылок. «Поговори сначала.» Неузнаваемый маг, который вынимает из людей то, чему нет названия. Семеро пустых.
Вот и сравним. Что на флешке — и что будет здесь.
Чувствовал — Хирург придёт.
Поднял глаза. Марина у иллюминатора — силуэт на фоне серого неба, тёмные волосы, узкие плечи. Восемнадцать лет. Не знает, куда летит на самом деле. Не знает — зачем.
В груди качнулось что-то без названия — не вина ещё, но её предчувствие. Тень, которая ляжет позже — когда будет поздно.
Зверь сидел тихо.
Внизу проплывали поля — серые, грязные, октябрьские. Лесополоса. Поселковая застройка, крыши, огороды.
Где-то там — дом. Двое мальчиков, которые ещё не понимают, что с ними происходит. Сигнал, который уже заметен для тех, кто видит.
И где-то — человек, который не просто видит, а ищет.
Вертолёт пошёл на снижение. Иначе завыла турбина. Сели на окраине, пошли пешком.
Нужно промерить шагами территорию. Посмотреть не по картам, не через спутники — ногами, глазами, затылком. Почувствовать место. Это нельзя сделать из кабины.
Дом был обычным.
Приличный, справный — просто дом. Деревянный забор перед тротуаром, машина во дворе, яблони в саду, уже без листьев. Летняя кухня сбоку, баня в глубине участка. Огород, переходящий в соседские участки без чётких границ — живут мирно. Занавески на окнах. Из трубы — дым. Осень, пора уже.
Хорошо, что дом не в центре. Дорога заняла чуть больше десяти минут, за которые нас изучили из каждого окна. Давило. Восемь человек в броне по посёлку — как цирк на гастролях, только без афиш. Собаки лаяли, передавая нас как эстафету. Никто не вышел их приструнить.
Марина вырвалась вперёд. Несмело, ускоряясь и притормаживая — как человек, который хочет бежать, и не позволяет себе.
Я не останавливал. За забором мелькали тени. Без угрозы. Просто — смотрят.
Калитка открылась изнутри с тонким скрипом прежде, чем Марина до неё дошла — женщина лет сорока пяти, в переднике, с руками, которые не знали, куда себя деть от волнения. Мать.
Обнялись. Молча, крепко, долго — так обнимаются люди, между которыми стояло молчание, и теперь оно рухнуло, и на его месте — только руки, только тепло, только запах, который не забывается.
Потом мать увидела нас. Не увидела — впустила в сознание.
Восемь человек в броне, с оружием, с рациями, с лицами, которые говорили, что приехали не на чай. Она отступила на полшага. Взяла Марину за руку — инстинктивно, как берут ребёнка, когда что-то пугает.
— Мам. — Марина мягко вынула руку, подошла ко мне, встала чуть за плечом, провела невидимую линию. — Это со мной. Всё хорошо.
Мать смотрела на меня. Я снял перчатку. Протянул руку.
— Алексей. — Без звания, без должности. Просто имя. — Мы работаем вместе с Мариной. Нужно поговорить — с вами и с мальчиками.
Рукопожатие — осторожное, из необходимости, не из доверия. Отчим появился на крыльце — крепкий мужчина того же возраста, что и жена, смотрел оценивающе, по-хозяйски. Увидел Марину. Чуть расслабился. Только чуть.
Зашли в дом вчетвером — я, Марина, Марат, Полуян. Остальные — снаружи, по периметру. Не позиции ещё — присутствие. Уютное тепло звало остаться.
Кухня. Мать поставила чайник — по привычке, машинально. Достала чашки. Четыре — нам. Две — себе и мужу. Сахарница на столе, печенье на тарелке. Движения ровные, отработанные: гости — чай — всё как у людей. Зашумел газ, пламя успокаивало.
Сели только Марина и я. Осторожно умостился на табуретке.
Я начал говорить — и понял, что мать уже знает. Не слова, не подробности — суть. По глазам. Матери всегда знают раньше, чем им говорят. Она слушала, кивала, руки сжимали чашку, из которой шёл ароматный пар. Не пила. Грела ладони. Или держалась.
Нестарая женщина казалась маленькой старушечкой.
Отчим молчал. Его большие руки лежали на столе — сцепленные, костяшки белые. Руки человека, который привык решать вещи действием и которому сейчас нечего делать.
— Мальчишки вчера стакан разбили.
Марина вздрогнула.
— Дима потянулся, и тот лопнул. Я думал — бракованный. Хорошо, без кипятка.
Стакан. Я посмотрел на чашку перед собой — целую, обычную, с цветочком на боку. Перед глазами всплыл Толик с его криком, распылившим стекло и нулей. Не лучший пример.
Мать тихо ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Это нормально, — Марат из-за моего плеча. Негромко, спокойно — как говорят с людьми, которых нужно не убедить, а успокоить. — Неконтролируемые выбросы. Пройдёт, когда научатся... когда научим управлять.
Оговорился. «Научатся» — и тут же «научим». Взял на себя. Марат.
Отчим кивнул — принял. Не как объяснение — как факт, с которым придётся жить.
Мать спросила — не могла не спросить:
— А это как-то вылечить можно?
Муж её одёрнул. Не словом — взглядом. Потом повернулся ко мне. Тяжело, прямо. Не враждебно — оценивающе. Так смотрит мужик на другого мужика, которому собирается доверить что-то дорогое.
— Маринке это тоже грозит?
Не про стаканы. Не про магию. Про всё. Про людей с оружием, про базу, на которой его падчерица живёт среди незнакомых, про то, чем всё это закончится.
Падчерица. Сбежавшая из дома. Не родная. О ней он спрашивает раньше, чем о сыновьях.
— Нет.
Ровно. Уверенно. Глядя в глаза.
Он искал ложь — по тому, как задержал взгляд, как чуть сощурился. Нормальный мужик, не профессионал — но отец. Пусть и неродной. А отцы чувствуют ложь нутром.
Не нашёл. Потому что я умею врать.
Эволюционирую.
Зверь с укоризной посмотрел на меня.
— Надолго заберёте?
— Насовсем.
В глазах мелькнул страх, пальцы сжались ещё сильней, — и облегчение, как будто подвешенное состояние давило сильнее.
Степенно кивнул. Повернулся к жене. Та смотрела на него — вопросительно, так смотрят, когда ждут решения, которое не хотят принимать сами.
— Пусть Маринка к ним зайдёт, — сказал он тихо, по-домашнему. — Успокоит. Объяснит. Мы, наверное, лишними будем.
Мать встала. Ушла к мальчикам. Дочь поддерживала её под локоть. Так надо.
Отчим остался. Сцепленные руки, белые костяшки. Смотрел в стол.
— Вы там... — начал, осёкся. — Берегите её.
Не приказ. Не просьба. То, что говорят, когда не могут контролировать ситуацию и знают это.
В голове полыхнуло:
«Я даже не знаю, как его зовут.»
Промолчал. Ответил в тон.
— Берегу.
Он поднял голову. Посмотрел долго.
Синхронно встали. Пожали руки — крепко, молча. Вышел во двор. Через окно, через тюлевую занавеску — прошёл к летней кухне, остановился, постоял. Начал перекладывать дрова под навесом.
Мне тоже захотелось чем-то занять руки.
Из комнаты — голоса. Сначала детские, затем — девичий. Сначала настороженные, потом чуть теплее. Мать не было слышно.
Я вышел во двор.
Отчим у летника даже не обернулся.
Марат поймал меня у крыльца. Шёл резко, размашисто.
— Ты останешься в доме, — остановил я, прежде чем он открыл рот.
Хотел возразить. Посмотрел на меня. Не стал.
— Рация работает?
— Пока. — Помолчал. — Если он придёт — может и не работать. Электричество — его стихия.
Марат был единственным посвящённым. Кто-то должен понимать. Предупреждать.
— Твоя-то броня защищена?
— Ноги — да. Остальные — только подкладка, сам понимаешь.
Понимал. В доме он нужнее — там Марина, там инициаты, там родители. И там его дар предупредит раньше, чем кто-либо увидит.
— Кукловодов будет двое. — Он посмотрел мне в глаза. — Чувствую. Далеко пока. Знакомое…
…Знакомое зло. Мы видели его достаточно, чтобы опознать по запаху.
— Их не ищем. — Вздохнул. — Придут сами. Задача — периметр и дом.
Кивнул. Пошёл внутрь. Неслышно закрыл дверь. Я ожидал, что хлопнет.
Я остался.
Бойцы расходились по местам — без суеты, привычно. Полуян — фронт, со мной. Ильяс — левый фланг, у угла дома. Лёлек и Болек — за домом, но с возможностью выскочить вперёд. В летней кухне — Дрын. На крыше летника — Тихий. Жало у забора поставил найденный лист жести, засел за ним.
Лёгкая броня, хотя какая она лёгкая — «Ратник» — правильное решение. Подвижнее, против магии держит, против стрелкового хуже, чем керамопласт. На то у нас голова и расположение.
Октябрь лежал плотно. Запах мокрой листвы, земли, дыма из трубы. Птицы молчали — как будто тоже расставлены по позициям и ждут команды. Собак не было слышно. Нули рядом.
Через окно в детской — силуэт Марины. Она с братьями. Голоса через открытую форточку — мальчишеские, настороженные, потом — теплее.
В рации — тишина.
Потом — Марат, из дома:
— Есть! — Неуместная радость. Определённость. — Чья-то воля шарит по участку. Не кукловоды — другое. Идёт, как на запах.
Зверь поднял голову.
— Далеко?
— Нет. — Пауза. — Но и не рядом.
Полуян встал рядом — плечо к плечу. Посмотрел в ту сторону, откуда придут.
— Ну что ж. Поздороваемся.
