Самородок

Самородок

Из-под толстого одеяла в измятом кружевном пододеяльнике с трудом выкарабкался мужчина сорока неполных лет со столь же помятым, как и белье, лицом. И волосы, слегка волнистые с благородной сединой у висков, и усы, судя по всему, обычно ухоженные и расчесанные, сейчас выглядели довольно плачевно и грустно. Трудно было поверить, что хозяин дома, Владимир Александрович Тыртов, в форме штаб-офицера гвардии, при полковничьих погонах, орденах и регалиях, изображенный на портрете, висевшем на стене над самой спинкой кровати, и человек, с трудом пытавшийся выбраться из скомканной постели, — одно и то же лицо.

— Доброе утро, Ваше Высокоблагородие.
Низким церковным басом проговорил высокий, отчаянно худой камердинер, одетый с иголочки во все черное.
В правой руке он держал небольшой, старого серебра поднос с рюмкой водки строго посередине. Рядом с водкой — граненый стакан с мутным, капустным рассолом.

— Какой нынче день, Фома?
Полковник наконец-то поднялся и после небольшого раздумья выпил водку.
— Понедельник, Ваше Высокоблагородие. — Прогудел Фома, не убирая подноса.
— Третий день, значит, пью… — Хмуро констатировал Владимир Александрович и в три больших глотка осушил стакан.
— Так точно, третий, Ваше Высокоблагородие. — Кивнул камердинер. — Как с ярмарки приехали, так и загуляли.

— Дома все ладно, Фома Ильич?
Тыртов понизил голос, оглядывая комнату.
— Да можно сказать, что да, Ваше Высокоблагородие.
Позволил себе слегка улыбнуться старый камердинер.
— Напольные часы Cortebert Watch Co, те, что стояли в биллиардной, после двух ударов палашом Вашим Высокоблагородием приказали долго жить. Я приказал их убрать из дома. С конюхом все обошлось: пулю из задницы вынули, рану обработали. С фельдшером Грильборцером я рассчитался. Он убежден, что дня через три-четыре конюх сможет уже выходить на улицу.
Ваш любимый охотничий капсульный штуцер я у вас от греха подальше отобрал и спрятал. Конюху наказал, чтобы он, сволочь, впредь под вашими окнами упряжь дегтем не пропитывал.
Ваш мундир и ваши чикчиры уже постираны и отутюжены.

— Да… — Хмуро проговорил полковник, разглядывая свое отражение в зеркале. — Всего три дня — и на тебе… Разучился пить нынешний русский офицер, разучился… Похоже, пора подумать и о женитьбе.
— Фома.
Владимир Александрович отвернулся от зеркала и подошел к камердинеру.
— Расстарайся, голубчик, по поводу бани, потом обед пожирнее, а потом мы с тобой поговорим, так сказать t;te-;-t;te…
Да, кстати о часах: будешь выбирать взамен тех, порубленных, первым делом бой попроси послушать… Прошлые гремели — аж стекла дребезжали…
Полковник еще раз внимательно оглядел худощавую фигуру камердинера и, похлопав его по плечу, бросил, подходя к окну.
— Ты уж, голубчик, Фома Ильич, за мной поглядывай, лишний раз мне пить не давай, особенно если без подобающей закуски… А сейчас ступай, ступай…



После бани, сытного обеда полковник в тяжелом с кистями халате прохаживался по биллиардной. Он был тщательно выбрит, усы в меру напомажены и подзавиты. На биллиардном столе темные шары мамонтовой кости, в пепельнице из раухтопаза дымится сарептская сигара.
Некурящий из старообрядцев камердинер морщится, незаметно отодвигается от сигарного дыма, но молчит, ожидая, что скажет его барин, полковник Владимир Александрович Тыртов.
Тот тоже молчит, лишь иногда подходит к столу, пару раз затянется сигарным дымом и вновь начинает фланировать вдоль стены, от кадки с фикусом до кадки с пальмой.

