Д. Часть пятая. Глава четвёртая. 5

     Студия опустела не сразу. Сначала погасли мониторы – один за другим, оставляя после себя тёмные провалы экранов, в которых отражались фигуры людей, ещё не осознавших, что эфир подошёл к концу. Потом стихли голоса в наушниках, и режиссёр в своей стеклянной будке медленно снял гарнитуру, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза – он выглядел так, будто только что пробежал марафон, хотя всё это время сидел на месте. Свет софитов всё ещё горел: он лился сверху ровными жёлтыми потоками, освещая пустые кресла, сцену, где несколько минут назад разворачивалась драма, и провода, змеящиеся по полу. Никто не торопился его выключать – казалось, он был единственным напоминанием о том, что здесь только что произошло нечто важное, и вырубить его значило признать, что всё кончено.
     Операторы снимали наушники, вешали их на шею, растирали затёкшие шеи. Кто-то уже курил у служебного входа, выпуская дым в холод ноябрьской ночи. Кто-то переговаривался вполголоса короткими фразами, тонувшими в общем гуле, сотканном из шагов по металлическим трапам, щелчков закрываемых кейсов, шороха одежды, звона стаканов, которые уносили в подсобку. Всё вместе напоминало дыхание огромного механизма, который наконец-то остановился и теперь медленно остывал. В воздухе стоял особый студийный запах – смесь пластика, озона и человеческого пота, – который въедается в стены и не выветривается годами. Где-то в углу мигал красный глазок дежурной камеры – единственной, оставленной в режиме ожидания. Остальные уже погасли, уставившись в пустоту тёмными объективами. Люди расходились нехотя, словно не могли поверить, что всё действительно позади. Кто-то задерживался у мониторов, пересматривая записи, кто-то просто стоял в проходах, бесцельно глядя по сторонам. Им всем нужно было время, чтобы вернуться в обычную жизнь, где нет прямых эфиров, маньяков в кадре, нет этого нечеловеческого напряжения, которое в последний час им довелось испытать. И в этом медленном, почти ленивом движении людей, в этом гаснущем свете, в этих последних звуках угасающего механизма было что-то чуть ли не похоронное – словно студия прощалась не просто с эфиром, а с чем-то гораздо большим, чему ещё не успели подобрать название.
     Джон Драгунов стоял в стороне от этой суеты, у самой стены, где кончался свет и начиналась тень. Кто-то из технического персонала, пробегая мимо, задел его плечом и даже не извинился – не узнал, не заметил, принял за часть декораций, за ещё один предмет мебели, случайно оставленный в проходе. Джон не обиделся. Более того – ему понравилось это странное чувство невидимости, позволявшее остаться наедине со своими мыслями.
     Он сжёг мосты. Он, Иван Драгунов, всю жизнь строивший отношения, налаживавший связи, создававший себе репутацию человека надёжного и предсказуемого, – он только что публично, перед камерами, перед тысячами зрителей, поспособствовал разоблачению человека, который был частью губернаторского окружения. Человека, которого ещё неделю назад сам принимал в своём доме. Теперь же он выступил против Анастаса, а значит, каким бы исчадием ада тот ни был, пошёл против власти. Власть же не прощает малейшего поступления лояльностью – это он знал хорошо. Мосты, которые Драгунов так кропотливо строил, сгорели дотла за несколько минут эфирного времени.
     Но, странное дело, Джон не чувствовал страха. Он чувствовал опустошение – да, оно было, тяжёлое, как похмелье, однако вместе с ним в груди росло что-то другое, чему он пока не мог подобрать названия. Облегчение? Освобождение? Что ж… почему бы и нет? Он всю жизнь играл роль – надёжного, предсказуемого, успешного – и эта роль была столь органичной, что он перестал её замечать, как не замечают собственную тень. А сейчас Джон словно потерял свою тень, остался без неё – и обнаружил вдруг, что жить без тени очень даже возможно. Трудно и непривычно – но возможно.
     Он стоял, прижавшись спиной к прохладной стене, и чувствовал, как постепенно уходит из тела напряжение, которое держало его последние полчаса, – с того самого момента, как он поднял руку и взял слово. Руки слегка дрожали, и он спрятал их в карманы брюк, чтобы никто не заметил. В ушах всё ещё стоял странный звон – или это был просто гул студийной аппаратуры? Драгунов не мог разобрать.
     – Джон?