У соседей на заднем дворе забрехала собака. Короткий хлопок выстрела, противный взвизг рикошета. В домах напротив — мелькнули тени за занавесками. Спрятались.
— Идут, — разлетелся Лёнин голос по рации. Скорее для себя, чем для нас. — С тыла.
Автомат снялся с предохранителя.
Хозяин дома посмотрел на нас. Быстрым шагом вернулся домой. Не удержал дверь — задребезжали стёкла.
— Пятеро, — снова ожила рация. — Ждём.
Полуян подтвердил.
— Принял. Работайте.
Парни работали.
С повышением калибра Ратник перестал быть надёжной защитой. Лёня и Слава это понимали — полигон до седьмого пота, и стрельба боевыми по щиту. Страшно. Действенно. Заставляет не сидеть на месте.
Первый выстрел — раньше, чем враги вышли на позицию. Нервный, скорее подбадривая себя, чем прицельно. Пуля ужалила кирпичную стену летника. Лёня кувыркнулся вправо, сжимая на себе внимание.
Слава — затих. Ждёт.
Две тонких звонких голубых линии — так быстро, что непонятно, не показалось ли. Два хлопка, ядрёный мат испуганного человека и очередь в никуда развеяли сомнения.
— Первый готов, — Лёлек по рации. Ровно, без торжества.
Я держал улицу. Пустую, притихшую, с закрытыми ставнями и прижатым к земле воздухом. Что-то в ней было — или будет. Полуян рядом, молча. Тихий на крыше — недвижим. Ничего.
Полуян жестом спросил — не нужна ли помощь пацанам. Я качнул стволом — нет. Он успокоился. Там справятся.
— Лёня, давай! — голос Болека, перемежающийся чавкающими шагами по вскопанному огороду. Свистнули пули — он упал, не доверяя собственному щиту. Правильно — мало ли что с той стороны припасено.
Лёня дал.
Метров двадцать до них — далековато для ручной работы, но Лёня не жаловался на дальность. Поднялся, развёл руки. Между ладонями — ослепительная дуга, голубая, злая. Свёл — и отправил кольцо вперёд. Издалека — вспышка, как от сварки. Свет и тени на стенах. Два вопля, слившихся в один захлебнувшийся.
— Готово!
— Ещё двое, — голос Болека. Чуть дрогнул. — У соседей. Не стреляют.
Секунды тикали метрономом.
— Выходят. Руки подняли.
Я услышал это и почти успел сказать: «Держите, берите, отводите к летнику.»
Почти.
Разряд ударил сбоку. Змеящийся, короткий, точный — с угла соседского дома, откуда его никто не ждал. В спину. Без окриков.
«Кара», — мелькнуло в сознании.
Оба сдающихся упали раньше, чем успели понять. На лицах застыли судороги. Волосы тлели.
В рации — секунда тишины.
Потом голос Лёлека — и я никогда раньше не слышал у него такой интонации:
— Их убили. Своих же убили. — Боль. Ярость. Ненависть.
Зверь вскинулся — резко, без предупреждения. Не на угрозу. На то, что прозвучало в Лёнином голосе. На невозможность.
— Нули! — предупредил Тихий с крыши и дал короткую очередь.
Они навалились с трёх сторон одновременно — плотно, молча, как всегда. Шесть, восемь, больше. Первый кукловод работал. Задавал темп. Ребята были ещё не в фокусе подавления, нужно уводить
— Лёня, Слава — в дом, быстро!
Они не ослушались. Вынырнули из-за угла — оба целые, чуть хрипят в рацию. Не страшно. На их глазах два человека подняли руки…
И их убили. В спину.
Ещё одна очередь с крыши. Короткое чавканье попадания.
Коса проявилась в руке.

Глава 27. Октябрь 2017. Нижегородская область — посёлок.
Рванул на прорыв следом за Зверем — к тому месту откуда скользнула молния. Полуян прикрывал сзади, Ильяс держал левый фланг, Лёня со Славой, стоя на пороге, издали гасили нулей разрядами — уже не думая, уже на автомате, злость помогала работать быстрее.
Магия не была абсолютной силой, всё, что они могли сделать — притормозить противника. Но этого хватало — коса довершала начатое. Пуля опрокидывала на землю.
Земля окрашивалась красно-бурым. Ноги начинали скользить.
Коридор расчищался. Медленно — нули как-то странно себя вели, как будто кукловод держал марионеток на коротком поводке, каждый требовал отдельного внимания.
Кукловод стоял за углом соседского дома, погружённый в себя. Время от времени он подёргивал пальцами. — я увидел его, когда обогнул угол. Он увидел косу. Дёрнулся.
Развернулся бежать.
Зверь не дал думать. Его рывок, коса рванула сама, раньше мысли — горизонтально, обухом. Если у нематериального есть обух — опять рефлексии некстати. Не убить — остановить.
Драйвер упал — но не замолчал. Заскулил. Тонко, мерзко, как бывает, когда человек не верит, что это с ним.
Хотелось сплюнуть. Тошно.
Я стоял над ним и смотрел.
Молодой, лет двадцать пять, в тяжёлом бомбере, берцах, испуганный собственной властью или привыкший к ней — не разобрать. Лицо — обычное, из тех что не запоминаешь в толпе. Но глаза… глаза — нет. Глаза всё же были привычны к власти. К тому, что его слушаются, выполняют, боятся.
Презрение, въевшееся в мимику, — не наигранное, не надетое. Взрощенное. Как у человека, который командовал марионетками достаточно долго, чтобы перестать видеть в них людей.
Сейчас в них клокотало иное смесь ярости и страха. Он смотрел на меня снизу-вверх: на косу, на прорывающееся тёмное пламя на кулаке, на лицо, закрытое забралом шлема, и видел — нет, чувствовал нечто, от чего его презрение осыпалось как штукатурка.
Ударил молнией.
Не сильной — отчаянной. Коротким бело-голубым росчерком, от правой ладони, почти в упор. Инстинкт, не решение. Как кусается загнанное животное — без расчёта, только бы хоть что-то.
Лезвие косы приняло разряд. Тихий звон. Искра.
Само — я не планировал, не ставил блок. Я даже не поймал движение Зверя. Просто коса оказалась на пути. Молния ударила в призрачное лезвие и растеклась по нему — белое по чёрному, на секунду осветив всё вокруг холодным мертвенным светом. И сразу погасла. Впиталась. Как вода в песок.
Я вспомнил сон — тот самый. Когда закрывал стоящих за спиной.
Или не сон. Тренировка?
Кукловод пятился — на руках, на локтях, ногами отталкиваясь от мокрой земли. Презрение сдохло окончательно. На его месте — голый, чистый, незамутнённый страх. Хищник наткнулся на высшего. Ужас, который не спрятать ни за какой властью.
Споткнулся о корень яблони. Упал на спину. Замер.
Зверь рванулся к горлу.
Я чувствовал врага — власть, ненависть, презрение. Кукловод. Тот, кому всё равно, что стало с теми, в чьё отсутствие души, он запускает руки, как в перчатки... Тот, кто готов пустить по венам душу, вынутую из жертвы. Зверь ненавидел их.
Кривое зеркало. Кривое. Зеркало… Не смотреть. Разорвать. Уничтожить. Стереть.
Почти.
Не сейчас.
Не жалость —расчёт. Мелкий, как обмен ваучера на водку. И расчёт был тем, что делало его хуже жалости.
Кукловод умрёт. Скоро. Если не от моей руки — то от того, чем его сделали. Пётр, вырвавшийся из этой ямы, ясно дал понять: драйверы — расходный материал. Биохимия, на которой держится связь с нулями, выжирает организм изнутри. Полгода — и то, что осталось от человека, перестаёт функционировать. Их создатели знают это. Им всё равно.
Он всё равно умрёт.
А сила, которую он накопил, управляя нулями — чужая боль, чужой страх, спрессованные в плотный горький ком — уйдёт. Растворится. Пропадёт. Как не было.
«Что с бою взято — то свято.»
Мысль пришла готовой, отформатированной, с печатью одобрения. Красивая мысль. Удобная. Мысль, которая превращает воровство в трофей.
Зверь согласился мгновенно. Для него вопроса не было — добыча есть добыча. Стая голодает — охотник берёт. Просто. Честно.
Для меня — не просто.
Я присел рядом с кукловодом. Он дышал часто, мелко, загнанно. Смотрел снизу-вверх — и в его глазах было что-то такое, от чего мне захотелось отвернуться. Не ненависть, не мольба. Понимание. Он уже догадался, что сейчас произойдёт.
Я прикоснулся к его голове.
Меня вывернуло наизнанку. Я видел безвольного человека, которого тащат мои придатки. Я чувствовал каждого из них. Я знал, что мне дадут ещё одну дозу, которая позволит протянуть ещё год. Это пьянило. Я смотрел на бесчувственную тушу и предвкушал боль и наслаждение, которое испытал уже однажды. Я…
Меня выбил из этой мерзости Зверь. Он скалил зубы в дикой ярости, на губах алело. По моей руке внутри перчатки текла кровь. Боль была неиллюзорной. Но и воспоминания не были обманом.
Он совершенно точно притащил минимум одного человека своим хозяевам. И знал, что с ним стало. И хотел ещё и ещё.
Я тоже. Знал. Хотел.
Разница была в том, что мне было стыдно.
Я протянул руку, теперь зная, что делать. Коснулся — не ударил, не вцепился. Просто — положил ладонь на грудь. Зверь покосился на меня, рыкнул — только посмей снова, потянулся — жадно, нетерпеливо. Я придержал его. Не дал рвануть. Медленно. Аккуратно. Как пьют воду, которая может быть отравленной — по глотку, морщась, ожидая каждую секунду что станет хуже.
Сила пошла.