— Как съездили, Ваше Высокоблагородие?
Камердинер не выдержал и незаметно отошел от стола поближе к окну.
— Ты имеешь в виду ярмарку?
Полковник остановился, загасил сигарный окурок и опустился в кресло у пальмы.
— Да там все нормально. Шишигин и Грибков — мужики хваткие, им только образования не хватает. Шишигин в год по двадцать тысяч рублей на своих пуговицах из агатовой массы имеет, а товарищ его, Грибков, стеклянными бусами из фальшивого перла со всеми племенами, что в Сибирской тайге проживают, торговлю ведет. Обоз с пушниной по первому снегу ежегодно в первопрестольную привозит. Я им давно уже вольную хотел отписать — не хотят. Подо мной, мол, безопаснее. Ну да Бог с ними… Я в Нижний просто так, от скуки съездил. Сам знаешь, в августе здесь, в поместье, скука смертная, впрочем, и в Москве не веселее. Вот я и поехал…
Полковник сквозь зубы ругнулся и раскурил новую сигару.
— Ты знаешь, Фома Ильич, кого я там встретил?
Михаила Сергеевича Климова, главу Нижегородской городской думы. Мы с ним в Первом кадетском корпусе с пятилетнего возраста обучались, а в четырнадцать на дуэли стрелялись из-за мадемуазель Кати Савицкой. Слава Богу, ни я, ни он тогда толком стрелять не умели, да и мадемуазель была та еще девица, из кордебалета, как оказалось.
Ну а потом наши пути разошлись. Я пошел по военной части, а он по гражданской.
Полковник сплюнул табачную крошку и, вглядываясь в тлеющую сигару, потребовал кофею.
— Сию минуту, Ваше Высокоблагородие.
Камердинер достал из кармана небольшой серебряный колокольчик с крупного звена цепочкой на ручке и позвонил в него.
Довольно скоро в биллиардную впорхнула молоденькая дворовая девка в длинном до пола сарафане с подносом в руках.
На подносе чашка кофе, блюдце с тонко нарезанным лимоном и несколько кусочков колотого сахара.
— Молодец, Фома Ильич. — Кивнул головой довольный Владимир Александрович Тыртов и продолжил.
— Приехали мы в его городскую усадьбу, перекусили и прошли в зимний сад поболтать, молодость вспомнить, да и покурить заодно. Супруга Михаила Сергеевича, Елизавета Александровна, женщина во всех отношениях добропорядочная, но на здоровье слаба, и от того и сам глава Нижегородской городской думы и все его гости курят непременно только в зимнем саду. И вот курим мы ароматные пахитоски, а я паркетом любуюсь.
Par honneur, я такие кружева из дерева даже в усадьбе Демидовых, что в Гороховском переулке, не видывал. А уж там, поверь, все сделано по высшему уровню. Заметил Михаил Сергеевич мою заинтересованность и давай язвить, что, мол, в моей-то глуши подобную роскошь, сработанную греками, и не увидишь.
Ну а я ему небрежно, как смог, так и выдал, что, мол, за такую работу я бы этих самых греков пинком выпроводил. И что у меня в усадьбе паркет не хуже, чем в Николаевском зале Зимнего дворца, и его, кстати, положил мне самый обыкновенный русский мужик.
Одним словом, Михаила Сергеевича Климова, главу Нижегородской городской думы и моего однокашника, я ожидаю к этому рождеству… Так сказать, с визитом. Впрочем, дорогой ты мой Фома Ильич, это еще не все…
Полковник вздохнул и начал раскуривать новую сигару.
— Да что же еще, Господи?.. Мне кажется, и этого, Ваше Высокоблагородие, за глаза будет…
— Кха, ха… — Закашлялся табачным дымом Владимир Александрович и промокнул носовым платком выступившие слезы.
— Мы с Михаилом Сергеевичем заключили пари. Что если мой паркет, сработанный русским мужиком, поразит Климова и супругу его, то он мне дарит дюжину чистокровных русских борзых вместе с опытным собачником, двуствольный Леопольд Бернард, двадцать четвертого калибра, и мастеру-паркетчику, так сказать, самородку крепостному, два золотых червонца.
— А если не глянется господину Климову ваш, Вашего Высокоблагородия, паркет, тогда как?
Высокий камердинер вроде бы даже в росте сдал.
— Если не глянется?..
Полковник взял инкрустированный красным деревом кий и с силой разбил заготовленную пирамиду шаров.
— Если не глянется, то вся фабрика Гавриила Никитича Шишигина по производству пуговиц и бус из стеклянного перла, что в селе Прокошево, вместе с оборудованием и рабочими мужиками переезжает в Нижний Новгород на вечное поселение. Вот как-то так…
Шары на зеленом сукне наконец-то успокоились и остановились.
А камердинер уже громко и требовательно звенел своим колокольчиком.
Вместо девицы с подносом перед ними появился плотно сбитый мужик в шароварах и косоворотке, дворецкий, или, как он себя называл, важно при этом надувая щеки, мажордом, чем-то отдаленно похожий на цыгана.
Черные волнистые волосы, обильно напомаженные, оттеняли смуглое лицо с крупным носом и влажными губами.
— …Иди, Сашок, на конюшню, запряги Вислоухую в двухколесную пролетку и дуй в Каменки. Возле церкви, у поля, стоит изба вдовы Селениной. У нее на постое проживает столяр Волков Семен, мужики которого за глаза «Во поле березка стояла» дразнят. Его там каждый знает, покажут тебе… Хватай его и сразу же сюда, к Его Высокоблагородию. Если заартачится или хворым прикинется, скажи, что барин его видел с силками в лесу у Горошково, а это больше пяти верст от дома. А за подобное, по закону Российскому, как ни крути, а быть ему поротым плетьми, да за браконьерство еще и пятак, а то и два штрафу.
Одним словом, припужни мастерового как следует. И помни, Сашок, время-то не на тебя тикает. Гони-погоняй лошадку-то, а если к вечернему чаю мастера сюда, под светлые очи господина полковника не привезешь, заместо столяра под плети ляжешь. А уж охочих выпороть тебя в поместье найдется немало.
Мажордом скрипнул зубами и, щелкнув сапогами на военный манер, выбежал из биллиардной.
— Можешь, Фома Ильич, можешь. — Коротко хохотнул полковник. — Не зря у майора Карнаухова пять лет в денщиках служил… Нахватался.
— Что есть, то есть, Ваше Высокоблагородие. — Хмыкнул камердинер и, поклонившись, закончил уверенно:
— Будет вам, Ваше Высокоблагородие, паркет, будет. У этого Волкова руки золотые. Ленивый, правда, шельма, но если его заинтересовать, ночами спать не будет. Если б вы, Ваше Высокоблагородие, видели, какое распятье он для местной церкви вырезал, вы бы удивились. Микеланджело Буонарроти, а не Волков Семен, мужик из Каменок.
— Буонарроти, говоришь? — Владимир Александрович Тыртов хмыкнул и посмотрел на своего камердинера не без уважения…
— Ну, ну, посмотрим, посмотрим. Кстати, в случае чего, я и тебя выпорю, не посмотрю на твой фрак…
Полковник рассмеялся и вышел из комнаты.