     Голос прозвучал тихо, почти робко – так Диана никогда к нему не обращалась. Он обернулся. Она стояла в двух шагах от него, и свет дежурных ламп падал на неё сбоку, выхватывая прядь волос, выбившуюся из причёски, край воротника, дрожащие пальцы, сжимающие ремешок сумочки. В её глазах не было того, чего он ожидал – не было упрёка, не было страха, не было даже вопроса «зачем ты это сделал?». В её глазах было удивление, почти детское удивление человека, который вдруг увидел нечто, во что отказывался верить всю жизнь. И ещё что-то другое, в чём Джон не сразу признал уважение. Не то показное уважение, которое она демонстрировала на публике, играя роль примерной жены, а настоящее уважение к мужчине, которого она, кажется, видела впервые за все годы их брака.
     – Ты... – Диана запнулась, подбирая слова, в ней не было привычной светской ловкости – была только растерянность, которую она не умела скрыть. – Ты был… великолепен.
     Она улыбнулась – той самой улыбкой, за которую он когда-то, в незапамятные времена, влюбился в неё: не дежурно-светской, что предназначалась гостям и партнёрам, а настоящей – кривоватой от волнения, с чуть дрогнувшими уголками губ, с лучиками морщин у глаз, которые она так тщательно скрывала под макияжем. И от этой улыбки у Джона внезапно перехватило дыхание.
     Он молчал. Слова сейчас казались лишними, они могли испортить ту тонкую ткань понимания, что неожиданно возникла между ними. Вместо ответа Джон протянул руку – ладонью вверх, открыто, приглашая и ничего не требуя. Диана помедлила секунду. В этой секунде поместилось всё: годы непонимания, холодные ночи в одной постели, вежливые разговоры ни о чём, одиночество вдвоём. А потом она взяла его руку. Не так, как брала на официальных мероприятиях – кончиками пальцев, обозначая принадлежность, но не прикосновение. Она взяла её полностью, вложила свою ладонь в его, и пальцы их переплелись – естественно, будто так было всегда. Джон почувствовал её тепло. Он сжал пальцы Дианы чуть крепче, и она ответила тем же.
     Вокруг всё ещё гудела студия, кто-то что-то говорил, переставлял оборудование, обсуждал рейтинги, но для них ничего этого уже не было. Они стояли у стены, в полумраке, держась за руки, и каждый думал о своём, но думал – впервые за долгие годы – не в одиночестве.


     Александр Домани сидел в своём кресле ведущего, которое после окончания эфира перестало быть подиумом и снова превратилось в простой предмет мебели, и смотрел на потухшие мониторы. Наушники висели на шее, тяжёлые, словно каменные, но снимать их почему-то не хотелось – казалось, стоит сделать это, и связь с только что произошедшим чудом оборвётся навсегда.
     В студии было шумно. К нему уже дважды подходил режиссёр, тряс руку, что-то говорил про рейтинги, про «золотой эфир», про то, что такого не было со времён основания канала. Домани кивал, улыбался нужной улыбкой, отвечал нужными словами – и всё это автоматически, не задумываясь. Где-то глубоко внутри действительно теплилась эйфория, лёгкая и пьянящая, но её накрывал ледяной покров совершенно иного чувства.
     Он был инструментом. Он, Александр Домани, звезда канала, человек, чьё лицо знал весь город, – он был всего лишь инструментом в чужой игре. Игра была гениальной, ставки – колоссальными, результат – ошеломляющим. Но его роль, как он теперь отчётливо понимал, свелась к тому, чтобы вовремя нажимать нужные кнопки. Всё остальное сделали другие. Другие придумали этот эфир, другие расставили фигуры на доске, другие держали в руках нити, заставлявшие плясать кукол.
     Домани машинально сунул руку в карман и нащупал там смятый листок – тот самый, с провокационными вопросами, которые ему передал Смехов перед эфиром. Собственно говоря, вопросы не пригодились. Анастаса раздавили без них – голосом Джона, картиной, появлением Маргариты. Вопросы остались невостребованными, как запасной парашют у лётчика, который так и не прыгнул.
     Саша скомкал листок в кулаке, чувствуя, как бумага впивается в ладонь. Потом разжал пальцы и выбросил смятый комок на пол. Какая-нибудь из уборщиц его подберёт, отправит в мусор, и никогда не узнает, что держала в руках кусочек так и не случившейся истории. Или случившейся – но совсем не так, как он планировал.


     Даниил Замесов не ликовал – он парил над землёй, едва касаясь её подошвами своих модных кроссовок. В руках у него была камера, тёплая, нагревшаяся от долгой работы, и он держал её бережно, как только что родившегося ребёнка, – или только что выигранный в честном бою трофей.
     Он знал, что у него есть тот самый кадр. Когда Анастас обернулся на щелчок затвора и его лицо на мгновение осталось без маски, обнажив растерянность, почти детскую обиду и что-то ещё, чему нет названия, – Даниил нажал на спуск. И теперь этот момент был зафиксирован, пойман, принадлежал только ему одному.