Горькая. Не как в прошлый раз — там была ярость, огонь, океан, чужое торжество, сменившееся чистым страданием. Здесь — тонкая мутная струя. Вкус чужого страха, разочарования. С привкусом десятков людей, чью волю этот парень выкручивал как тряпку — каждый день, равнодушно, по работе. С болью человека, пережжённого в золотистый кристалл.
Мне хотелось блевать. Лицо врага, остающегося в сознании, давило. Его не было жалко. Но и ощущения победы не было. Вор. Мелочный вор, шарящий по карманам в гардеробе.
Я заставил себя вернуться в сознание. Дело сделано и нужно доводить до конца.
Зверь пил — не с наслаждением, как в прошлый раз. С брезгливостью. Как пёс, который лакает из лужи потому что другой воды нет.
Каждая секунда — «так надо». Не останавливаться, не прерываться. До дна. Пригодится.
Я убеждал себя, через силу глотая силу — ублюдочные каламбуры от ненужной сейчас рефлексии. Марина. Братья. Если придёт Хирург — понадобится всё.
Если.
Когда.
Разум работал... Лучше бы нет. Совесть — тоже. И совесть говорила: ты не зверь. Это выбор. Твой выбор. Ты знаешь, что делаешь. И то, что он умрёт через год — не оправдание. И то, что он уже брал — тоже. Ты берёшь у живого. У того, кто смотрит на тебя снизу-вверх и понимает.
Кукловод затих, опустошённый. Глаза — открытые, стеклянные. Рот — приоткрыт. Последнее движение души. Лицо — серое, ввалившееся, постаревшее на двадцать лет за минуту.
Я убрал руку.
Посмотрел на неё. Чистая. Без крови, без следов. Как будто ничего не было.
Было.
Встал. Отвернулся.
От себя?
Внутри — горький ком чужой силы. И горький ком чего-то своего, для чего у военных нет термина, а у остальных людей — есть.
Стыд.
— Один мёртв, — нажал я кнопку рации. Голос был ровный. Профессиональный.
Правдивая ложь.
Посмотрел на то, что осталось. Наклонился, закрыл глаза.
Зачем?
— Что с нулями?
— Держим, — Полуян. Голос прерывается выстрелом. — Но их штук пять.
Я разворачивался обратно, когда по рации прошло шипение помех — и связь пропала.
Не технический сбой. Просто — пропала. Разом.
Я посмотрел на броню — диоды горели как должно. Яков не подвёл.
Жаль, что остальные экзосьюты ещё пилить и пилить.
Рация молчала.
Не шипела, не трещала — молчала. Как будто провод перерезали. Я нажал кнопку передачи — индикатор мигнул и погас. Мёртвая. Фонарь тоже не включался. Осталось только то, что внутри контура.
Принято.
Охотник пришёл.
Сильный. Очень сильный.
Я стоял над телом первого кукловода и слушал тишину. Не ту привычную тишину, которая бывает после боя — когда уши привыкают к отсутствию выстрелов. Другую. Густую, давящую. Как будто кто-то положил ладонь на мир и прижал.
Зверь стоял рядом. Не скалился — принюхивался. Осторожно, как к чему-то незнакомому. Это было непривычно — обычно он понимал раньше меня. Сейчас — не знал. И это пугало больше, чем любая угроза.
Я побежал к дому.
Ноги отозвались болью. Она предательски подсказывала выход — открой бурдюк заёмной силы. Дай! Дай. Дай…
Зубы скрипели сильней, чем механизм экзоскелета.
Почему-то не было слышно выстрелов. Добежал. Увидел.
Лёлек и Болек караулили на крыльце, оглядывая доступное пространство — без раций, по инерции, готовые ударить или отступить. Полуян — у угла дома, в позиции. Ильяс — слева, прикрывал подход от дороги. Тихий на крыше щёлкал магазином, что-то не получалось.
Жало сидел на том же месте, ворох гильз рядом с ним говорил, что позиция была удачной.
Во дворе лежали нули без видимых повреждений.
— Связи нет, — пробормотал невпопад Полуян. Констатация, не вопрос. Почему-то стала якорем, зацепился сознанием. — Тактический дисплей сдох. Фонари не светят. Стемнеет скоро.
— Знаю. — Я осмотрелся. Все на месте. — Дрын?
— Тут я. — Подал он голос из-за машины.
Способности мага внушали. Один импульс и сдохло всё. Никаких спецэффектов, молний, вспышел. Не грубая сила — хирургическая точность. Вырезал нам электронику как аппендикс.
«Хирург» — слово вернулось в сознание и легло на место.
— Что с этими?
— Упали.
Неожиданно захохотал Дрын. Громко, в голос. Не истерично, а как человек, который услышал что-то, что сделало его день.
— Дима, ты чего?
— Скажите, а какая ваша самая главная слабость? — отозвался он, давя в себе смех. — Даю семантически корректные, но практически неприменимые ответы. — Коротко вздохнул. — Вы могли бы привести пример? Да, мог бы.
— Отличный анекдот. — Появление противника мы прозевали. — Я запомню. Обязательно.
Шестеро. Плотной группой, уверенно, как идут по своей территории. Обычные армейские бронежилеты. Полицейские шлемы. Налокотники. Плотные штаны. Не вразнобой, однаковые. И кургузые пистолеты-пулемёты — компактные, в самый раз для ближнего боя. Профессионалы. И посередине — седьмой.
Стоп. Восьмой на руках у двоих сбоку. Ещё один кукловод. Не ведут — тащат. Ноги подволакивает.
Бросили.
Упал.
Не дёргается.
У главного маска Гая Фокса. И вязаная шапочка. Подчеркивает абсурдность момента. Не балаклава, не тактичка — странный выбор. Никакого марева вокруг лица, никакого мерцания — просто маска. Физическая. Человеческая. Флешка на груди жгла карман.
Главный. Хирург?.. Шёл чуть позади группы. Не прячась — позволяя себя видеть. Среднего роста, плотный, тёмная куртка по погоде. Руки в карманах. Походка спокойная, размеренная — как у человека, который пришёл по делу и никуда не торопится.
Тишина.
Где-то за домом каркнула ворона. Единственный звук на всю улицу.
Человек в маске вынул руки из карманов. Медленно, демонстративно. Пустые. Показал ладони. Жест означал одно: я не нападаю. Пока.
Провёл рукой сверху вниз и лежащего на земле кукловода опутали молнии, как в кино про суперменов, когда нужно показать электрическое воздействие. Но кино не передаёт запах обугливающейся плоти и вопли сгорающего заживо человека.
Умереть кукловоду маг не давал долго.
Когда закончил — чуть пожал плечами. Мол, как-то так. Да.
Потом повернул голову — точно к окну детской, где сидели Марина с братьями. Как будто видел сквозь стену. Как будто знал, где именно они сидят.
— Мне нужны инициаты, —он чуть наклонил голову.
Голос — ровный, негромкий, без акцента. Русский. Чистый, литературный. Голос человека, который знает, что его слушают.
— А «обойдёшься» с мягким знаком? — их спокойствие было вызовом, и нужно было его сломать.
Его люди чуть перегруппировались — профессионально, двое сместились на фланги. Не агрессия — обозначение позиций. Мы видим вас. Вы видите нас.
— Я их заберу. — Он проигнорировал вопрос. — Вы уйдёте. Все останутся живы.
Другого варианта маг не рассматривал.
— Нет, — Мой голос в шлеме был глухим, но твёрдым.
Маска смотрела на меня. Секунду. Две.
— Глупо.
Потом он поднял руку — легко, без замаха — и щёлкнул пальцами.
Окна дома вылетели одновременно. Все. Не взрыв — импульс. Деревянные рамы сыграли, стёкла разлетелись, занавески хлопнули как паруса в шторм. Из дома — крик на два голоса. Женский, материнский. Детский — тонкий, испуганный.
Подтверждение серьёзности намерений.
— Следующий будет внутрь, — сказал он. — Мне нужны двое мальчиков. Остальные уйдут.
Я стоял и считал. Шестеро стрелков против нашей семёрки. Правда, парней ещё надо вывести из дома. А оружие противника должно быть с бронебойными.
Или ещё с какими сюрпризами, этот — может и преподнести. Но пистолеты-пулёметы против тяжёлых автоматов. Вопрос, кто первый.
Маг — против меня. Арифметика не в нашу пользу — даже если отбросить Хирурга. Его щит — если он хотя бы вполовину такой, как описывал Андрей — выдержит всё что у нас есть. Шайтан-трубой проломить?..
Мысль повисла. Думать было некогда.
Маг молчал, уверенный в превосходстве.
— Дети — граждане Российской Федерации, —я тянул время. — Под защитой. Я их не отдам.
— Ты их отдашь, — ответил он. — Или я войду сам.
Что-то было нужно делать. Сократить дистанцию я не мог, а полный разряд наверняка сожжёт керамопласт. Не зря он показал, что может.
Дверь дома распахнулась с противным скрипом.
Марина выскочила на крыльцо — в свитере, без куртки, без оружия. Глаза горели тем огнём, который я уже видел у Тани. У Насти. Наверное, у каждой женщины, которая встаёт между опасностью и своими.
— Это мои братья, — Голос не дрожит. Подбородок вздёрнут. — Ты их не получишь.
Маг повернул голову. Присмотрелся. Секунда оценки — я видел это по тому, как он чуть сместил вес. Не угроза — интерес. Новый инициат. Свежий. Необработанный.
— Трое, — в голосе слышалось удовлетворение. — Ещё лучше.
Марина побледнела. Не от страха — от понимания. Она только что выдала себя, выйдя на крыльцо, встав перед магом. Разделив общий фон. Он увидел.
— Нет, — повторил я. Громче. С нажимом. — Ни одного.
Маг смотрел на Марину. Потом — на меня. Потом — снова на неё.
— Последний раз, — сказал он.