…Владимиру Александровичу Тыртову столяр поначалу не понравился. Была в нем некая высокомерность, частенько присущая талантливым русским мастеровым. Впрочем, бывший полковник довольно часто сталкивался с подобной чертой мужицкого характера. В свое время бомбардир-наводчик из действующей армии фельдмаршала Паскевича Иван Нестеров на спор тремя выстрелами из ;-пудового, 152-миллиметрового единорога, с расстояния в две с половиной тысячи шагов, в белой простыне 2,81 аршина на 2,81 аршина, закрепленной на двух жердях, умудрился пробить три дырки, выиграв при этом у лично Великого князя Михаила Павловича ведро водки.
Вот и сейчас перед Тыртовым стоял босой мужик в рваной, неопределенного цвета рубахе и в штанах, закатанных почти до колен. Некогда зеленые, а сейчас полинявшие глаза смотрели на Владимира Александровича хотя и без наглости, но и страха в них тоже не было.
Камердинер, подчиняясь немому приказу хозяина, поставил перед мастеровым стакан водки. Тот, немало не удивившись, водку выпил и, зажмурившись, словно от сладкого, улыбнулся.
— Хорошая водка, Ваше Благородие… Очень хорошая. Зачем звали?
— Тебя как по батюшке, Семен?
Разглядывая столяра, поинтересовался помещик, прикуривая сигару от свечи, поданной ему камердинером.
— Иванов сын я… Получается, Семен Иванович.
— Скажи, Семен Иванович, мог бы ты вот в этом зале, где мы сейчас с тобой находимся, к Рождеству паркет положить? И не просто паркет, а скорее инкрустацию, ну вот вроде этого…
Тыртов протянул столяру коробку с дуэльными пистолетами, деревянная крышка которой была витиевато украшена инкрустацией из разного цвета пород дерева.
Мужик взял коробку и ласково, словно по женской щеке, прошелся пальцами по ее лаковой поверхности.
Вернув коробку полковнику, он дважды обошел по периметру восьмиугольный зал с мраморными колоннами в каждом углу и, ухмыляясь чему-то, вернулся к креслу, в котором сидел Тыртов.
— А чем Вашему Благородию нынешний паркет не угодил? Плашка ровная, дуб летней сушки, лаги под паркетом частые, скрипа, я уверен, быть не должно…
— Так ты сможешь или нет?!
Владимир Александрович бросил недовольный взгляд на камердинера и заворочался в кресле.
— Смочь-то я положим и смогу, барин. Вот только хотелось бы знать, какого рожна хороший паркет да вдруг в печь, в топку?!
Шестьдесят шестой годок аккурат на широкую масленицу я прожил, коли метрическая книга не врет. И никогда в дураках себя не считал, а более того, барина свово, сиречь вас, господин полковник, никогда в особливой глупости не замечал, да и народишко о вас только хорошее говорит. Так вот, ваше благородие, я и хочу уразуметь, на кой ляд вам лишние затраты: жениться надумали или просто так, пыль в глаза кому-то из товарищев ваших?
— Ну, ты и наглец, Семен Иванов сын!
Тыртов расхохотался и протянул мужику раскуренную сигару.
— На, мастер, покури и обмозгуй серьезно, что тебе для работы нужно, чтобы к ближайшему рождеству пол в зале этом не стыдно было его Сиятельству, князю Дмитрию Владимировичу Голицыну, военному генерал-губернатору Москвы, показать?
— Не балуюсь я табачищем этим.
Столяр отмахнулся от предложенной полковником сигары.
— А потребуется мне пару захребетников, желательно из мужиков сообразительных и тверезых. Лучше, конечно, из Пальчино или Соснина… Не хочу, чтобы мужики эти потом про меня в моем родном селе жалились. Ну и серебром рублей десять, но только мелочью. Больше гривенника не возьму. Это деньги не на пропой, не боись, на дело.
Ну и лично для меня раз в неделю баня, и чтобы опосля ее непременно косушка водки, ну и закусь само собой… Кстати, о бабах: коли подсобники мои окажутся мужиками женатыми, прикажи, чтобы хоть раз в неделю ихние бабы к ним приезжали. Мне работники нужны, а не обалдуи, тоскующие по дому.
— Хорошо, Семен Иванович, договорились.
Полковник поднялся и протянул мастеровому руку.
— Кстати, слышал я краем уха, что в Каменках тебя почему-то «Во поле березка стояла» обзывают… Что так?
Столяр бросил на барина недобрый взгляд.
— …Невеста моя, Елизавета Торговцева, родом отсюда, из сельца Горбово. Белошвейкой она у меня была. Все наволочки и пододеяльники ее пальчиками вышиты. В поле ее редко брали, но уж если брали, то она всенепременно песню эту заводила.
Любила, значит…
Вы, Ваше Высокоблагородие, на землях этих недавно хозяином стали, лет десять, не больше, после смерти батюшки вашего, вот и не знаете историю эту, коль спрашиваете…
А до вас здесь барствовали братья Дуровы. Фамилия известная, особливо во Владимирской да в Московских волостях. Ничего плохого про братьев не скажу. Добрые были помещики. Но решили они в Белокаменную перебраться, вот и продали сельцо Осипу Верещагину.
Картежник и пьяница был тот Осип, и к тому же до баб, да девок, что помоложе, охоч был.
Вот и понравилась ему невеста моя, Лизонька.
Мы с ней уже с год как венчаться сговорились, пасху ждали, а он, сука, ее возле пруда снасильничал. Она в тот же день в этом самом пруду и утопилась.
Я в тот год иконостас в Каменках мудрил и про то поздно узнал, через неделю, поди. Ее, Елизавету мою, уже схоронили, как и полагается самоубийцам, без отпевания и за оградой погоста.
Ну а как до меня дошли вести о горе моем, достал я с чердака штуцер артиллерийский, что по молодости у проезжего драгуна за ведро водки сменял, и пешком, через лес, в сельцо и побежал.
Осипа я нашел только на следующий день, в кустах у старой дороги, что в Бешенково ведет.
Как уж это получилось, я не знаю, вот только нашел я его с распоротым брюхом. Похоже, что кабан-секач ему повстречался…
Говорить Верещагин уже не мог, только руками живот свой зажимал да плакал, жалобно, словно заяц в когтях у коршуна.
Добивать его у меня рука не поднялась, но и помогать, кровь к примеру останавливать ему, я не стал. Подождал до вечера, пока подохнет, да и пошел к себе по холодку… Вот с тех пор я нет-нет да и затяну невесты моей песню любимую, словно в память о деньках тех, когда мы с ней о жизни нашей совместной мечтали…
Он замолчал, потемнев лицом, и взгляд его потух, словно угли под пеплом.
— Ладно, прости меня, Семен Иванович, что напомнил тебе про горе твое.
Полковник пожал твердую, мозолистую руку старика.
— Но я хочу, чтобы ты твердо уяснил для себя: если уложишься в срок и с рисунком угодишь, получишь по окончании работы сто рублей серебром и вольную тебе, супруге и всем твоим родственникам, если такие имеются. Ну а если не успеешь, не обессудь, как солдата, прогоню через строй, со шпицрутенами познакомлю.
Полковник еще раз внимательно посмотрел в глаза столяру и отпустил мастера отдыхать.