     Он уже видел заголовки, видел своё имя рядом с фотографиями, видел, как его приглашают на столичные каналы, как коллеги, ещё вчера смотревшие скептически, теперь заискивающе заглядывают в глаза. Всё это будет, обязательно будет. Но сейчас, в этот самый момент, ему нужно было другое. Ему нужно было найти Её. Даниил оглядывал студию цепким, охотничьим взглядом, но Маргариты нигде не было. Она исчезла – растворилась, испарилась, подбирай какое хочешь слово. Замесов видел, как она стояла у осветительной фермы, видел, как вышла в свет софитов, чтобы произнести свои последние слова, – а потом, когда всё кончилось, когда внимание зала переключилось на задержанного и оперативников, исчезла. Бесшумно, незаметно, так, как умела только она.
     Даниил попытался пробиться к служебному выходу, но его остановил охранник, потребовавший пропуск. Журналист замялся, засуетился, потерял драгоценные секунды – и когда всё-таки выбежал на улицу, там уже никого не было. Только пустая дорога, редкие прохожие и свет фар.
     Он опоздал. Маргарита ушла.
     Даниил остановился, переводя дыхание, и вдруг подумал, что, возможно, это и есть самый честный финал их знакомства. Она пришла из ниоткуда, сделала своё дело и ушла в никуда, оставив после себя только вопросы, на которые ему не суждено найти ответов. И ещё – фотографии, главные фотографии. Он посмотрел на камеру в своих руках и улыбнулся. Этого достаточно. Да, вполне достаточно.


     Анастаса вели по длинному студийному коридору, освещённому тусклыми лампами дневного света. Денис Смехов держался сзади, оперативники с двух сторон сопровождали задержанного. Наручники на его запястьях поблескивали в этом мертвенном освещении словно дорогие браслеты.
     Сам Анастас, вопреки ожиданиям, не выглядел сломленным. Та растерянность, которую Даниил успел поймать в объектив, исчезла бесследно, уступив место прежней маске – спокойной, почти отстранённой, с лёгкой тенью превосходства во взгляде. Он шёл ровно, не спотыкаясь, не пытаясь заговорить с конвоирами, не оглядываясь по сторонам в поисках сочувствующих лиц. Он словно совершал обычную прогулку – с той лишь разницей, что прогулка эта вела его не в кабинет помощника губернатора и не на званый ужин к Драгуновым, а в камеру предварительного заключения.
     У самого выхода, где коридор упирался в тяжёлую металлическую дверь с табличкой «СЛУЖЕБНЫЙ ВЫХОД. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН», Анастас вдруг остановился. Оперативники дёрнулись, готовые пресечь любое движение, но он даже не пытался сопротивляться – он просто повернул голову и посмотрел прямо на Дениса.
     – Вы поймали не преступника, лейтенант, – сказал он тихо, почти доверительно, словно делился с коллегой важным профессиональным наблюдением. – Вы поймали зеркало.
     Лейтенант промолчал, глядя Анастасу прямо в глаза. В них не было страха, злобы, не было даже насмешки – только холодное, безучастное любопытство исследователя, наблюдающего за реакцией подопытного.
     – И вам не понравится то, что вы в нём увидите, – закончил Анастас и, не дожидаясь ответа, шагнул в распахнутую дверь, за которой ждала машина с тонированными стёклами.
     Дверь захлопнулась. Звуки стихли.
     Денис остался один в пустом коридоре. Слова задержанного оставили под ложечкой какое-то смутно-неприятное чувство, напоминавшее тоску. Хотя, казалось бы, что тут такого? – напомнил он себе, этот маньяк, убийца, это чудовище в человеческом обличье много чего успел уже наговорить. Совсем не обязательно ему верить, не обязательно даже вдумываться в его слова. Но неприятные ощущения не уходили. Они застряли, зацепились за что-то важное и теперь зудели, не давая покоя.
     «Зеркало». При чём тут зеркало? Почему именно зеркало? И что такого неприятного он, Денис Смехов, может в этом зеркале увидеть?


     В белой комнате было тихо, настолько тихо, что я ясно ощущала, как кровь пульсирует в висках – ровно, монотонно, словно метроном, отсчитывающий последние минуты какого-то долгого, но уже ставшего неважным этапа моей жизни.