Ильяс стоял в четырёх метрах от ближайшего стрелка. Изображал прикрытие правого фланга. Его желание быть первым. Его выбор.
Маг снова картинно поднял руку.
Разряд ударил в Ильяса — короткий, резкий, без предупреждения. Не молния — разряд. Направленный, рассчитанный, дозированный. Ильяс дёрнулся, упал на бок, автомат лязгнул по земле. Замер.
— Ильяс! — Марина рванулась с крыльца.
Остановилась. Маг смотрел на неё, на меня, снова на неё, как бы говоря:
«И чего вы добились?».
Что-то изменилось.
Я повернулся к девушке, пытаясь осознать происходящее. Что-то заставляло волосы встать дыбом.
Не в воздухе — глубже. Как будто мир на секунду задержал дыхание. Зверь вскинулся — не от угрозы, от чего-то другого. Незнакомого. Огромного.
Маг вскинулся, но не увидел угрозы, повёл взглядом слева направо.
Марина стояла на ступеньках. Руки вдоль тела. Пальцы — растопырились в напряжении. Лицо — белое, неподвижное, потерянное, контрастировало с напряжением в кистях. Выглядело страшно, неестественно.
За её спиной — в окне без стекла — два бледных лица. Братья. Испуганные, непонимающие. Но любопытство… это клятое любопытство.
Она протянула руки назад — не оборачиваясь, не глядя. Как мать, которая отталкивает детей от угрозы, прячет за собой.
И мальчики протянули руки к ней.
Через разбитое окно. Пальцы не соприкоснулись — важно было движение.
Потому что то, что между ними возникло, не нуждалось в касании.
А затем Марина закричала.
— Тва-а-а-а-а-арь!
Я понял, случилось страшное. Глаза ещё не видели. Но то место, где обитал Зверь, изменилось. Как будто кто-то открыл дверь в комнату, которая была заперта всегда, и оттуда хлынул сквозняк. Холодный. Чужой. Бесконечный.
Марина не двигалась. Стояла — прямая, как будто кто-то натянул струну от макушки до пяток. Глаза открыты, но смотрят не на мага. И даже не сквозь него. Куда-то туда, где нет расстояний.
Братья за окном — тоже застыли. Тоже прямые. Лица одинаковые — не от родства, от того, что через них шло к сестре одно и то же.
Три канала. Два — от братьев к ней. Юные, горячие, неконтролируемые — пубертат, эмоции, страх за сестру. Пульсируют тёплым, красным, если для этого есть цвет. Идеальные батарейки. Они не понимали, что делают — им и не нужно было. Просто тянулись к ней, потому что она была старшей, потому что она защищала.
Третий канал — белёсый, холодный, концентрированная ненависть, рафинированная боль, обжигающая даже при попытке посмотреть. Куда-то вверх… молния из земли в небо. Вовне. Где Марина нашла что-то, для чего у физиков ещё нет названия. Или есть — но они называют его «тёмной энергией», считая, что это абстракция в уравнениях.
Это не было абстракцией.
Поток шёл через неё — и она придавала ему форму… Нет, он сам принимал форму, сообразно её естеству.
Маг в маске успел отступить на шаг.
Впервые за весь разговор — отступил.
Это было бесполезно. Над ним сверху вниз ударил столб едва заметного света. Одновременно замерцал щит мага, образуя хорошо видимый кокон.
На земле в радиусе от полутора до пяти метров от Хирурга трава и земля побелели от инея. Затем трава почти в одно мгновение превратилась в кристалл и рассыпалась белой крошкой.
«Заморозка?» — успел подумать я, поднимая глаза.
Ближайший стрелок — тот что стоял на справа — замер первым. Буквально. На полушаге. Нога в воздухе, рука на цевье. Лицо — успело выразить удивление, с открытым ртом. На ресницах — иней, осыпающийся вместе с ними. На коже — белый налёт, как на мясе из морозилки. Он не успел понять, что происходит. Через секунду — кожа стала стеклянной, пальцы — белыми, глаза — прозрачными кристаллами.
Он рассыпался.
Не упал — именно рассыпался. Как статуя из сухого песка, которую тронули пальцем. Сначала — пальцы. Потом — кисти. Потом — руки, плечи, голова. Тихо. Без звука. Без крови — потому что кровь тоже остановилась, тоже стала кристаллом, тоже рассыпалась. Без звука. Как будто воздуха там не было.
Вымерз?
Второй... Третий… Каждый.
Тишина придавала сюрреализма и абсурдности. Люди, как мячики, которые опускали в жидкий азот и роняли на землю.
Последнему повезло больше. Он оказался рядом со своим патроном и попал в зону действия щита.
Везение закончилось внезапно. Отступая, маг наткнулся на него, толкнул спиной и боец, сконцентрировавшийся на своих товарищах, пошатнулся, сделал шаг назад, не удержал равновесия и вывалился частью тела за пределы щита.
Половина тела мгновенно обледенела, заставляя вскипеть влагу. А затем взорвалась белой пылью, как будто кто-то тронул гриб-споровик. Обрубок упал внутри контура щита. Солдат умер практически мгновенно от болевого шока, который проявился в оборванных нервных окончаниях.
Воздух, втягивающийся в область поражения, тут же замерзал и превращался в белый порошок, который парил там, где попадал внутрь щита, который маг старался расширить. Хаос становился жизнью.
Порядок — абсолютной смертью. Движение угасало. Жизнь становилась кристаллом. Всё перевернулось.
Слово пришло на ум само.
Антиэнтропия.
Маг удерживал щит, пытался выйти из контура поражения. Но двигаться было тяжело, он буквально продавливал щитом, пытаясь его расширить. Иногда это получалось, он отвоёвывал десяток сантиметров, иногда откатывался назад.
Я понимал — он не ожидал этого. Не готовился к такому. Маска скрывала лицо, но тело выдавало: ссутулился, подал плечи вперёд. Напрягся. Не испуг — пересчёт. Быстрый, профессиональный.
Опасный.
Скоро он поймёт, как противостоять. Или накопит силы…
Подойти к нему было невозможно. Даже если я разденусь, вторичный эффект меня убьёт. Стрелять по щиту?..
Кого-то ещё посетила мысль. Короткая очередь. Три вспышки, где пули вошли в область поражения. А дальше как в замедленной съёмке. Движение пули стало заметно, она начала обсыпаться серым порошком, слой за слоем она разрушалась в полёте. Кристаллы разваливались в падении.
До щита не долетело ничего.
Голос Марата из глубины дома, с нотками ужаса:
— Алексей! Поток нестабилен! Два канала от братьев — перехлёст, нет синхронизации по фазе. Её сожжёт, так как она стабилизирует за счёт самой себя. Нужна несущая. Сродственная — но не детская!
— Лёня, Слава?
— Не пойдёт, они не дадут.
Я посмотрел на Марину.
Она стояла с разведёнными руками, как будто обнимала весь мир.
С ней самой было хуже.
Кровь из правого уха. Тонкая тёмная струйка по шее, по воротнику свитера. Губы — посиневшие, как у утопленницы. Нет — уже белые. Бескровные. Пальцы — скрюченные, побелевшие. Ногти — синие.
Она горела. Не огнём — собой. Океан, который она пропускала через себя, был слишком большим для неё. Братья давали энергию — юную, сырую, неуправляемую. Но без третьей опоры, без несущей — конструкция рушилась. Для устойчивой конструкции требуется три точки.
Иначе…
Я рванулся к ней.
Не успел.
Зверь прыгнул.
Не со мной — изнутри меня. Не через тело — через что-то другое. Я почувствовал, как он уходит — рывком, без предупреждения, без спроса. Как будто из души выдернули кусок — не больно, хуже. Пусто. Оглушающе пусто.
Зверь слился с Мариной — и я ощутил это как удар тока. Не электрического — другого. Связь. Мгновенная, абсолютная. Я видел то, что видела она. Чувствовал то, что чувствовала она. Океан — чёрный, бесконечный, полный чужой энергии — и она в нём, маленькая, тонущая, держащаяся за два огонька братьев.
Зверь встал рядом с ней. Оскалился — не на врага. На океан. Натянул связь между мной и ею — как трос. Мою силу — заёмную, горькую, украденную у мёртвого кукловода — потянул через этот трос.
Стабилизатор.
Третья опора.
Марина выпрямилась. Кровь из уха остановилась — не потекла обратно, просто перестала. Пальцы — всё ещё белые, но уже не скрюченные. Глаза — ясные. Страшные в своей ясности.
Поле усилилось.
Маг в маске — почувствовал. Щит задрожал. Он расширил его — инстинктивно, как штангист в рывке поднимает штангу. Попытался удержать. Выходило плохо.
Я стоял на коленях — не помнил, когда упал. Сила текла из меня — не как вода из крана, как кровь из раны. Быстро. Густо. Больно. Связь с Мариной через Зверя тянула всё — и своё, и чужое, и то, что между. Как будто океан, который она впустила, нашёл через Зверя ещё один вход — и хлынул.
Марина давила.
Маг держал.
Краем сознания я видел белую девушку с кровью на шее, которая стояла на крыльце сельского дома и ломала реальность голыми руками. Она казалась то выше, то ниже, и стало ясно, что это уже галлюцинации.
Щит трещал. Не звуком — ощущением. Как будто стекло, которое гнётся перед тем как лопнуть.
Маг расширял. Ещё. Ещё. Пытался вместить давление — не отразить, а принять. Растянуть поверхность, распределить нагрузку.
Я видел Марину — и видел, что она уходит за грань.
Второе ухо. Кровь. Губы — не белые уже, серые. Цвет пепла. Пальцы — как у мертвеца, восковые, неподвижные. Она не моргала. Не дышала. Тело работало на каком-то другом топливе — не на кислороде, не на крови.
Она пережигала себя.