Прав оказался камердинер, когда предложил своему хозяину, Владимиру Александровичу Тыртову, доверить положить паркет крепостному мужику Волкову. Прав.
Уже в среду утром оба его подсобника ползали по паркету и остро отточенными циклями снимали тончайшую стружку с дубового, многократно вощеного паркета. Сам же Волков поднимался в зал и дотошно осматривал работу своих подмастерьев.
— Плохо, очень плохо! — Кричал старик на мужиков, стоявших перед ним на коленях. — Если завтра к полудню циклевку не добьете, пойду к хозяину, и вас тотчас же в рекруты запишут. Двадцать лет будете солдатскую лямку тянуть, бездельники! Вон у тех двух пилястр конь не валялся… Сплошные занозы.
К мажордому сходите, пущай он вам осколков оконных каких-никаких даст… Иное стеклышко получше цикля закаленного.
Столяр ушел, но его недовольные возгласы были еще долго слышны даже от забора усадьбы.
Сам же Волков с раннего утра, вооружившись суковатым дрыном отмахиваться от исходящих на лай собак, ходил по избам и, разбудив иных нерадивых хозяев, криками да звоном медяков в раздутых карманах заставлял их начисто очищать от навоза дощатые полы в стайках и овинах. Иные пробовали выгнать из дома нахального старика, но, увидев на столе вращающийся пятак, тотчас же одевались и хватались за лопаты и вилы.
Внимательно осмотрев очищенные от мочи и навоза полы, Семен Иванович гвоздиком на приглянувшихся ему досках ставил крестик и, обещая за каждую по две копейки, терпеливо втолковывал мужикам, что завтра будет ожидать их всемете возле полуразрушенного фонтана.
— И смотрите, мужики, коли надуть меня надумаете, да лишнюю доску крестиком пометите, вообще ничего не получите. Знаю я вас.
Постепенно возле полуразрушенного фонтана скопилась довольно внушительная куча дурнопахнущих досок.
— Ну и как это понимать, Семен Иванович?
Полковник Тыртов подошел к столяру, который внимательно рассматривал одну из уже аккуратно сложенных в штабель досок.
— У меня в спальне запах не приведи Господи. Навозных мух только не хватает, а так полная иллюзия того, что живу где-то в хлеву, а не в фамильном имении.
— Прощенья просим, ваше благородие, за запах, он ненадолго, он пройдет, а вот это уже навсегда.
Старик нагнулся, намочил кусок мочалки в мутной дождевой воде, скопившейся на дне старого фонтана, и быстрым движением смочил доску. Неожиданно блеклая, побитая копытами животных древесина вспыхнула всеми оттенками утренней зари, начиная от ярко-алого и заканчивая темно-малиновым.
— Это как так?..
Оторопев, проговорил полковник, аккуратно, словно к чуду, прикасаясь к влажной доске. — Это что, краска?
— Никак нет, господин полковник.
Столяр широко улыбнулся и, наклонившись к Владимиру Александровичу Тыртову, словно как товарищу -одногодке, проговорил почти шепотом:
— Это доска из обычной ели. Вон их сколько, елок-то, окоём, растет. Вот только мужик доске этой подсохнуть не дал, как есть сырую, так и прибил. Ну а коровки, овечки, козы и, извиняюсь, свиньи годами на эту доску испражнялись, вот смола, что таилась поначалу в этой древесине, и расцвела красным… Так что, ваше благородие, будьте уверены, что его Сиятельству, князю Дмитрию Владимировичу Голицыну, военному генерал-губернатору Москвы, полы в вашей зале понравятся.
— Запомнил, шельма?! — Полковник подал мастеру серебряный рубль и, все еще улыбаясь, бросил:
— Это тебе за демонстрацию…