     Я стояла на пороге и смотрела на пространство, созданное моими руками. Оно получилось именно таким, каким его заказала Маргарита: стерильным, пустым, выкрашенным в матовый белый цвет, который не отражал света, не отбрасывал теней, не давал надежды. Ни единой живой линии, ни единого намёка на уют, на человеческое присутствие. Только лампа на длинном чёрном проводе свисала с потолка, как паук, отбрасывая на пол круг резкого, как бы вырезанного ножом света. А в центре этого круга стоял старенький телевизор с выпуклым чёрно-белым экраном. В детстве такой был у моей бабушки, и тогда он казался окном в другой, широкий мир. Теперь я понимала, что по-настоящему широким мир этот никогда не был. Что ж, ради этого стоило, наверное, повзрослеть.
     «Клетка для вашего демона», – снова вспомнились мне слова Маргариты, смысл которых я не стала тогда уточнять. Не потому, что поняла, скорее потому, что не хотела понимать. Я просто сделала свою работу – лучшую работу в своей жизни, или, по крайней мере, самую совершенную из всех.
     Эфир закончился несколько минут назад, а может быть, и гораздо раньше – я потеряла счёт времени. Всё, что происходило на маленьком экране, казалось одновременно реальным и невероятным, как сон, в котором знаешь, что спишь, но не можешь заставить себя проснуться. Анастас потерял самообладание – разве можно было такое вообразить? А Джон? Представить его в роли бухгалтера, скрупулёзно подводящего итог чужим преступлениям, – ну в каком фантастическом сне такое привидится? А потом из тени вышла Маргарита, и на экране возникла картина, наверное, самая ужасная картина, какую я когда-либо видела. Но ещё ужаснее было лицо Анастаса в тот момент, когда это произошло, – не скажешь даже, какое из его лиц было страшнее, то, нарисованное, или настоящее. Да и какое из них было настоящее?
     И вместе с тем я не чувствовала особой радости от осознания, что всё кончилось, что кошмару последних недель теперь положен предел. Зло рано или поздно исчерпывает себя, тут нет ничего удивительного, и самый хитроумный преступник рано или поздно спотыкается. Что ж, пусть так оно и остаётся впредь, мне же надлежало подумать о себе и своём будущем. Если последний мой заказ здесь выполнен, пора подумать о том, что мне ещё предстоит…
     Я достала телефон. Пальцы не дрожали – это было удивительно, потому что внутри меня всё вибрировало, я словно превратилась в туго натянутую струну. Набрала номер Игоря, услышала его внезапно показавшийся родным голос.
     – Мы уезжаем, – сказала я, даже не поздоровавшись. – Сегодня же, не откладывая.
     На том конце провода повисла тишина, и я успела подумать, не поколеблют ли сомнения Игоря моей решимости. Что если он скажет: «Даша, ты с ума сошла», или «Давай подумаем», или даже просто «Куда?»? Объяснять, спорить, доказывать свою правоту… нет, я не чувствовала в себе достаточно душевных сил, чтобы заниматься этим сейчас. Конечно, в итоге мои доводы всё равно бы пересилили, и Игорь бы сдался под их напором, но… как же мне этого не хотелось!
     Однако в его голосе, когда он ответил, не было привычной неуверенности, привычных сомнений, не было детского «а ты уверена?», которое бесило меня всё эти годы. Зато была твёрдость, спокойствие и что-то ещё, чему я не сразу смогла дать название:
     – Хорошо, я готов.
     Я закрыла глаза. Эти два слова – такие простые, такие невозможные для него раньше – значили для меня больше, чем любые признания в любви, больше, чем все подарки, больше, чем годы совместной жизни, которые я считала временем компромиссов и разочарований. Он был готов, он не спрашивал зачем, не предлагал подождать, подумать, взвесить. Он просто был готов ехать со мной куда угодно. И в тот момент я была бесконечно благодарна Игорю за эту взрослую, такую новую готовность.
     Я нажала отбой и в последний раз окинула взглядом белую комнату. Моя работа здесь была закончена. Я смотрела на стены, на пол, на лампу, на телевизор, который всё ещё что-то показывал, – и понимала, что клетка, сооружённая мною здесь, предназначалась для другой меня, для старой, уже прожитой меня, для дизайнера, которая старалась заполнить внутреннюю пустоту внешними и чужими интерьерами, которая втайне надеялась, что, если создать красоту вокруг, в душе всё тоже встанет на свои места.
     Я шагнула к выключателю. Палец замер на холодной выпуклости пластика – я чувствовала каждую его шероховатость, каждую пылинку, прилипшую к поверхности. Всё очень просто: надо нажать на эту маленькую кнопку, и белая комната исчезнет в темноте, станет тем, чем была всегда – небытием.
     Щелчок. Тьма объяла меня – густая, тёплая, почти что ласковая. Я постояла в ней несколько секунд, привыкая, и вдруг поняла, что не испытываю никакого страха. Если в темноте ничего нет, если она – просто пустота, то чего, собственно, бояться?
     Я вышла, прикрыв за собой дверь.