Ради братьев. Ради нас. Ради того, чтобы этот человек в маске не забрал ещё одного ребёнка. Ещё одну душу.
Как Таня — тогда, в интернате, на бегу к раненому. Как я — тогда, над Таней.
Круг.
Я смотрел на Марину и думал — это я привёз её сюда. Я знал, что это возможно. Я рассчитывал на это. Не на эту форму, не на эту цену — но на то, что она раскроется. Что стресс, страх за своих, близость братьев сработают как детонатор.
Как Тюрин — тогда, со мной.
Разница была в том, что я это понимал. И всё равно сделал.
Связь через Зверя тянула. Я чувствовал как уходит… ушла… — не только заёмная сила, но и часть меня. Что-то из того места, где живёт Зверь. Которое сейчас было пустым.
Хватит!
Не мысль, не идея — решение.
Воля.
Глубже мысли, раньше слов. Как выдёргивают вилку из розетки — за провод, за что угодно, лишь разомкнуть цепь.
Я схватил Зверя за холку. Потащил на себя. Он рвался, скрёб лапами, пытался остаться. На секунду. На миг.
Подсёк его задние лапы. Подло. По-человечески.
Он упал. Оторвался от маленькой белой фигурки, которую вытолкнуло из океана, как будто сопротивление заставляло её тонуть. Погасли два других огонька.
Зверь завыл. Долгий тоскливый вой.
Пустота. Боль пришла не сразу. Сначала — пустота. Та самая, из-под рёбер, из места, которое заткнули грязной тряпкой. Того места, которое сначала опустошили рывком, выдернули сердце. Зверь вернулся.
Не частью меня, а чем-то чужим.
Не простил.
Накатила боль. Вся сразу. С процентами.
Уши. Что-то тёплое потекло по шее — я не понял сразу, потянулся пальцами, посмотрел. Кровь. Из обоих ушей — одновременно, как у Марины. Губы онемели — я попытался их сжать и не почувствовал. Руки — смотрел на них и не узнавал. Белые. Восковые. Пальцы скрючились сами — я не давал команды, они просто скрючились, зеркально, с той же кривизной, в тех же суставах.
Стигматы.
Тело повторяло её травмы — не свои, её. Связь, которую я тщился прекратить, не разорвалась — она хлестнула обратно, как стальной трос, и впечатала в меня всё, что проходило через неё. Эхо чужой боли, пропущенное через собственную плоть.
Мир качнулся.
Я упал на четвереньки. Руки не держали — пальцы скребли по мокрой траве, не чувствуя ни холода, ни влаги. Колени подломились. Лёг. Щекой в землю. Мокрая трава пахла октябрём — палой листвой, грибницей, концом.
Марина — упала. Я видел это краем глаза — не повернуть голову, не получалось. Просто — периферия зрения поймала: стояла, перестала стоять. Ноги подогнулись, тело осело мягко, без удара. Как выдернули стержень, на котором всё держалось. Голова — набок, волосы по лицу. Не двигалась.
За окном — вскрик. Два голоса, один крик. Грохот падения. Братья.
Поле схлопнулось. Мгновенно — как выключают свет. Давление исчезло. Замороженный воздух бухнул, возвращаясь к жизни. Кристаллическая пыль взметнулась клубами. Тишина — осталась.
Маг в маске стоял. Щит — растянутый, истончённый — ещё дрожал. Секунду. Ещё секунду. Он не понимал. То, против которого он расширял свой щит, — исчезло. А усилие осталось. Он провалился в пустоту, расширяя его до бесконечности.
Не вышло.
Щит лопнул. Наверное, должен был быть какой-то звук, но я его не слышал.
Маг дёрнулся — потерял равновесие, шагнул назад, споткнулся о собственную ногу. На его лице — под маской — я не мог видеть, но тело говорило за него: ошеломление. Долю секунды. Не страх — пересчёт, который не успел завершиться.
Потому что Ильяс уже стрелял.
Я увидел это — или мне показалось, что увидел — в последнюю секунду до темноты. Умница Ильяс, лежавший ничком на земле. Который, пока все смотрели на Марину — тихо по сантиметру повернул голову к магу. По сантиметру снял с крепления монструозный обрез, который таскал с собой на каждое задание.
В последний момент перевернулся на спину. Выставил стволы. Выстрелил.
Дуплет, две вспышки. Или уже двоится. Не выстрел — взрыв. Резиновая пуля почти в упор.
Маг отлетел сломаной куклой. Рука Ильяса упала в неестественном изломе.
Темнота наползала быстро. Не с краёв — отовсюду. Густая, тёплая, безразличная.
Последнее, что я видел — свои руки на мокрой траве. Белые. Чужие.
Последнее, что слышал — голос Ильяса, откуда-то издалека, из другого мира:
— Нам, татарам...
Он не закончил. Или закончил — но я уже не слышал.
Темнота.

Глава 28. Октябрь 2017. Нижегородская область.
Просыпаться — хорошее слово…
Просыпаться — это когда был сон, тебе что-то снилось, и ты из него вышел, потянулся, проморгался.
Сейчас — провал. Чёрная дыра между «тогда» и «сейчас», без дна, без сновидений, без ощущений, без ничего. Как будто пьяный режиссёр решил поработать вне графика и вырезал кусок плёнки, склеив оставшееся.
Потолок. Белый. Знакомый. Медблок. Палата.
Запах антисептика щекочет ноздри, бельё, влажное от холодного пота, что-то ещё, кислое, медицинское. Руки лежат поверх одеяла — я посмотрел на них не сразу, сначала покрутил головой. Капельница в правой. Трубка. Пластырь, бинты.
Потом посмотрел на левую. Приподнял. Поморщился от света. Вспомнил посёлок.
Пальцы — свои. Живые. Обычные. Не белые, не восковые — нормальный цвет, нормальная кожа. Но на тыльной стороне — тонкие тёмные полоски. Как лопнувшие капилляры, застывшие под кожей рисунком. Узор — хаотичный, неровный, похожий на трещины в пересохшей глине.
Отпечаток. От того, что прошло сквозь меня — и не вернулось.
Присмотрелся. Не сосуды — иное. Как татуировка разрядом — молния, пробившая путь под кожей. Перевёл взгляд выше —  на середине локтя рисунок исчезал.
Согнул и разогнул пальцы. Без усилия. Получилось. Болело — тупой, глубокой болью, как бывает после обморожения. Но получилось. Вспомнил Костю. Вздрогнул. Боль — родная, почти привычная, не мешала. Только не давала забыть.
Вторая рука — такая же. Те же нити рисунка, та же боль. Не стал дёргать сильнее, чтобы не растревожить иглу в вене.
В ушах всё ещё звенело. Я потянулся, потрогал. Не знаю, чего искал. Источник звона? Тянуло тонко, на одной ноте, без перерыва. Как если бы кто-то ударил по камертону и забыл его остановить.
— Лежи, — сквозь звон проник голос. Настин. Уставший. Но командный.
Она сидела в углу. За столом, заполняла журнал — дежурила. Сколько? Я попытался спросить — и обнаружил, что губы слушаются, но язык не очень. Успел испугаться. Слова пришли третьей попыткой.
— Давно?
— Сутки с лишним. — Она отложила блокнот. — Почти двадцать восемь часов. Ты то уходил, то возвращался. Горячев сказал — организм решает, сколько ему нужно.
Я закрыл глаза. Двадцать восемь часов. Значит — ночь, день, снова ночь. Что было. Что стало.
— А вы как?
— Хреново, Лёш. Я пыталась к тебе пробиться, так меня твой Зверь чуть не порвал, пока я ему объясняла, что хочу делать. — Она вздрогнула. В голосе были слышны незнакомые нотки.
Настя боялась.
— Так ты что-то смогла сделать?! А как же иммунитет?
— Не смогла. Так не пустил. И второй раз я не пойду. — Несколько секунд молчания сказали больше, чем слова. — Прости.
Не просто боялась. Сунувшись раз в страхе за меня, она едва ускользнула в страхе за себя и других.
Что же я за монстр?..
Сознание нащупало важный якорь.
— Марина?
Настя молчала. Недолго, но я услышал её боль и переживания.
— Через стену. В соседней палате. — Она говорила ровно, медицински. — Вас когда сюда везли — твой Зверь метался между вами двумя. Даже не маги краем сознания видели и воспринимали.
Я дёрнулся, пытаясь понять, что происходит.
— Да ты лежи-лежи. В сознание пришла раньше тебя. С ней проще было, она не сопротивлялась. И охраны такой не было.
— А её братья?
— На базе. С матерью. Толик с ними и Слава с Лёней. — Она чуть улыбнулась — вымученно, на секунду. — У них вроде только истощение, но организмы молодые, всё нормально. Брат нашёл подход.
Конечно нашёл. Четырнадцатилетний маг, который сам прошёл через это — кому как не ему.
Я лежал и смотрел в потолок. Белый. Ровный. Без трещин.
— Пленник? — Слова давались с трудом. Крепко меня приложило.
— Живой. Связанный. В изоляторе. Тюрин лично контролирует. Сказал — действительно, очень важно, чтобы именно ты поговорил. Его врачи без нас в медицинской коме держат. Нам, пока он в изоляторе — ловить там нечего.
Решили не проводить экспресс-допрос. Значит — что-то из ряда вон. Значит — ценность настолько высока, что жертва времени допустима. Мысли разлетались воробьями. Сосредоточиться было невмоготу.
Хорошо. Потом.
Потом.
Дверь распахнулась.
Не открылась — распахнулась. С тем ударом о стену, после которого ручка оставляет вмятину в штукатурке. Штукатурки не было — был пластик панелей. Дверь отлетела обратно и получила повторный удар. Настя подскочила — рефлекс, не испуг.
Татьяна.
Она прошла мимо Насти как мимо мебели. Не оттолкнула — хуже: не заметила. Настя отступила сама — что-то в лице Тани было такое, что заставляло уступить дорогу.