Отстояв в церкви воскресную службу, столяр и оба его подсобника направились в господский дом, в зал на втором этаже, где их ожидал камердинер Владимира Александровича Тыртова, посещающий храм только по большим церковным праздникам и только по разрешению полковника.
— Принес? — Бросив взгляд на долговязого камердинера, отчего-то шепотом спросил старик, распахнув высокие, тяжелые двери зала.
Идеально отциклеванный и подметенный паркет сиял чистой светлой древесиной, на фоне которой даже светлого мрамора пилястры и балясины казались темными. Сквозь высокие, от пола и до потолка окна на паркет падали длинные, ярко-розовые пятна солнечного света.
— Принес. — Тоже шепотом ответил ему камердинер и протянул сверток с чистым, ярко-белым исподним и мотком шелковых ниток.
Столяр разделся догола, натянул чистые полковничьи кальсоны, рубаху с длинным узким рукавом и на коленях пополз в центр зала. И камердинер, и оба захребетника в удивленье молча смотрели, как старик с молоточком и тонким шелковым шнурком ползал по большому округлому залу. Постепенно словно тонкая белая паутина упала на паркет, но все ее нити обязательно сходились в самом центре зала.
**Поднявшись

дальше

Продолжаю исправленный текст с того места, где оборвалась предыдущая версия. Слова не изменены, исправлены только ошибки (пунктуация, орфография, опечатки, согласование).



Поднявшись с колен на пороге зала, Волков задорно почесал пегую свою бороденку и, повернувшись к мужикам, откровенно издеваясь, бросил уверенно:

— А теперь брысь отседова и чтобы я вас сегодня здесь больше не видел. Семен Иванович абрис делать будет… Абрис.

Старик коротко хохотнул и, сунув за ухо небольшой серебряный карандаш, снова упал на колени и пошел в центр зала.

Ближе к вечеру, когда в зале уже стало довольно сумрачно, на полу, прорисованная тонкими линиями, лежала большая шипастая роза на слегка изогнутом стебле. И на лепестках, и на резных листьях ее дрожали капельки росы. А по всему периметру зала, огибая округлые мраморные пилястры, аккуратной вязью прошелся древнегреческий узор стилизованных морских волн.

Семен Иванович устало опустился на прохладный камень ступени и, устало вытянув ноги, расплакался. Размазывая слезы по сморщенному лицу, редким пегим усам и бороде, он, всхлипывая, шептал, глядя на полную желтую луну, заглянувшую в окно над лестницей:

— Я смог, Господи… Я сумел…



…Значит, тебе, Семен Иванович, срочно нужна бронзовая полоса шириной в дюйм-полтора, толщиной в полторы линии, а длинной аж двадцать пять саженей? Я не ослышался?!

Полковник Тыртов даже привскочил от удивления.

— Да ты издеваешься, старик?

— Никак нет, ваше благородие, не издеваюсь.

Столяр пожал плечами.

— Дуб, из чего сработаны паркетные плашки, проще говоря, основной пол в зале, — древесина прочная, а цветные вставки, из которых будут сделаны узоры и цветы, та самая, так называемая инкрустация, будет делаться из мягких пород дерева: сосны, ели, липы, ну и частично груши. Я мог бы сделать узоры и из прочного дерева, но купить его, высушить и обработать займет гораздо больше времени, и до Рождества Христова мне не успеть.

Полоса же, обрамляющая тонкие узоры из мягкого дерева и перламутра, будет служить защитой от каблуков и шпор.

Надолго не обещаю, а лет пять никто разницу в древесине и не заметит.

Столяр, заметив, что хозяин успокоился, сторожко опустился на предложенный ему камердинером стул.

— Придется обратиться к Павлу Николаевичу Демидову. — Устало буркнул полковник и достал из шкатулки сигару. — Он, конечно, меценат известный, но всенепременно полюбопытствует, зачем мне, офицеру, нужна бронза, тем более в виде полосы… Но с другой стороны, граф мужик не без авантюризма в душе, и, коль прознает, зачем мне потребовался столь редкостный материал, поможет… Предки его, помнится, теми еще делишками известны были… Монеты фальшивые из серебра и платины чеканили… Поможет.



—… Тятя, тятя! Иваныч, который столяр, у фонтана опять деньги обещает.

Мальчишка лет семи, грязный и сопливый, размахивая, словно мельница, руками, вбежал в родную избу и тут же, не переставая кричать, кинулся к соседям.

Самое большее через час все сельцо собралось возле полуразрушенного фонтана.

Мужики кашляли, смолили махоркой, но молчали, набирались солидности.

Наконец один из них, тот, что еще убегающего француза помнит, прокашлялся и будто невзначай проговорил, глядя куда-то в сторону:

— Семен Иванович, люди говорят, что у вас до нас нужда какая-то есть и что якобы вы могли бы…

— Мужики. — Прервал старика столяр, вытаскивая из кармана створку раковины беззубки. Радужная перламутровая сторона ее блеснула в заспанном осеннем солнце. — Я понимаю, что Илья Пророк давно прошел и вода в реках уже холодная, но мне нужны вот такие ракушки. Нужно много, с пару сотен. За целую двойную даю копейку, за половинку — полкопейки. Беру и живых, и дохлых, без разницы, ломаные и треснутые не приносите.