Я видел это лицо.
Не однажды. Первый раз — когда она шагнула вперёд на брифинге и повысила голос на Тюрина в беспокойстве за Веру. Видел в интернате — когда она бежала к контуженому бойцу, не думая о себе. Видел потом — когда она лежала на земле с выгоревшим боком, а я полз к ней, подтягивая безжизненные ноги.
Сейчас ярость этого лица была направлена на меня.
— Ты… — сказала она.
Одно слово. Щелчок обоймы. Лязг затвора.
Удар пришёл открытой ладонью — по левой щеке, тяжёлый, с оттяжкой. Голова качнулась, в ушах — звон поверх звона. На этот раз понятный, честный. Капельница удержалась — правой рукой дёрнулся было защитить лицо, остановился.
— Ты знал! — Второй удар — тыльной стороной по правой. Хорошо бить лежащего на подушке — удобно. — Ты привёз её туда! Специально! Сволочь! Ты планировал.
Костяшки пальцев треснули под скулу, заныло. Отдало в зубы.
Противно.
Третий удар я перехватил — не рукой, просто повернул голову навстречу, и её ногти процарапали кожу.
Настя стояла у стены. Не вмешивалась. Смотрела — я поймал её взгляд на секунду. В нём не было ни удивления, ни осуждения. Только — понимание. Как будто она ждала этого и решила не мешать.
Или всё же ждала?
— Тань, — попробовал было я привлечь её внимание.
— Молчи! — Она замахнулась снова — и не ударила. Рука повисла в воздухе, пальцы сжались в кулак и разжались. — Я… Я сейчас как тогда он. Саша. Когда ты спас, а он… Помнишь? Помнишь?! — Её голос дрожал. Она пыталась собрать его во что-то сильное, а он рассыпался эмоциями.
Искренними.
— Помню.
— Тогда ты спас меня. Мою жизнь. А сейчас… Сейчас сломал чужую. Ей восемнадцать, Лёша. Восемнадцать! — Дрожь стала главной. Таня выплёскивала боль. Боль за всех.
Валькирия. Она не знала кого спасать. И как.
 — Она лежит. Там, за стеной и не плачет. Понимаешь? Не плачет. — Она махнула рукой. — Ни сама. Ни с матерью. Лучше бы плакала. Ревела, билась в истерике.
Я знал. Те, кто не плачет — те приняли. Приняли и понесли. А это значит — внутри что-то перестроилось. Навсегда. Как у меня — после допроса. Как у Тани — после сожжённого подвала. Человек, который принял — он уже иной. И того прежнего уже не вернуть.
Таня села на край кровати. В ногах. Тяжело, почти упала. Руки — на коленях, кулаки белые. Она смотрела не на меня — в стену, заставляя не отвлекаться от того, что бурлило в душе и сознании — перемалывало, переваривало, не справлялось.
— Ты же мог по-другому?
Её вопрос прозвучал утверждением. Математическим доказательством.
Кому только?
Её голос был чужим. Постаревшим. Мне сделалось тоскливо.
— Ты же мог озвучить это вслух. Проговорить заранее. Объяснить Марине. Взять меня, Бориса, Родиона. Вообще больше людей, чтобы не рисковать, чтобы не делать такие вещи…
Слова были правильными, но что я должен быть ответить?
— …мог договориться о приказе. Отдать выше, тем, кто принимает решения, кому это по чину!..
— И сделать виноватыми всех кроме себя, да?
Её плечи дрогнули. Один раз. Второй.
— Дурак. — Голос сломался. — Какой же ты дурак.
Она повернулась, ткнулась лбом мне в грудь. Плечи тряслись — мелко, беззвучно. Не рыдания — глубже. Та разновидность плача, которая приходит, когда человек понимает что-то такое, что не помещается в слова, и тело справляется единственным доступным ему способом.
Я положил руку ей на затылок. Кисти с чёрным узором под кожей — на тёмных волосах. Не утешение. Просто — есть. Рядом. Здесь.
Настя тихо вышла. Закрыла дверь — мягко, без щелчка.
Таня дышала мне в грудь. Горячо, неровно. Потом — ровнее. Потом — подняла голову. Лицо мокрое, глаза красные, нос — тоже. Некрасивая. Настоящая.
— Ты не имел права, — шмыгнула она носом. — Но я понимаю, почему.
Сейчас я не имел права молчать.
— Потому что тогда пришлось бы кому-то другому… Всегда должен быть тот, кто несёт на себе.
Всхлип.
Тишина.
Дверь открылась.
На этот раз не распахнулась — открылась. Медленно, осторожно. С тем тонким скрипом, который хотят удержать, меж тем показывая, что уединение нарушено, и сейчас появится новое действующее лицо.
Проклятое подсознание опять подсунуло «всплывающий текст». Поморщился всем телом, заставив Таню подняться в желании понять, что произошло.
Марина.
Бледная. Нет — бледная не то слово. Серая. Цвет лица, который бывает после большой кровопотери или после чего-то, для чего у медицины ещё нет терминов. Волосы — несмотря на явную болезнь, аккуратно расчёсаны. Чувствуется женская рука. Мать?.. Больничная одежда — такая же на мне, серая, безликая.
Она стояла в дверях, держалась за ручку двери — не от бессилия, а чтобы успеть захлопнуть. Смотрела.
Не на меня.
На Таню.
Татьяна повернула голову — увидела. Что-то в её лице дрогнуло. Она отстранилась от меня — резко, как будто обожглась. Как будто то, что её застала плачущей на моей груди, было невыносимым — не из-за стыда, из-за неуместности, из-за страха, что плач неверно будет понят. Она плакала за Марину. И Марина это видела.
Марина подошла. Не ко мне.
К Тане.
Взяла её за руки. Обе. Своими — серыми, с теми же тёмными полосками что у меня, только тоньше, и… глубже? длиннее? Как карандашный рисунок — мой набросок, её — чистовик.
— Не надо, — сказала Марина. Тихо. Без надрыва, без слёз, без обвинений. — Я всё понимаю. Так было нужно.
Три слова.
Я слышал их — и каждое входило в сознание отдельно, с промежутком, как гвозди под ударом опытного плотника. Так. Было. Нужно. Не оправдание — признание. Не прощение — что-то большее. Или меньшее. Принятие, которое невозможно заслужить.
Восемнадцатилетняя девочка пришла из одной палаты в другую и говорила тридцатидвухлетнему офицеру то, что он сам не смог сформулировать за всю свою жизнь. Не словами — действием. Тем, что она не пришла к нему. Пришла к той, кто рядом. Объяснять не тому, кто виноват — а той, что плачет.
Потому что Марина уже приняла. А Таня — ещё нет.
Зверь заскулил.
Тихо. Тонко. Жалобно. Так скулят собаки, которые не понимают, что происходит — когда хозяин плачет, когда в доме кто-то умирает, когда мир перестаёт работать по тем правилам, которые они знали. Зверь — высший хищник, столкнулся с тем, что предательство, подлость оправдывают.
Не самооправдание, а тот, кого он защищал, от кого предавший оттащил, оторвал. Не дал защитить.
У Зверя не было категории для этого. «Свои» — знал. «Враги» — знал. «Угроза» — знал. Но «своя, которая прощает за то, что ты с ней сделал, и утешает другую свою, которая плачет за неё» — этого в нём не было. Не существовало. Не помещалось.
У меня тоже этого не было. Теперь было.
Зверь сломался.
Ненадолго — на секунду. На одну секунду хищник, который жил во мне, защищал моих, убивал врагов, выл на луну, скалился на весь мир и на меня самого — превратился в щенка. Потерянного, оглушённого, не знающего куда бежать.
И этой секунды хватило.
Темнота пришла снова — мягкая, тёплая, безразличная. Как одеяло, которое натянули на голову. Последнее, что осталось отпечатком в сознании — Маринины руки, держащие Танины. Тёмные линии на серой коже. Два узора — похожие, но разные. Как почерки людей, которые писали одно и то же слово, но каждый — по-своему.
Последнее что слышал — не слова. Дыхание. Три женщины в одной комнате — Настя за дверью, Таня на кровати, Марина у неё. Три разных дыхания. Три разных правды.
И ни одна из них — не моя.
Второе пробуждение было тише.
Без провала — просто сон и не-сон, граница между которыми размылась. Я открыл глаза и сразу понял — утро. Свет за окном стоял косо, по-осеннему, серебристый.
Палата была пуста. Капельницу убрали — на сгибе локтя пластырь и ватка. На тумбочке — стакан воды, таблетки в таблетнице, записка Настиным почерком: «До еды — в ячейке УТРО, после — ОБЕД. Еда в термосе. Позвони, если что-то нужно. Мы с Костей.»
Я выпил таблетки. Термос нашёлся на средней полке тумбочки. Звать никого не хотелось. Вспомнил, что «до еды» — это хотя бы минут за пятнадцать. Лёг, чуть не заснул.
Умница Настя знала, что терпеть не могу больничную еду, принесла из столовой суп с фрикадельками, хотя я бы, наверное, съел и запечённый окорок.
Голова кружилась — не сильно, терпимо. Ноги — странно. Болтались сейчас из подкатанных штанин. Укороченная и совсем короткая. Маячили. Лезли в глаза.
Последнее время я научился их не замечать вот так. Почти привык к механическому продолжению себя. Теперь откат. Гадливенько почему-то стало.
Чуть не подавился супом.
Выдохнул. Посидел со взглядом в стену.
Доел.
Таблетки выпил почти сразу, выжидать не стал.
Нужно было выбираться отсюда.
Без уже ставшего родным экзоскелета путь к шкафчику занял слишком много времени. Босиком по холодному керамограниту — то ещё удовольствие. Но хотя бы муть из головы изгналась болью. Такой привычной, такой близкой.
Благо, тумбочка была на колёсиках. Так, опираясь на неё, подпрыгивая и семеня, я доскакал до цели. Искренне надеялся, что если тут есть камера, то наблюдатель куда-то отлучился.
Дверь шкафчика открывал, как будто боялся, что там сидит Бука и ждёт момента, чтобы выпрыгнуть. Был бы номер, если бы там не было ожидаемого.
Было.
На вешалке висел строгий, выглаженный китель. С майорскими погонами. С орденом. Под ним такая же отутюженная рубашка. На второй — брюки. Стрелки — порезаться можно.
Новая пара носок.
Ботинки. Те самые. Старые, с подогнанной подошвой. Правый — плюс девять сантиметров. Левый — плюс два. Но с дополнительным весом, чтобы не казались слишком разными. Тяжёлые, грубоватые, честные, ненавистные. Кто-то принёс их сюда — Настя, наверное. Или Евгения, которая знает про вещи то, чего не нужно объяснять.
Или Таня. Почему-то эта мысль согрела душу.
Я надел их.
Медленно. Правый — как всегда: ногу внутрь, затянуть, проверить. Компенсация, которая никогда не станет равенством. Левый — проще, быстрее.
Взял трость из шкафчика. Встал. Опёрся. Прошёл, почти не стуча по полу.
Хромота. Знакомая, привычная. Сейчас она — точка опоры… точка сборки души.
Надел фуражку. Привычным жестом выставил кокарду.
В медблоке дверь в соседнюю палату была приоткрыта. Из узкой полосы на пол и стену падал фиолетовый свет. Кварцевание. Марина, очевидно, уже ушла.
Я медленно шёл по коридору базы и думал о том, как пять лет назад шёл по другому коридору — больничному, с костылями — и ненавидел каждый шаг. Ненавидел подошву, ненавидел ноги, ненавидел людей, которые это с ними сделали. С тех пор я научился не ненавидеть. Научился ходить. Получил экзоскелет, получил оружие, получил силы, получил людей и в подчинение, и рядом.
Научился использовать людей. Как Тюрин. Как те, кого ненавидел.
Мысль легла как элемент пазла в картинку. Как будто только её и ждали.
Хорошо, что навстречу почти не попадалось людей. Здороваться с каждым, перекладывая трость из руки в руку было бы тем ещё квестом.
Но всё же пришлось.
Навстречу вышли Ян, Сергей и Ильяс. Руки татарина были с отчётливыми синяками, но вывихов не было. Наверное, Настя постаралась.
Офицеры были без головных уборов и не совсем по форме, пользуясь атмосферой вольницы. Старлей обратил внимание на орден. С пониманием сделал жест губами. Мол, силён, ничего не скажешь. Полуян, по-моему, знал раньше.
Протянули руки, крепко пожали.
Татарин же выполнил приветствие строго по-уставному, не задержав чуть дрогнувшую кисть у виска ни на миг дольше, чем это предписывалось. Обратился.
— Товарищ, майор, разрешите идти?
— Разрешаю.
Ильяс развернулся через левое плечо и строевым шагом ушёл от нас.
Сергей с отвисшей челюстью смотрел на эту эскападу и, повернувшись спросил:
— Что вообще происходит?
Ян открыл было рот, чтобы высказать свою точку зрения на конфликт. Думаю, он сказал бы правду. Но мягче, защищая меня. Всё же он тоже армеец, а в военных училищах объясняют не только про командование, но и про более серьёзные вещи.
— Ильяс сейчас ненавидит меня за то, что я вовлёк Марину в процесс инициации, ещё и манипулировал так, что вся команда была под прицелом очень сильного мага-ренегата.
— А ты? — Сергей подзавис после моих слов.
— А я это сделал. — Слова падали как кубики в тетрисе. Неудобные, не хотели занимать своё место. — А дополнительный повод для ненависти — это если он говорил с Мариной и знает её отношение к произошедшему.
— Её ненавистью к тебе дышит? — Вопрос был правильный. Но старлей не настолько знает Марину.
— Нет. Её принятием того, что я сделал правильно.
До Сергея дошло.
— Б…
— Так точно, товарищ старший лейтенант. Так точно…
Провожать они меня не стали. Каждому нужно было подумать о чём-то своём.
Кабинет генерала был в конце коридора второго этажа. Я поднимался по лестнице — медленно, ступенька за ступенькой, без перил. Каждый шаг — как шаг. Не больше. Глухой стук керамопластовой насадки на трости — и когда только Яков успел — задавал неспешный темп.
Наверное, я боялся и тянул время.
Зверь шёл рядом. Молчал. После вчерашнего — или позавчерашнего, я не был уверен — он стал тише. Не слабее, тише. Как будто что-то в нём перестроилось — не сломалось, именно перестроилось. Он больше не скулил. Но и не скалился. Проявлялся в моменты разговора, вопросительно поглядывал мне в глаза. Просто — был.
Дверь.
Я постучал.
— Войдите.
Жени не было.
Генерал стоял у окна. Не за столом — у окна. Смотрел на плац, на деревья, на осень, которая делала своё дело без спешки и без жалости. На нём была форма — как всегда, без единой лишней складки. Руки за спиной.
Я немного позавидовал — он знает куда их деть.
Тюрин обернулся.
Посмотрел на меня. На ботинки — задержал взгляд на секунду. На руки — тёмные полоски под кожей. На лицо — следы Таниных ударов, которые, наверное, ещё не сошли.
Ничего не сказал. Ждал.
Я прошёл три шага до середины кабинета. Три неуставных шага. С тростью. Три шага на девятисантиметровой подошве. Три шага, в которых было всё — хромота, боль, и упрямство, с которым я ходил все эти годы.
Встал на колени.
Механики не было. Компенсации не было. Правая нога согнулась больнее левой — как и положено ноге, которая на семь сантиметров короче. Колени ударились в пол — оба, разом. Полыхнуло внутренним огнём. Контраст с ледяным керамогранитом.
Положил трость.
Снял фуражку. Держал на согнутой руке.
Тюрин не пошевелился.
— Простите, — сказал я.
Одно слово. Переполненная чаша. Я не планировал говорить больше — и не смог остановиться.
— За пять лет. За обиды, которые... — голос подвёл, сорвался, пришлось переждать, давя в себе лишнее, — которые не стоили тех людей, которых я мог найти, спасти, вытащить. За офицера, который решил, что его боль важнее службы.
Тишина.
— Восемнадцатилетняя девочка оказалась взрослее меня. — Я смотрел в пол. — Она сказала «так было нужно» — и пошла утешать чужого ей человека. А я пять лет сидел во дворе и бил шайбы в деревянный щит, лелея свою ненужность.
Керамогранит. Холодный. Серый. С мелкими царапинами от стульев. Длинная. Я посчитал изломы. Один. Второй. Третий. Дальше не было видно в тени стола…
Генерал молчал.
Долго. Так долго, что я успел услышать — за окном ветер шевельнул ветки. Где-то в коридоре прошёл кто-то, ругаясь через коммуникатор. Где-то внизу засмеялись — коротко, молодым чистым голосом. База жила. Люди жили.
Шаги. Негромкие, размеренные. Аккуратные. Он подошёл.
Рука легла на плечо.
Тяжёлая. Тёплая. Без давления — просто легла. Как кладут руку на плечо человеку, которого не нужно ни утешать, ни прощать, ни наказывать. Которого нужно просто — поднять.
— Встань, — сказал Тюрин.
Я встал.
Без трости, не опираясь руками о пол. Не проронив ни звука.
Он смотрел на меня. Не как генерал на подчинённого. Не как наставник на ученика. Не как отец на сына. Как-то иначе — я не нашёл слова тогда и не нахожу сейчас.
Он не сказал «я тебя прощаю». Не сказал «ты вырос». Не сказал «теперь ты понимаешь».
Он вообще ничего больше не сказал.
Всё, что нужно, он говорил мне раньше.
А сейчас — отпустил плечо. Вернулся к окну. Встал, как стоял — руки за спиной, взгляд на осень.
Я подобрал трость, поправил фуражку и вышел.
Не прощаясь. Теперь он всегда со мной. Ещё одна часть меня.
В коридоре было тихо, как будто специально разошлись, чтобы не мешать. Я прислонился к стене. Постоял.
Зверь лежал у ног — свернувшись, как после долгого бега. Не спал. Просто — был рядом. Там он не решился выглянуть. Соблюдал дистанцию.
Из-за угла появился Яков. Посмотрел на меня. На ботинки. На лицо. Перевёл взгляд на Зверя. Ничего не спросил — просто встал рядом. Плечом к стене, как будто тоже устал и тоже решил постоять.
Мы молчали.
За окном в конце коридора — осень. Серая. Та же, что и вчера, та же, что будет завтра. Деревья роняли листья — без спешки, без драмы. Просто — время.
В изоляторе внизу лежал связанный человек, убивший не один десяток бойцов. Которого чуть не убила тоненькая девчушка, первый раз в жизни потянувшаяся к силе. Человек, который умеет вынимать то, чему нет названия. И которого привёзли сюда в браслетах, переломанного после выстрела из невозможного оружия, человеком, который не должен был встать.
Нижний Новгород — город контрастов. Я ухмыльнулся сам себе, не пытаясь спорить с подсознанием.
Впереди вопросы. Много вопросов. И для каждого из должен будет найтись свой убийца.
Но это — потом.
Сейчас — стена. Коридор. Яков рядом. Тишина.
— Судака хочешь?
Я посмотрел на него.
— Хочу, — сказал я. — Очень. Но потом.
Он кивнул.
Мы пошли.

Эпилог.
Дрова нужно переложить до дождя.