…Среди холмов и глубоких оврагов Дмитровского уезда, прорезанных невесть когда огромными глыбами ледника, извиваясь, словно случайно брошенная веревка, бежит речка Веля. В чистой родниковой воде ее и водятся те самые ракушки-беззубки. Иной раз между больших, размером с мужские ладони, створок находили мелкий, но очень нарядный речной жемчуг. Одно плохо: что даже в разгар лета, в душные июльские ночи, вода в Веле довольно прохладная, а что уж говорить про начало осени. Но именно поэтому столяр и назначил столь высокую по тем временам цену за эти ракушки, створки которых, покрытые волнистым сверкающим перламутром, он решил использовать в своей работе.

— …Завтра в это же время я буду здесь с деньгами. Так что, ребята, ж…

Не успел он закончить, как возле фонтана осталось лишь четверо чумазых ребятишек, в силу своих малых лет не участвующих в гонке за дармовые деньги придурковатого столяра.



Постепенно роза, нарисованная Волковым, поначалу с трудом читаемая среди пересечения множества лишних серых карандашных линий и натянутых поверх пола шелковых ниток, начала обретать более четкие контуры. Резные ломаные ее лепестки расцвели всеми оттенками красного: от нежно-розового цвета утренней зари по снегом засыпанному горизонту до темно-багрового заката, с трудом пробивающегося сквозь осенний пурпур кленовой рощи. Контур каждого лепесточка, каждого зубчатого листочка розы подчеркивала тонкая бронзовая полоса, которую Семен Иванович аккуратно, небольшой деревянной киянкой, забивал в прорезанную канавку толщиной в полторы линии.

Достать нужных размеров бронзовую полосу оказалось очень сложно, но граф Демидов, Павел Николаевич, удивленный требованьем мастерового мужика, сумел достать ее для Владимира Александровича Тыртова через Екатеринбургский монетный двор. Правда, граф потребовал, чтобы на первом же балу, что даст помещик Тыртов, он был бы обязательно приглашен.

Подмастерьев своих Волков работой особо не напрягал, но требовал с них идеального выполнения всех его прихотей. Так, на изготовление одной капельки перламутровой росы, придания ей натуральной овальной формы уходило несколько часов кропотливой работы: сначала вытачивания по рисунку, а затем вклеивания в заранее вырезанный паз.

Мужики противились, матерились сквозь зубы, но столяр, придирчиво проверяя работу подмастерьев, говорил им миролюбиво:

— Я, ребятки, с вами ссориться не буду. Такую красоту, как мы с вами делаем, робить можно только с радостным сердцем, иначе и пытаться не стоило. Но уясните для себя, как Отче Наш: если на росу и мотыльков перламутра не хватит, не обессудьте, вы сами в реку полезете, и мне, откровенно говоря, безразлично, что уже снег вокруг, а повдоль берегов лед мало-помалу встает… Ну а не полезете добровольно, я на вас, мужики, мажордома натравлю… Вот тут-то он отыграется за милую душу. Мы, ребята, ему сейчас как кость в горле, всю его спокойную жизнь поломали. Мало того, что барин нас кормить с барской кухни обязал, так еще баб наших ему, бедолаге, терпеть приходится.

Мастер безжалостно отбрасывал в сторону забракованные раковины и, распевая в голос всем уже надоевшую песню про белую березку, возвращался к своей розе.

Захребетники же, понимая всю его правоту, возвращались к своим напильникам и наждакам.



Раз в неделю, обычно по субботам, к мастеру и его захребетникам с разрешения помещика приезжали их жены.

Привозили мужикам чистую одежду, гостинцы из дома, мыли и парили мужиков в большой просторной помещичьей бане.

Пока перед отъездом бабы мягкими щетками на три раза выметали мельчайшую древесную пыль с незаконченного покамест паркета, мажордом под суровым надзором камердинера укладывал в телегу, ожидающую баб, три одинаковых мешка с мукой, крупой, яйцами и только что зарубленной и ощипанной курицей в каждом.



И вот, в конце декабря, когда Владимир Александрович Тыртов, давший себе слово до окончания работы Волкову своим присутствием не мешать, уже начал, откровенно говоря, тревожиться — успеет до Рождества закончить паркет в зале Семен Иванович или не успеет, — в кабинет постучал мажордом.

— Доброе утро, Ваше Высокоблагородие. Волков к завтрашнему утру затребовал…

Тут дворецкий вынул из кармана штанов бумажонку и по слогам прочитал:

«Три четверти лаку бесцветного приобресть. Лак надобен только Лукутинский, из дорогих, самый дорогой. Кисти свиной щетины разных размеров. Два золотника твореного золота. Пара валенок мягкого войлока».

— Так что, Ваше Высокоблагородие, ехать али как?

— Да, да, конечно. Скажи конюху, чтобы подготовил коляску через полчаса. Лошадей пусть сам выбирает, на свое усмотрение. Нам в Москву до закрытия магазинов успеть нужно…



Две последующие недели над усадьбой стоял тяжелый запах лака.

Семен Иванович решил покрыть готовый паркет способом, который используют мастера федоскинской лаковой миниатюры.