Это простая мысль — правильная, хозяйственная, из тех что держат на плаву, когда остальное уходит из-под ног. Берёзовые, колотые в прошлые выходные — ещё пахнут, ещё светлые на сколах. К утру уже потемнеют. Намокнут — сохнуть будут неделю.
Руки, привычные к работе, делают своё дело. Полено к полену, ряд к ряду. Кора чуть царапает заскорузлые ладони — за последние дни загрубели — правильно, давая понимание, что это не сон. Есть вещи, которые не меняются: дерево остаётся деревом, огонь остаётся огнём, руки остаются руками. Даже когда всё остальное...
Дочка уехала.
Снова.
В первый раз — сама. Хлопнула дверью, как умеют только те, кому шестнадцать и кому тесно рядом с матерью. Матерью, которая перестала быть мамой. Он не остановил тогда. Стоял на крыльце и смотрел, как она уходит по дорожке к калитке — прямая спина, узкие плечи, рюкзак, решительность. Жена в гордыне своей сидела на кухне с прямой спиной. Молчала. Он перекладывал дрова.
Во второй раз — с ними. С военными. Или «Конторой»? С человеком, который пожал руку и сказал «берегу». Который смотрел в глаза, ровно и уверенно, и врал. Не со зла, наверное. Не из подлости. Из того особого места, откуда врут люди, которые знают что-то, чего тебе знать не положено, и решили за тебя — за всех — как лучше.
Он не профессионал. Не военный. Не из тех, кто читает по глазам и ловит микровыражения. Просто — отец. Этого достаточно.
Мальчишек тоже забрали. Отнесли к вертолёту, который стоял за посёлком. Мать поехала с ними — не отпустила, вцепилась, и никто не стал отрывать. Правильно. Так надо.
Младшие были у его родителей. Побудут ещё. Наверное, недолго.
Он остался. Не потому что не взяли бы. Сам.
Дом без людей — без детей — как дерево без листьев. Стоит, не падает. Но видно, что внутри — пусто. Что ветер проходит насквозь.
Полено к полену.
Руки помнят. Руки не думают о том, что позавчера вечером земля во дворе была белой. Что прилетели скорые, полиция, собирали тела, увозили наскоро побросав в машины. Что вчера утром приезжали люди в костюмах и ходили с приборами, и о чём-то спрашивали соседей, и записывали. Что стёкла в рамах — новые, вставили за два часа, молча, профессионально, как будто только тем и занимаются, что меняют окна.
Руки не думают. Думает голова.
Маринка.
Не его кровь. Его — выбор. Пятилетняя девочка, которая смотрела на него исподлобья первые полгода и не называла папой. Потом — назвала. Один раз, случайно, за ужином. Покраснела. Он сделал вид, что не заметил. Жена под столом сжала его руку так, что побелели костяшки.
С тех пор — его. Жена ревновала. Загружала работой, вешала пацанов.
Он как мог, помогал. Не уверен, что она замечала.
Приходилось лавировать. Не политик, не умеет вот так.
И вот — забрали. Во второй раз. Люди с оружием и даром, которые говорят правильные слова и делают необходимые вещи. Которые, наверное, действительно берегут. По-своему. Как умеют.
Не зря ведь упал тот, в серой броне.
Может и не врал.
Он положил последнее полено. Выпрямился. Посмотрел на небо — серое, октябрьское. Обычное.
Береги её.
Не просьба. Не приказ. Не слова даже — что-то, что живёт глубже слов. В том месте, откуда растут корни. Где не нужно имён и званий. Где отец — это отец, и больше ничего не требуется.
Зашёл в дом. Пустой, тихий, пахнущий чужим антисептиком и своей тоской. Сел за стол. Чашки — шесть штук, вымытые, на сушилке — смотрели на него.
Достал телефон. Посмотрел на дату и время последнего «в сети». Отложил.
Там, где они сейчас, родителей с детьми не соединяют. Разные миры. Связи нет.
Будет ждать.
Папка лежала на столе.
Он стоял у окна. За стеклом — плац, деревья, неумелая осень, которая делала своё дело без спешки и без жалости. Листья падали — по одному, по два, не торопясь. Никуда не денутся. Земля подождёт.
Руки за спиной — привычка, выработанная за сорок с лишним лет на службе. Не поза — способ существования. Руки, которые подписывали приказы, пожимали ладони, несли спящих детей. Руки, которые отпускали.
Всегда — отпускали.
Рапорт на столе — сухой, казённый, на полторы страницы. Сводка. Результаты. Рекомендации. Слова, которые ничего не весят и значат всё. «Операция проведена успешно.» Успешно — это когда все живы? Или когда задача выполнена? Или же когда и то, и другое, но цена такая, что «успешно» застревает в горле?
Он мог бы сесть. Мог бы открыть папку. Вычитать. Мог бы начать работать — как всегда, методично, без эмоций, разложив данные по полочкам и выстроив следующий шаг.
Стоял.
Мальчик на коленях. Сегодня утром. Голос, в котором не было ничего, кроме правды. «Простите.» Одно слово, полное до краёв.
Встань.
Единственное, что он смог. Не «прощаю» — это было бы ложью. Не «ты вырос» — это было бы оценкой. Не «я понимаю» — потому что понимать здесь нечего. Есть решения, которые нельзя ни простить, ни осудить. Можно только — принять. И жить с ними.
Как живёт он. Каждый день. С каждым именем в списке.
Марина Алексеевна Блинова. Восемнадцать лет. Серое лицо, кровь из ушей, запёкшаяся на щеках и шее, пальцы, которые ломали реальность, чёрный узор под кожей. В рапорте — «инициация прошла успешно, субъект стабилен». В жизни — девочка, которая лежала на мокрой траве после убийства — ликвидации — шестерых вооружённых лиц.
Которая задала вопрос о других, когда очнулась в медблоке.
Он закрыл глаза.
Его дети. Все — его дети. Каждый, кого привозили на базу с испуганными глазами и руками, которые не знают куда себя деть. Каждый, кого он отправил в бой и ждал у экрана, считая минуты. Каждый, кого не дождался.
Сорок пять лет в погонах. Жена ушла через год после внучки. Могилы рядом. Сын вырос без него — и вырос чужим. Внуков видит по праздникам. Дочь отвернулась, когда он не пришёл на похороны. А он не мог свою Снежинку запомнить в гробу. Она так и осталась в памяти как на фотографии.
Фотография на столе — единственная — не семейная. Групповая. Первый выпуск.
Половина — в земле.
Береги их.
Он говорил это каждому командиру, которого отправлял. Не вслух — вслух были приказы, координаты, позывные. Но между строк, между словами, в паузах, которые длились чуть дольше положенного — всегда одно и то же.
Береги.
Потому что я не могу. Потому что моё место — здесь, у окна, у экрана, у телефона, который звонит тогда, когда уже поздно. Потому что генерал не бегает по полям с автоматом — генерал стоит и ждёт. И это — самое тяжёлое, что есть на свете.
Тяжелее, чем бой. Тяжелее, чем раны. Тяжелее, чем колени на холодном полу и слово «простите».
Ждать.
Он открыл глаза. За окном ничего не изменилось — плац, деревья, осень. Листья падали.
Там внизу, в изоляторе, лежит связанный человек. С вопросами, которых пока не задали. С ответами, которые могут оказаться страшнее вопросов. С которым должен первым переговорить именно тот упрямый своенравный мальчишка, который очень быстро стал похож на него. Наверное, надо бы гордиться таким сыном.
А он не мог. Потому что вырастил такого же как он сам. Который также будет беречь. По-своему.
Где-то в позавчерашнем дне остались лежащие в медблоке — девочка с серым лицом и женщина, с маленьким гребнем в изголовье. Мальчик с вывихнутыми иссиня-чёрными руками, стискивающий зубы, когда их осматривала ещё одна девочка с глазами зрелой женщины. Мужчина с чужими шрамами на руках и зверем, который метался так, что его видели даже непричастные. Два мальчишки, готовые на что угодно, чтобы помочь сестре.
Его дети.
Он отошёл от окна. Сел за стол. Открыл папку.
Первая страница — список. Имена, звания, статус. Живые — чёрным. Раненые — синим. Мёртвые...
Мёртвых не было.
Сегодня.
Он достал карандаш — старый, привычный, оставшийся с тех времён, когда планшеты ещё не заменили бумагу. Сделал пометку на полях. Одно слово, которое никто, кроме него, не прочтёт. Которое он писал после каждой операции, где все вернулись.
Одно слово.
Поднял голову. Посмотрел в окно.
Листья падали.
Потом позвонил. Служебный, внутренний. Номер, по которому родителей не соединяют. Но генералу — можно.
Трубку снял мужчина. Голос хриплый, уставший — голос человека, который ждал этого звонка и боялся его.
— Алексей Петрович?
Молчание. Хриплый вдох.
— Да. Вы кто?
— Антон Тюрин. Я работаю с вашей дочерью.
Молчание. Долгое — но другое. Не страх. Узнавание. Голос, который стоит за людьми с оружием. Голос, который решает.
— Она...
— В порядке. Отдыхает. Мальчики тоже. Ваша жена с ними.
Выдох. Длинный, рваный. Так выдыхают, когда отпускает.
— Я звоню сказать: она — удивительный человек. Вы вырастили... — Он остановился. Подобрал слово. — Вы вырастили сильного человека, Алексей Петрович. Она спасла своих братьев и наших бойцов. И она просила передать, что с ней всё хорошо.
Тишина. Другая — тёплая, полная.
— Спасибо, — хрипло сказал мужчина.
Одно слово. Генерал знал ему цену.
— Берегите её, — добавил голос. Тихо. Как в первый раз — когда жал руку человеку, который врал.
— Берегу, — ответил Тюрин.
И повесил трубку.
Посмотрел на карандашную пометку на полях рапорта.
Одно слово, которое кроме него никто не прочтёт.
Живы.