На первый слой мастер использовал лак, в который он добавил немного так называемого твореного золота. Мельчайший золотой порошок, можно сказать пудра, при перемешивании с лаком становится практически незаметной, но на фоне темных пород дерева, при определенном освещении, эти золотые крохи вспыхивают разноцветными звездочками.

Отполировав до зеркального блеска кусками войлока высохший первый слой лака, мастер раз за разом повторял эту операцию, а в последний, шестой слой снова добавил оставшееся твореное золото.



Ну вот и все, ребята…

Устало проговорил мастер Волков и кистью в последний раз извазюкал сверкающие полы зеленой масляной краской — «окись хрома».

— Отполируйте начисто, через два часа я приглашу барина к нам.

Захребетники вздохнули — не то радостно, не то безнадежно — и, погасив окурки в ведре с водой, поплелись к измазанному краской паркету.



Полковник в отставке, Владимир Александрович Тыртов, сидел в кресле-качалке возле окна, курил излюбленные свои сарептские сигары и внимательно читал свежий номер «Московских ведомостей».

— Ну чем порадуешь, мастер? — Увидев столяра и отбросив газету, проговорил он нарочито безразлично. — Сегодня двадцать девятое декабря, одна тысяча восемьсот шестидесятого года от Рождества Христова… До Рождества шестьдесят первого года осталось всего ничего… Или тебе еще чего-нибудь нужно срочно прикупить? Ты говори, мастер, не молчи. Не скромничай.

Старик подошел к полковнику и проговорил ему в тон и тоже со скрытой издевкой:

— Ну, разве что штоф хорошего полугара. Закончили мы, барин. Закончили, Владимир Александрович.

— Закончили?! —

Полковник поднялся с кресла, подошел к двери и, приоткрыв ее, громко крикнул:

— Фома Ильич. Подойди.

После чего подошел к столу, нацедил из графинчика пузатую рюмку шустовского коньяка и выпил, выплеснул в рот, словно самую обыкновенную воду.

— А ведь я, Семен Иванович, уже готовился к самому худшему.

В кабинет вошел камердинер, как всегда серьезен и подтянут.

— Звали, Ваше Высокоблагородие? — Проговорил он, слегка опустив голову.

— Я с мастером иду в зал второго этажа принимать работу. Приготовь штоф полугара, закуску и приходи туда же.

Камердинер распахнул перед хозяином и паркетчиком дверь, а после вышел и сам.



Захребетники, оттирая подсолнечным маслом зеленые от краски руки, не заметили подошедшего полковника.

— А ну ка брысь, посторонитесь, мать вашу етить! — Крикнул он им в нетерпенье и распахнул двери в бальный зал.

При свете шести газовых ламп, установленных на каждой колонне, полы поражали воображение.

Сквозь сверкающее, словно новехонькое зеркало, лаковое покрытие на светлом дубовом паркете лежала большая двухметровая красная роза в окружении переливающихся всеми цветами радуги мотыльков. Роза, шипастый стебель ее, да и резные листья в прожилках казались выплывающими откуда-то из дубового цвета глубины, а мельчайшие искры твореного золота, вспыхивающие словно мельчайшие осколки радуги, только усиливали это ощущение.

От перламутровых капелек росы, горящих на лепестках и листьях розы, казалось, исходит еле уловимый запах свежести, какой бывает ранним-ранним утром на лесной, заросшей иван-чаем поляне.

— Японский городовой! — Вырвалось у подошедшего камердинера, и он в восторге чуть не уронил тяжелый поднос с водкой в зеленого стекла штофе и закусками на блюде.

— Да, да! Именно японский городовой!

Полковник повернулся к старику Волкову и трижды расцеловал его.

— Фома. Фома Ильич. Налейте всем по стакану полугара. Я о подобном и мечтать не мог!

— Наливать всем, Ваше Высокоблагородие? — Поинтересовался камердинер, устанавливая поднос на широком мраморном подоконнике, на пролет ниже бального зала.

— Всем, кроме себя, Фома Ильич. Ты же у нас, как мне кажется, из непьющих? По крайней мере, за те годы, что ты у меня служишь, я тебя подшофе не видел ни разу. И к тому же ты обязан будешь меня вовремя остановить. Завтра у меня с нашим мастером серьезный разговор.

— Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие.

Камердинер наполнил водкой небольшие хрустальные стаканчики в тяжелых бронзовых подстаканниках и снял с блюда с мясными, заранее нарезанными закусками ажурную фарфоровую крышку.



На следующее утро, когда ажиотаж от того, что увидел полковник в зале прошлым вечером, слегка поутих, он пригласил Волкова к себе в кабинет.

Под потолком плавал табачный дым, а перед столяром на подносе стояла стопка водки и десять столбиков из серебряных рублей.

— Похмелитесь, Семен Иванович, и нам с вами нужно серьезно поговорить.

Полковник пододвинул поднос поближе к краю стола.

Волков выпил, прислушался к себе и, вернув стопку на место, проговорил:

— Я вас слушаю, Ваше Высокоблагородие.

— Вот смотри, мастер.

Полковник отложил в пепельницу погасшую сигару и указал рукой на серебро.

— Вот тебе, как я и обещался, сто рублей серебром. Я мог бы рассчитаться с тобой и золотыми червонцами, и Катенькой, государственным кредитным билетом, но боюсь, что с серебром тебе, братец, будет обращаться сподручнее.

Полковник выдвинул ящик стола и достал мешочек светлой замши.

— Вот возьми, Семен Иванов сын, на память о нашем с тобой знакомстве. Как раз под сто рублей шит.

— Премного благодарен, Ваше Высокоблагородие… — Укладывая серебряные рубли в кошелек, проговорил Волков. — Одно не пойму: что вас мучает, барин?

— Тут, братец, одно сплошное не комильфо получается, неприятность, одним словом.

Мне на днях товарищ мой старый, в Санкт-Петербурге, в адмиралтействе служит, письмецо прислал.

И в нем говорится, что Государь-Император наш, Александр Николаевич, намеревается этой зимой, самое позднее весной, указ издать об отмене крепостного права. Одним словом, в скором времени может случиться так, что благодарность моя окажется сплошной профанацией. Потому что, скорее всего, ты согласно этого указа и так свободным станешь. Я пойти на это не хочу и не могу.

Скажи, чем я могу тебя отблагодарить, кроме этих целковых, на мой взгляд, заработанных тобой абсолютно честно? Чем?

Мастер опустился на стул, стоящий чуть поодаль, и, с трудом подбросив мешочек с серебром, проговорил с тоской в голосе:

— Барин вы мой дорогой, вольная-то мне особо и не нужна: детей нет, супруги Бог не дал, на кой ляд мне она одному? Вдове, у которой я на постое, так сказать, проживаю, я ничем не обязан: постель со мной не делит, так, иногда, если уж холодно очень, зато за постой с меня двадцать копеек в месяц дерет… Нет, вольная мне в моем-то возрасте особо и не надобна. «От нее плоду, что от камня меду».

Но просьба у меня к вам, Ваше Высокоблагородие, все-таки есть.

Сходите к батюшке нашему, что в Каменках в настоятелях церкви трудится. Пущай он разрешит мне над могилкой невесты моей крест поставить… Он вам не откажет…

— Договорились, Семен Иванович, будет вам разрешение… И камень на надгробие тоже будет… Отчего-то мне кажется, что и с камнем ты разобраться сможешь… Сейчас езжай покамест в свои Каменки, а в Рождество жду тебя здесь… Жду, Семен Иванович.



Под утро, когда гости Владимира Александровича Тыртова отдали должное поварскому искусству стряпухи Варвары Клыковой, из-за праздничного стола поднялся дородный Михаил Сергеевич Климов, глава Нижегородской городской думы.

— Господа. Хлебосольство штаб-офицера гвардии, полковника Владимира Александровича Тыртова выше всяческих похвал. Но до меня дошли слухи, что, дескать, здесь, в усадьбе, на троицу собирается все высшее общество первопрестольной. Что, мол, сначала предполагается большая псовая охота на кабана, а потом балет с участием приглашенных дам и кавалеров. И что балет якобы будет ставить сам непревзойденный Алексей Богданов. Это правда, Ваше Высокоблагородие?

— Ну, раз слухи о предстоящем балете дошли и до Нижнего Новгорода, значит, правда.

Тыртов отпил из рюмки глоток сладкой мадеры и вышел из-за стола.

— Не желают ли господа размяться после ужина и подняться на второй этаж, посмотреть на зал, где и будет происходить тот самый балет?

— Да, да. Господа желают и даже очень! — Пробасил граф Демидов, Павел Николаевич, в нетерпении отбрасывая салфетку в сторону.

— Ну что ж, — Улыбнулся полковник в любовно подкрученные усы. — Прошу вас всех следовать за мной.



— Да, господа… Дивен рукодел в деле познавается…

Граф Демидов повернулся к полковнику Тыртову.

— И что, на это чудо и в сапогах возможно?

— Сколько угодно, граф. Сколько угодно.

Владимир Александрович улыбнулся и взглядом отыскал главу Нижегородской городской думы Михаила Сергеевича Климова и его супругу.

— Ну а вам, господа, глянется мой паркет или не глянется?

— Что ж нам с вами, дорогой вы наш Владимир Александрович, в остроумии-то состязаться. Уел ваш мастер моих греков, по всем параграфам уел…

Обещание мое я выполню полностью, слово дворянина, но не могли бы вы нам сейчас показать своих мастеров?

— Вы хотели сказать — мастера, Михаил Сергеевич? Он работал один, если не считать двух подсобников, или, как он их называл, захребетников. Но они в основном делали работу грубую, таланта не требующую.

Полковник повернулся, отыскал стоящего в стороне камердинера и шепнул ему, чуть слышно:

— Голубчик, приведите сюда Семена Ивановича…



P.S.

Через два месяца над могилкой невесты столяра Волкова появилось небольшое надгробие: крест из черного лабрадорита, на котором среди синих бензиновых пятен золотом горела надпись:

«Здесь покоится девица Елизавета Торговцева.

Камень установлен ее женихом, Волковым С.И., из крестьян.

Спи спокойно, невеста моя. Скоро мы будем вместе».



P.S.

Усадьба в сельце Горбово в тысяча девятьсот восемнадцатом году была национализирована. В доме поселили рабочих, которые строили коровники и свинарники для молодых коллективных хозяйств в Дмитровском уезде.

В тысяча девятьсот двадцать седьмом году усадьба сгорела. По заключению инспектора Уголовного розыска Сидоркина А.А., пожар произошел по причине возгорания винных паров во время самогоноварения одним из жильцов усадьбы.

Бронзовые полосы или ее остатков на пожарище не обнаружено.